ХИММЕЛЬСТРАНД.

     – Тогда спи один. Лежи и дергайся, пока не рассветет. Как я, к примеру. Только склонности-то здесь при чем?
     Они замолчали. Тишину нарушало разве что тиканье старинных часов в гостиной да скрип стульев, когда тот или другой меняли позу.
     – А дети? – спросил Леннарт после долгой паузы.
     – Дети поймут, – с неожиданной уверенностью сказал Улоф. – Что – дети? Поймут дети.
     Когда вернулись Анте и Гунилла и отцы объяснили им, как и что, посыпались вопросы, но вопросы чисто практические – как они теперь будут размещаться. Дом Леннарта был побольше, в нем была гостевая комната, в которой почти никогда никто не жил, – ее отдали Анте. Тот не возражал – комната была и больше, и лучше старой.
     Если у детей и были сомнения насчет характера отцовских отношений, они держали их при себе. А самое главное – новый ночной порядок пришелся всем по вкусу. Анте и Гунилла и так хорошо ладили, а теперь их было просто водой не разлить – лучшие друзья.
     Леннарт и Улоф не могли нарадоваться. Оба помолодели. Постепенно решились спать не в верхней одежде, а в трусах и ночных рубашках. И только спустя почти год их руки случайно встретились, и они пришли к выводу, что засыпать, держа друг друга за руки, еще лучше, хотя лучше, казалось бы, некуда.
     Дальше этого дело не заходило. Так бы оно и продолжалось, и только кислотный дождь, только угроза быстрой и неизбежной смерти подтолкнула их к такому неожиданному и пугающему шагу в неизвестное.
     Вместе, но не совсем близко, не бок о бок, фермеры пошли проверять свои плантации – результат оказался именно таким, какого они и ожидали: все уничтожил дождь. Ни листочка, ни стебля, ни побега – ничего. Все, что осталось, – пятно черной, точно выжженной земли.
     – А трава... – сказал Улоф и вытер ноги о по-прежнему зеленый травяной ковер.
     – Да... лучше не говорить.
     – Думаешь, про то, чего не понимаешь, и говорить не стоит?
     Леннарт вздохнул.
     – Если есть что сказать. Насчет травы. Это я насчет травы.    
     – Эта трава... думаю, эта трава приспособилась здесь расти. То есть к местным условиям.
     – Как это? Что ты имеешь в виду?    
     – Ничего я не имею в виду. Только то, что сказал. Что сказал – то и имею в виду! – Улоф даже слегка повысил голос. – Приспособилась к местным условиям. Все, что не приспособилось, – пиши пропало.
     Они подошли к месту, где стоял кемпер Дональда. От складного стула остался лишь ржавый скелет, а импрегнированные доски пола превратились в темную зеленоватую кашицу.
     Леннарт осторожно потрогал ее кончиком сапога.
     – Из этого башню не построишь.
     – Нет. Не построишь. Но я не особенно верю в эту затею с телефоном.
     – Да и я тоже. Но неплохо бы. Домой позвонить, к примеру.
     – Кто говорит – еще как неплохо.
     Неловкость почти прошла. Они оба это почувствовали, одновременно глянули друг на друга и неуверенно улыбнулись.
     – Слушай, Леннарт...
     – Не сейчас. Потом. Выберем время. Надо бы...
     – Привыкнуть к мысли, что ли?
     – Ну да. Точно. Приблизительно так.
     Они огляделись. Магический круг на перекрестке исчез, и все вернулись к обычным занятиям – если какие-то занятия в этом месте можно назвать обычными. Карина обследует бак для воды, Петер вытаскивает из вагончика испорченные вещи. Дональд и Майвор уже в машине – сейчас поедут.
     Вполне мирные занятия, как будто временная опасность миновала, кризис преодолен и психически переработан. Но только внешне. Лица людей, жесты, даже голоса изменились после того, как им пришлось заглянуть в глаза неизбежной смерти. Делают вид, что чем-то заняты, потому что сознание их отравлено мыслью: они обречены. Еще один такой дождь – и от человека, как от неведомого Эрика, останется только пара предметов из кислотоустойчивых драгоценных металлов. День, два, может быть, даже неделя – но смерть неотвратима. Раньше или позже.

