28: Искупление
Спустя год после покушения жизнь Эмили обрела новое, призрачное подобие нормальности. Она была все так же заперта в особняке, но ее тюрьма обрела черты дома. Она знала каждый уголок сада, каждую скрипящую половицу в коридорах. Охрана, когда-то вызывавшая леденящий ужас, стала привычным фоном, а некоторые из охранников, особенно те, кто был свидетелем той ночи, смотрели на нее с немым уважением.
Чонгук… Чонгук менялся. Медленно, почти незаметно, как ледник, сдвигающийся с места. Он все так же был боссом, чье слово значило жизнь или смерть. Но дома, с ней и Ханом, он снимал эту маску.
Он научился играть с сыном. Не как отец, готовящий наследника к суровой жизни, а просто как отец. Он мог ползать с ним по ковру, строить башни из кубиков, которые Хан с восторгом рушил. Он смеялся. Тихим, низким смехом, который Эмили слышала все чаще. И каждый раз этот звук отзывался в ее сердце теплой, трепетной волной.
Однажды ночью, когда они лежали в постели, Эмили, осмелев, задала вопрос, который жгло ее изнутри.
— Почему? — прошептала она в темноту. — Почему ты оставил меня себе тогда? Ты мог отдать меня своим людям, избавиться от меня… Почему ты этого не сделал?
Чонгук не ответил сразу. Он лежал на спине, глядя в потолок.
— Я видел в тебе слабость, — наконец сказал он, его голос был ровным, без эмоций. — Хрупкость. Я думал, что смогу сломать тебя, перекроить под себя, как я делал со всем в своей жизни. Ты была вызовом.
Он повернулся на бок, чтобы посмотреть на нее. В лунном свете его черты казались менее резкими.
— Но ты не сломалась. Ты гнулась, но не ломалась. Даже когда ненавидела меня, в тебе была какая-то… упрямая искра жизни. И когда Хосок доложил, что тебя по ошибке похитили… что-то во мне просто отказалось отдавать тебя. Я почувствовал, что ты должна принадлежать мне. Только мне.
Он помолчал, его рука потянулась к ее волосам, запутывая прядь в пальцах.
— А потом… потом я чуть не потерял тебя. И понял, что сломал бы не только тебя. Я сломал бы что-то и в себе.
Эмили слушала, затаив дыхание. Это было не оправдание. Это было признание. Признание в его одержимости, в его эгоизме, но и в том, что даже в самом начале в ней было для него нечто большее, чем просто объект.
— Я не прошу прощения, — продолжил он, и в его тоне снова зазвенела знакомая сталь. — Я не из тех, кто раскаивается. Все, что я сделал, привело нас сюда. К нему. — Он кивнул в сторону детской, где спал Хан. — И к этому.
Он наклонился и поцеловал ее. Медленно, глубоко, с той самой нежностью, которая все еще казалась ей чудом.
— Ты моя, Эмили, — прошептал он, касаясь ее лба своим. — Но теперь… теперь и я твой. По собственной воле.
В этих словах не было прежнего права собственности. В них была странная, искаженная, но искренняя клятва. Он отдавал себя ей так же, как когда-то взял ее силой.
Эмили закрыла глаза, чувствуя, как слезы подступают к ним. Это не было счастливым финалом. Слишком много боли осталось behind them. Слишком много теней преследовало их. Но это было начало их собственного, уникального пути. Пути искупления не через покаяние, а через медленное, трудное строительство чего-то нового на руинах старого.
Она прижалась к нему, и он обнял ее, крепко, как будто больше никогда не отпустит. Они были монстром и его пленницей, отцом и матерью, палачом и жертвой. Но в тишине ночи они были просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг в друге не любовь — до нее им еще предстояло дорасти, — но единственную возможную в их жестоком мире форму мира. И для них обоих этого было достаточно.
The end of chapter 1