XXVII Глава "Трон без наследника"
Следующим утром небо над Драконьим краем становится белым и холодным и затягивается длинными перьями облаков, за которым не видно солнца. Вместо пепла с неба начинает капать робкий мелкий снег, оседающий на драконьей чешуе, как серебро. Остров не истекает больше кровью и не захлебывается горечью дыма, но он также пуст и тих, как навеки замерзшее место. Белоснежная пустая обитель вечной зимы с неподвижными кораблями и людьми.
Драконы терпеливо ждут своего альфу, склонив головы под снегопадом, как статуи, но стоит ему появиться, как они оживают, стряхивают с себя снег и сверкают ярко-красной броней. Высокая фигура Иккинга, облаченная в чёрное, выходит к людям, распахнув крылья, но они не успевают испугаться, как из-за его спины взлетает его дракон. Лицо их нового вождя опять нечитаемое и холодное, как мраморная маска, а во взгляде, как в ровном непоколебимом изумрудном озере, не отражается ничего, кроме равнодушия. Люди послушно расступаются, не встречаясь со своим лидером глазами.
Следом за ним в белоснежное небо Драконьего края поднимается и вся красная стая, как бушующий ураган пламени, кругами разлетаясь над островом и собираясь в одну целую спираль. В неё почти сразу же вливается синяя стая во главе Валки в своём рогатом шлеме и на спине своего дракона. И шторморез, и ночная фурия парят наравне над людскими головами, ведя за собой остальных драконов красивыми узорами, пока из морских глубин к ним выходят все трое смутьянов. Волны раскачиваются, как чернила и шумят, стекая с белоснежных корон под взглядом застывшего острова.
Левиафан, приведенный и покоренный Драго, так и не уплыл, а остался у берегов и сейчас встряхивает короной, вслушиваясь в голос Иккинга. Ночная фурия подлетела совсем близко к нему и развернулась боком, чтобы показать своего всадника лучше. Некоторые говорят, что слышали, как Драконий король дает ему свободу и велит уплывать. Другие утверждают, что он покорял волю дракона магией, как делал это со всеми остальными. Но что бы ни говорили людские языки у лагерных костров, левиафан Драго не сделал ни единой попытки, чтобы уплыть или отвернуться от чужой руки. Он остался рядом с ночной фурией, а когда стая полетела вперёд, он двинулся следом, как тёмный, усыпанный шрамами ледник.
* * *
Трезубец, проникшись тишиной и пустотой снежных равнин, стоит, замерев среди льдов, как драконий череп, застрявший в холодной земле. Ветер воет среди его зубов, треплет старые и тяжёлые флаги и покачивает небольшие ладьи. Редкие охотники, сторожившие шипастые стены, то и дело ёжатся от холода и звенят скучающим оружием в руках. Они почти дремлют, но когда со стороны моря приходит сильный беспощадный ветер, а на горизонте показывается тёмное неровное облако, люди думают, что к ним движется буря и начинают беспокоиться. Дозорные уже начинают спускаться к сигнальным трубам, когда остальные понимают, что у шторма есть сотни крыльев и хвостов. Начинает петь рог, разрезая зимние пустоши резким, тревожным звуком, звенят мечи и людские голоса наполняют стены пробуждающегося замка.
Стрелы не успевают засвистеть в воздухе, как в ответ охотникам отзывается знакомая глубокая труба, певшая на Завоевателе и которую знает и слышал раньше каждый человек на стенах Трезубца. Но Завоевателя нигде нет, а есть только ночная фурия, вылетевшая вперёд с всадником, одетом в чёрное. Мечи тут же прячутся в ножны, а арбалеты опускают свои железные глотки вниз. Стены крепости начинают пестреть кровавым и бирюзовым цветом, когда их седлают драконы, но человеческие взгляды прикованы только к одному — ночной фурии, гордо парящей над внутренним двором Трезубца. Дракон мягко спускается перед вышедшими людьми и складывает угольно-чёрные крылья за спиной. Его зелёные пронзительные глаза остро всматриваются в каждого охотника перед собой, а всадник, до этого стоявший в седле, ловко спускается с драконьей спины. Под его каблуками хрустит снег и когда он снимает шлем, охотники учтиво склоняют головы, признавая в прилетевшем супруга их хозяина.