* * *

     Зуд в руках невыносим. Настолько невыносим, что даже внезапно возникшее мучительное, но хорошо знакомое чувство голода Изабелла приняла как облегчение. Она выбралась из ямки с золой и пошла к киоску. С каждым шагом от ног вздымалось облачко пепла. Невесть откуда взявшиеся комары норовили сесть на потный лоб.
     О, проклятье...
     Она должна была раствориться, сгореть, очиститься и умереть. А тут... Вонь от туалетов такая, что к горлу подступил комок и она задержала дыхание, чтобы не вырвало. Едва преодолевая отвращение, подошла к киоску. Парень за прилавком – лет восемнадцати, физиономия воспаленная от бесчисленных угрей.
     Изабелла выпрямила спину, слегка выпятила грудь.
     – Шоколад есть?
     Парень покосился на нее, покачал головой и отвел глаза. Изабелла незаметно глянула вниз – соски напряглись, зазывно проступают сквозь тонкую ткань блузки. Этот прыщавый юнец должен бы онеметь от восторга, а он даже не хочет на нее смотреть. Мало того – повернулся и начал что-то там переставлять на полках.
     Еще на подходе она заметила на прилавке коробку с шоколадными вафлями. Огляделась, прихватила пару и пошла прочь от киоска, на ходу разворачивая яркую обертку. Откусила кусочек и стала жевать. Знакомый вафельный хруст, но у шоколада вкус пепла. Откусила кусок побольше, провела языком во рту – отвратительный вкус только усилился.
     Она вспотела, начали дрожать руки.
     Двое пожилых людей за раскладным столом возились с рыболовными снастями. На столе разложены поплавки, грузила, лески. Отдельно на стуле – перемет. К дереву прислонены три бамбуковых удилища. Изабелла, преодолевая зуд в руках, подошла поближе.
     – Привет, ребята.
     Рыбаки нестройно кивнули, но даже не подняли глаз. Один вязал замысловатые узлы на крючках перемета, другой пассатижами крепил на леске грузило.
     Ты самая красивая женщина из всех, что я видел. Сколько мужчин говорили ей эту фразу? Пять? Семь? Десять? А тут сидят три половозрелых мужика, они должны были бы пасть к ее ногам, а они даже не посмотрели. Изабелла стащила с себя блузку, сняла трусы, бросила белье к ним на стол.
     – Вы что, не видите? Посмотрите на меня, сволочи!
     Один из дядек аккуратно отложил в сторону трусы, приземлившиеся на банку с червями, и продолжил возиться с переметом.
     Ее терзал голод. В голове шумело.
     От стола шли две тропинки. Изабелла выбрала правую, ту, что ведет в лес, и пошла, яростно скобля остатками ногтей предплечья – зуд стал таким невыносимым, что она побежала.
     Раны начали кровить. Тропинка узкая, сучья и ветки то и дело вонзались в ее голое тело, и наконец-то начало понемногу отпускать ощущение нереальности происходящего. Сучья колючи и реальны. Она раскинула руки в стороны – пусть в тело вонзается все острое и колючее... и боль стала такой сильной, что смыла все остальные чувства. Под напором этой боли исчезло все – отчаяние, растерянность, тоска. Осталась только боль.
     Оказывается, она не одна. Вместе с ней бегут, жалобно крича, еще пятеро. Она замедлила бег, повинуясь импульсу бежать вместе с ними, попасть в такт. И тоже начала кричать. Это был мучительный рев плоти, сожженных мышц и нервов, все тело превратилось в тугой узел боли, не дающей никакой надежды на избавление.
     И голос той, что когда-то была Изабеллой, слился с голосами других в неумолчной, никогда не прекращающейся жалобе, в душераздирающей песне о жизни, о боли, о голоде, о вечном движении в никуда.

* * *

     У Дональда за последние часы то и дело менялось настроение. Не то чтобы от плохого к хорошему – нет, главным образом различные оттенки недовольства, злобы и даже ярости. Он смотрел на свою машину и выглядел совершенно убитым.
     Мыть свой джип Дональд не доверял никому. Сам мыл, полировал, натирал воском. Никогда он не бывал таким счастливым, как когда возвращался из гаража, проведя пару часов с куском саамской замши в одной руке и флаконом с воском Turtle в другой. Машина сверкала, как горное озеро в лучах закатного солнца. Он часто небрежничал с бритьем, не замечал крошек в углу рта, но машину содержал в такой чистоте, что впору накрывать шведский стол на капоте.
     Никакая саамская и никакая другая, самая волшебная замша в мире не поможет. От лака остались липкие грязные потеки. Акриловые рассеиватели фар и мигалок расплавились и превратились в бесформенные комки.
     Но это даже не самое худшее. Если металл обшивки кое-как устоял, то плексигласовый панорамный люк совершенно расползся, и кислота проникла в салон. Оплетка руля висела клочьями, кнопки и регуляторы выглядели как оплывшие, до основания догоревшие свечки, а дорогая кожаная обивка вся в отвратительных черных дырах. Майвор даже показалось, что на глазах у Дональда появились слезы.
     Но он перенес удар. Открыл дверцу, не без труда нашел место на сиденье, где бы он не проваливался в поролоновые кратеры, и потянулся к замку зажигания.
     Майвор скрестила за спиной средний и указательный пальцы.
     Только бы не завелась, только бы не завелась... Но куда там... жизненно важные органы джипа, очевидно, остались неповрежденными. Стартер коротко хрюкнул, и мотор взревел с первого поворота ключа.
     Майвор покорно, но тоже не без возни, устроилась на пассажирском сиденье и нехотя захлопнула за собой дверцу.
     От кнопки рычага передач почти ничего не осталось. Дональд с усилием воткнул первую передачу. В коробке что-то хрустнуло, но машина двинулась с места. На траве виден черный тормозной след. Дональд притормозил, прикинул и двинулся в направлении этого следа.
     – Дональд... все в порядке? Как ты себя чувствуешь?
     – Со мной все в порядке. Жить-то где-то надо...
     Говорит куда спокойней, чем когда вернулся в лагерь, сомнений нет. Может, этот дождь все-таки привел его в чувство?
     – И что ты обо все этом думаешь? Что мы можем сделать?
     По зеленому полю, чуть впереди, шел Уилл Локхарт, человек из Ларами. Ему, похоже, еще хуже, чем в фильме, когда его протащили через костер и изрезали руку. Дональд тоже его увидел. Глаза его сузились, и он прибавил газ.
     – Не стоит его давить, – сказала Майвор на всякий случай. Дональду может взбрести в голову все что угодно. – Никто не знает, чем это кончится.
     Дональд пробурчал что-то, но повернул руль и проехал мимо. Майвор оглянулась.
     Уилл Локхарт выглядел так, будто уже несколько недель бродил по пустыне в поисках воды, но так и не нашел. Глаза провалились, кожа сморщилась и пожелтела. Похудел настолько, что револьверный пояс вот-вот соскользнет. Вид такой, что цель у него осталась только одна – не опоздать на собственные похороны.
     У Майвор навернулись слезы. Ее мечта, герой ее ночных грез, выглядел жалко и непривлекательно.
     Что с нами делает это место... и что мы можем с ним сделать?
     – Мы осуждены... – сказал Дональд. – Остается только примириться.
     – Осуждены? Как это осуждены? С чего бы это вдруг мы осуждены?
     – Это, кажется, по твоей части, – криво усмехнулся Дональд. – Грехи и возмездие. Может, ты расскажешь, почему мы здесь оказались? Что там на этот счет в Библии? Валяй рассказывай.
     – Дональд... кончай.
     – С чего бы это? Мне интересно. Ты же чуть что хватаешься за Библию. Что-то же там должно быть насчет таких историй.
     Дональд угадал – Майвор и в самом дел пыталась найти в Писании что-то подобное. Моисей в пустыне, страдания Иова. Геенна огненная. Иоанн Богослов. Аналогий слишком много, и истолковать их невозможно.
     Но дело даже не в этом.
     – Библия к этому не имеет отношения, – сказала она твердо.
     Дональд прыснул.
     – Вот как? Не имеет отношения? Мы вляпались черт знает в какое дерьмо, и уж где-где, а тут-то твои сказки наверняка имеют какое-то значение. Дома ты поминаешь Иисуса по любому поводу. Схимичил я маленько со счетами – Иисус. Иисус со счетами не химичил. А здесь, когда и вправду... с тобой со смеху помрешь, Майвор.
     – Еще раз. Библия к этому отношения не имеет. Здесь Библия не действует.
     Даже если бы она захотела, все равно не смогла бы объяснить Дональду. Ей открылась истина: для этого места нет определения ни на земле, ни на небе – нигде. Здесь не действуют никакие правила и не помогают никакие молитвы.
     Это внезапное понимание сначала привело ее в шок, а потом пришло равнодушное спокойствие. Она начала привыкать, и на удивление быстро. Не такая уж большая разница, обратная сторона той же монеты. Она прожила всю жизнь в компании эфирных созданий из Библии, невидимых ангелов, а за ними неусыпно следило недремлющее око Господа.
     А полное отсутствие всего этого... что ж, в этом тоже есть своего рода совершенство, так же как полный мрак в каком-то смысле то же самое, что ос               лепительный свет. Негатив убытия у у ф. Понять это почти невозможно, а объяснить еще трудней.
     Дональд продолжал свои издевки, но Майвор молчала. Через несколько минут они а с№ на горизонте свой кемпер. Дональд хлопнул себя по ляжке.
     – Вот так, Майвор! Скоро опять возьмешься за свои булочки.
     Но в тоне его не было ни единой ноты дружелюбия.

* * *

     Один матрас совершенно испорчен. Петер попытался его поднять, и он развалился на куски. Собрал и отнес за вагончик. Второй тоже поврежден, но, если перевернуть, можно спать.
     Для меня и для Молли. Когда придет время спать.
     Он прервался и посмотрел на Молли. Она забралась на разделочный стол. Сидит и смотрит. Петер вдруг понял, что не в силах размышлять и тем более предвидеть будущее. Только в коротких сегментах:
     Переверни матрас. Посмотри с другой стороны.
     На этом будущее кончилось. Он сел на матрас.
     Для меня и для Молли. Когда придет время поспать.
     Даже такая простенькая мысль представляется не по чину фундаментальной и даже дерзкой. Необозримо далекое будущее, когда можно будет лечь в постель и продолжать существовать. Спать. С Молли.
     – Молли? Почему на тебя не действует дождь?
     Молли провела ладошкой по липу. Розовые полоски все еще видны.
     – Почему не действует? Мне было больно.
     – Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.
     Молли прикусила нижнюю губу и обвела блуждающим взглядом кемпер. Взгляд ее на секунду задержался на продырявленной крыше. Потом посмотрела на дверь. Петер не мог припомнить случай, когда Молли выглядела настолько растерянной.
     – Я не знаю, кто я...
     – Что? Ты не знаешь, где ты или кто ты?
     – Я не знаю, кто я...
     – Ты разве забыла? Ты – бурдюк крови под видом девочки.
     Молли покачала головой.
     – А может быть, и нет. Не знаю... я, наверное, ошиблась.
     – Не понимаю.
     Наступила долгая пауза. Петер ждал. Он просто не знал, что спрашивать.
     – Нет... я что-то другое. Я еще совсем маленькой была... Я как эти... как Белые.
     – Какие Белые?
     – Те, что здесь были. Я их и в туннеле видела. И стала как они.
     – Молли... я не понимаю, о чем ты. Я никаких Белых тут не видел. И какой еще туннель?
     Впервые за все время Молли посмотрела ему в глаза, и он поразился: взгляд ее был полон совершенно недетской печали.
     – Я знаю, что ты видишь, – сказала она. – А ты не знаешь, что вижу я.
     Она отвела взгляд. Молли посмотрела на открытую дверь и мотнула головой.    
     – Мама теперь такая, как они.
     По кишкам пополз слизистый, отвратительный страх. Петер вовсе не был уверен, что хочет продолжать этот разговор. Но преодолел себя, погладил живот, точно стараясь успокоить и умилостивить ужас, показать, что ничего такого – обычная кишечная колика.
     – Как кто? Какие они?
     – Те, которые едят таких, как я. Я не знала, что они существуют. Это очень страшно.
     Петер встал, не отпуская руку от живота. В кишках все бурлило, точно какой-то рассерженный зверек старался выбраться наружу. Он подошел к Молли.
     – Девочка моя любимая... – Он погладил ее по ножке. Молли скривила губы в усмешке, точно он сказал какую-то глупость или неудачно пошутил. – Я и в самом деле не понимаю, о чем ты... Как ты сказала? «Я знаю, что ты видишь». Что ты имела в виду?
     Петер посмотрел на ее головку – когда-то он ее гладил и чувствовал под пальцами родничок, лоскут прочной кожи, прикрывающий мозг, – мозг, ставший для него неразрешимой и страшной загадкой. Его было охватило чувство отцовской нежности, но Молли посмотрела на него внимательно, и его начала бить дрожь.
     Зверек в животе выпустил когти и начал рвать кишки. Лицо Молли внезапно изменилось. За ним и сквозь него начало проступать другое лицо, как при двойной экспозиции. Лицо его отца. Ее ярко-синие глаза смотрели на него ласково и невинно, но за ними пряталась другая пара глаз, карих, почти черных, сощуренных в припадке бешенства. Молли открыла свой ротик, который в то же время был ртом его отца, и раздельно произнесла:
     – Даже Иисус побрезговал бы твоей вонючей дыркой.
     Солнечное сплетение прошила болезненная судорога. Петер согнулся вдвое, сжал, как мог, ягодицы и рванул дверь в туалет. Еле успел спустить брюки, и его пронесло. Он зажал рот рукой, чтобы ко всему еще и не вырвало.
     Даже Иисус побрезговал бы твоей вонючей дыркой.
     Эти слова впечатались в память навсегда. Тот вечер, когда отец чуть не убил маму. Он никогда не рассказывал об этом даже Изабелле, не говоря уж о Молли. Он никогда и никому об этом не рассказывал.
     Петер глубоко вдохнул носом, и от чудовищного зловония его опять чуть не вырвало.
     Даже Иисус...
     В дверь постучали. Тошнота сменилась паникой. За дверью стоит отец. С молотком в руках. И на этот раз его ничто не остановит, у него даже нет распятия, чтобы остановить последний, смертельный замах. И даже если бы было, здесь оно не имеет силы, потому что поле бесконечно. Потому что Бога здесь нет.
     Петер вспомнил маленькое тельце, комочек пронзительного тепла, он вспомнил крольчонка Диего, которого Бог забрал к себе, вспомнил все удары, все горести жизни – и конечно же, жизнь эта так и должна закончиться. В вонючем сортире и в собственной блевотине...
     – Папа? – голос Молли за дверью.
     Петер проглотил слюну и выдохнул. Молли говорила, как всегда. Тонкий детский голосок, никаких рыкающих отцовских обертонов.
     – Папа, я не виновата. Мама оставила меня в туннеле. Почему она это сделала?
     Оказывается, можно дышать ртом, тогда рвотные позывы не так мучительны. Он глубоко вдохнул. Несколько раз. Подтерся. Встал – весь унитаз забрызган изнутри светло-коричневой жижей.
     Вода. Надо беречь воду.
     За каким чертом ее беречь? Он нажал на кнопку, но ничего не произошло. Бак с водой уцелел во время дождя, но воды нет. Вода кончилась. Что ж... еще одна приятная новость, в дополнение ко всему остальному.
     Он закрыл крышку и вышел из туалета.
     Молли сморщила носик. Петер поспешил закрыть дверь.
     – Какой туннель?
     – Где мы раньше жили. Когда я была маленькая.
     – Брункебергский туннель?
     – Я не знаю, как он называется.
     – Изабелла оставила тебя в Брункебергском туннеле?
     – Да. Надолго. Там было темно. Я не понимаю.
     Петер устал качать головой.
     – И я не понимаю.
     Молли осмотрелась, словно видела кемпер впервые, и сжала губы в узенькую ленточку.
     – Мы должны выкинуть мамины вещи.
     Петер не видел причин протестовать. Молли пооткрывала все ящики гардероба, собрала одежду Изабеллы и бросила на разделочный стол.
     Он, совершенно обессиленный кишечным взрывом, тяжело опустился на кровать и равнодушно наблюдал, как Молли достает откуда-то лохмотья модных журналов, как двумя пальцами берет оплывший под дождем лэптоп и швыряет его в мойку. Все это она проделала с брезгливостью и скрытым раздражением, как квартиросдатчица, прибирающая за насвинячившим постояльцем.
     – Так лучше?
     Молли покачала головой и показала на ящик под кроватью, с той стороны, где спала Изабелла.
     – Это тоже.
     Петер вытащил ящик – он был под матрацем и не пострадал от дождя.
     Молли вывалила содержимое на пол. В основном видеодиски «ужастиков» – «Макабр», «Подопытная свинка», «Сербский фильм». Еще какие-то глянцевые журналы. Косметика, конфетные обертки, рекламная брошюра люкс-отеля в Дубае.
     И маленькая шкатулка.
     – А это что?
          – Не знаю, – Петер пожал плечами. – Никогда раньше не видел.
     Коробочка величиной с кубик Рубика. Черное дерево с золотым или под золото замысловатым орнаментом. Петер не настолько знаком с подробностями, чтобы определить, антиквариат это или рекламная подделка. Скорее антиквариат – на это указывает сложный и искусно выполненный механизм замка. Молли потрогала пальцем изящную задвижку, кнопку под ней и два крючочка. Глаза ее блеснули.
     – Это мамина тайна.
     Хотя Петер исчерпал все свои эмоциональные резервы, он почувствовал укол любопытства – и что будет, если нажать на кнопку? Что там, в этой шкатулке?
     Пока он гадал, Молли, удерживая кнопку, отодвинула задвижку и открыла коробочку.
     Петеру не было видно содержимое шкатулки, зато он видел, как среагировала Молли на «мамину тайну» – по щекам ее потекли самые обычные детские слезы. Петер нагнулся, чтобы рассмотреть содержимое, но Молли со стуком захлопнула шкатулку, вытерла слезы и зло посмотрела на отца. Издала звук, похожий на короткий лай маленькой собачонки, не столько передала, сколько швырнула коробку Петеру, бросилась к двери и выскочила из вагончика.
     Надо было бы побежать за ней, но у Петера не было ни сил, ни желания. Он привстал было, но тут же опустился на матрас и открыл шкатулку.
     Шкатулка была пуста.
     Петер с трудом расправил затекшую спину и закрыл глаза.

* * *

     – Стефан, надо промыть спину.
     – Да, но вода...
     – Вода у нас есть.
     – В ограниченном количестве.
     – Кончай. Иди сюда.
     Стефан расстегнул пуговицы на сорочке. Малейшее движение причиняло боль, но он испытал и облегчение – опасения, что ткань рубашки сплавилась с кожей, не подтвердились.
     Он начал осторожно, морщась и вскрикивая, стягивать рубашку.
     – Папа, не надо! – Эмиль закрыл ладошками глаза и затряс головой.
     Значит, вид у него жутковатый.
     Стефан попробовал присесть на табуретку, но это причинило такую боль, что он сразу встал.
     – Снимай все, – распорядилась Карина. – Надо промыть все тело.
     Она налила воду в кувшин.
     Стефан начал расстегивать брюки, и тут Эмиль не выдержал. Он схватил рысенка и пошел к двери.
     – Никуда не уходи, – Карина нахмурилась. – Держись поблизости.
     – Папа... спасибо, что ты спас моих зверей.
     Карина посмотрела на спину Стефана и вздохнула.
     – Так скверно? – спросил он.
     – Я не знаю... откуда мне знать. Но боль наверняка адская. Давай попробуем, может, будет легче.
     Должно быть, чувствительные рецепторы на спине сожжены, потому что Стефан ничего не почувствовал, кроме небольшой смены температуры.
     – Так лучше?
     – Да... намного.
     – Надо промыть как следует. Сколько воды в баке? Двести литров?
     – Что ты видела?
     Карина замерла с кувшином в руке.
     – Где? Что ты имеешь в виду?
     – Когда ты смотрела на этих... четверых. Ты тогда сказала, что это долгая история. Я хочу послушать. Время у нас есть.
     Карина двинулась к Стефану и начала поливать его спину, ягодицы, бедра.
     – Это была другая жизнь... она к нам не имеет отношения.
     Стефан подождал, пока она опорожнит кувшин. Карина опять двинулась к крану, но он крепко взял ее за руку.
     – Карина... В этом месте я понял одну вещь. Не знать друг друга очень опасно. Опасно не понимать, о чем думают другие. Какой груз несут за спиной.
     Карина вырвалась и пошла наполнять кувшин. Промолчала, но Стефан подметил, что слова его произвели на нее впечатление.
     – Я ведь почти ничего о тебе не знаю... Восемь лет прошло между той танцплощадкой и нашей новой встречей. Восемь лет, Карина! Восемь лет твоей жизни, а я ничего про них не знаю. Эмиль убежал, и я могу тебе сказать... да ты и сама наверняка так думаешь. Мы, скорее всего, отсюда не выберемся. И я считаю вот что: мы не знаем друг друга, и это только увеличивает опасность. Может, самое время?
     Карина слушала так внимательно, что вода начала переливаться за край кувшина. Она повернула кран и посмотрела на него так, что он понял: дошло.
     – А ты его помнишь? Этот вечер на танцплощадке?
     – Еще бы. Внезапно исполнилась мечта... Разве можно забыть такое?
     Называлось это так: диско. Раньше были просто танцы у причала, а в те годы стало называться диско. Танцы у причала потому, что площадка была оборудована и молодежь развлекала местная группа «Соленые парни», а потом – диско.
     Карина и ее городские приятели произносили это слово с иронией: «Ну что, махнем вечерком на диско?» И шли, конечно, потому что, кроме диско, идти было некуда.
     Мать Карины умерла полгода назад, и отец погрузился в глубочайшую депрессию. Помимо всего прочего, забыл аннулировать контракт на аренду летнего домика, а весной было уже поздно. Поскольку платить все равно надо, они летом поехали на архипелаг.
     И это было ошибкой. Каждый угол в доме, каждый кустик в саду был пропитан памятью о детстве, о любви, о маме, о светлых летних ночах. Карина и ее отец блуждали среди этих воспоминаний, как привидения. Ни он, ни она были не в силах вернуться к настоящему, попытаться заняться чем-то – тем, что называется просто, но чудовищно сложно в своей почти абсолютной неисполнимости: начать жизнь заново.
     Карина ничего не делала, спала целыми днями.
     Дома, в городе, она уже кое с кем познакомилась – новые приятели были старше и не имели никаких жизненных иллюзий. А здесь, в деревне, ее окружали друзья детства, и она среди них была признанным лидером. Если уж Карина решила пойти на деревенские танцульки, значит, все нормально, ничего зазорного в этом нет.
     Начали с «ведьминой смеси»[29]. Слушали «Др. Альбан» и помирали со смеху. В пол-одиннадцатого явились на танцплощадку. Басовые удары Living in the prayer плыли над морем, и казалось, именно они нагоняют морщины на зеркальную поверхность залива. Несколько пар за тридцать танцевали, а у ограды сидел Стефан с банкой фанты в руке.
     – Гляди, парень из магазина, – удивилась Камилла. – Держу пари, что у него в банке именно фанта.
     Наверняка права, подумала тогда Карина. На Стефане были неприлично новые темно-синие джинсы и красная рубашка в мелкую клеточку, застегнутая почти под горло. В больших очках отражались дискотечные лампы, почему-то мигающие не в такт музыке.
     – Кто-нибудь видит симпатичных? – спросила Черстин.
     Карина пожала плечами.
     – Симпатичных нет, а уроды есть, – Йенни кивнула в сторону Стефана.
     – А что я буду иметь, если его сниму? – спросила Карина, сама не зная, что на нее нашло.
     – Тысячу спенн!
     – Десять тысяч! – крикнул кто-то под общий хохот.
     Когда подруги поняли, что Карина не шутит, перешли к более реальным суммам. По пятьдесят крон на каждую – сто пятьдесят. Карина потребовала двести, и девушки согласились.
     После смерти матери финансовые дела у Карины с отцом шли из рук вон плохо. Ей ополовинили пособие на образование, и двести крон для нее были деньгами. Естественно, подруги про это не знали. Все они были из обеспеченных семей и не сомневались, что Карина затеяла всю игру ради шутки.
     Карина протолкнулась к Стефану.
     – Привет! Что пьем?
     Стефан молча протянул ей банку. К ее удивлению, у фанты оказался сильный привкус рома.
     – А покрепче ничего нет? – спросила она, возвращая банку.
     – Почему нет? Есть.
     – Угостишь?
     Стефан пожал плечами. Все шло даже лучше, чем она могла предположить. Он встал, и она пошла за ним, провожаемая восхищенными взглядами подруг.
     У Стефана оказался тайник под полусгнившей деревянной плоскодонкой, лежавшей на берегу с незапамятных времен. Карина помнила эту развалину с раннего детства.
     Стефан нагнулся и достал наполовину пустую бутылку «Бакарди».
     Карина свистнула.
     – Неплохо... и ты что, решил все это выпить сам?
     – Почему? Этого хватит надолго.
     – Погоди-ка, – Карина засмеялась. – У тебя, значит, припрятан пузырь рома, и ты из него помаленьку отхлебываешь?
     – Когда есть повод.
     – Ну ты даешь... Это только взрослые так делают.
     – Да?

^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^6

[29] Своеобразный подростковый коктейль, приготовляемый путем отливания из домашних бутылок незаметного для родителей количества алкоголя – вина, джина, виски, водки, пива и т. д.