— Мой Конунг, — стоявший впереди остальных и одетый в красную, позолоченную броню, человек отдаёт Иккингу поклон. — Рад приветствовать вас.
Драконы подсаживаются ближе, похлопывая крыльями и люди бросают на них взгляд, но мечи так и остаются спрятанными, ведь звери покорно молчат и только рассматривают их, выпуская тонкие струи дыма из ноздрей. Никто не скалит зубы и не тянется к стрелам, пока Иккинг встаёт между ними холодной преградой друг для друга.
— Могу я спросить, где наш Повелитель?
— Он мёртв. Погиб в бою. — на лице всадника ничего не меняется, но его голос тяжёлый и заставляющий людей вздрогнуть, — Я сам сжёг его тело.
Дыма, выдыхаемого драконами, становится больше и он тянется густыми лентами из их нагревающихся ртов. Ночная фурия за спиной прижимает уши и хмурится на людей с острыми зрачками. Иккинг не пытается изобразить ни горечи, ни грусти, всё его существо сейчас — плавное и ровное, почти равнодушное продолжение темноты, когда он мягко вытягивает руку вперёд и к ней ластятся драконы, как зачарованные. Позади него приземляется огромный серебристо-медный шторморез и с его спины спускается ещё один человек с пугающей рогатой маской вместо лица. Он застывает, рассматривая охотников, а те замирают в ответ, растерянные: человек перед ними или демон? Тишину, повисшую между стен замка, нарушает спокойный голос Иккинга:
— Поскольку Драго погиб, — Он мягко касается морды ночной фурии и та прикрывает глаза, — ...Теперь трон Северных земель мой. Как и Трезубец по праву наследования.
К рогатому всаднику подсаживается тройной удар, спуская со своей спины другого человека. Когда тот встаёт рядом с Иккингом и снимает шлем, некоторые узнают в нём вождя берсерков, а кто-то молча скользит взглядом по огненно-рыжей косе и топору за спиной. Новый всадник отдает Иккингу долгий, внимательный взгляд и поворачивается к охотникам.
— И теперь вы служите мне, как единственному наследнику Драго.
Среди людей нет ни страха, ни разочарования, но охотники переглядываются, а потом слышится гулкий удар, треск льда и шум разгоняемых волн. Что-то вдалеке громко падает, но не раздается ни людских криков, ни выстрелов, и охотники с ужасом поднимают глаза к небу, где очень медленно, как оживший ледник к ним поднимается вожак Драго. Его тень накрывает часть двора, но Иккинг остаётся непоколебимым и молчаливым, позволяя каждому человеку рассмотреть гиганта перед собой.
— Теперь он больше не вожак и не зверь для вас. Отныне его имя — Гейрмунд. — Иккинг опирается на посох, выставив его перед собой, а дракон за его спиной обдает инеем стены крепости и охотников на них. — Но он не тронет вас, пока я не захочу.
Одного его спокойного жеста хватает, чтобы огромный, как целый многовековой ледник, левиафан опустил корону и унял мороз, клокочущий в пасти. Он весит больше, чем этот замок и все эти корабли, спущенные на воду Трезубца, и раздавить их всех для него будет не сложнее, чем разрушить песочную крепость под ногами. И Иккинг повелевает им одним мягким взмахом ладони. Без криков, цепей или стрел, какие требовались Блудвисту, даже без лишних слов.
В людских сердцах рождается страх. Первородный и липкий, как перед тем, что неподвластно человеку. Сила, с которой не получится не считаться и которая расцветает во всей своей красе в создании напротив. У него человеческий прекрасный облик и красивые, безмерно сверкающие изумрудные глаза, но они не могут принадлежать человеку. Иккинг вздрагивает и рушит нависшее молчание с усталым видом:
— Выведите всех людей, что есть в замке на площадь, а кто не сможет выйти пускай смотрит и слушает меня из окон. Мне есть, что сказать для каждого из вас. — Он не спрашивает и не просит, это короткий приказ, и люди торопятся его выполнить, быстро поклонившись.
Те, кто остаются с опаской смотрят, как всадник разворачивается и отходит ближе к своим драконам. Он что-то говорит с рогатым всадником и берсерком, странно склоняет голову и больше смотрит на драконов, чем на тех, с кем говорит. В окружении пламенных ртов он выглядит, как крылатое, сотканное из темноты, божество. Звери льнут к его рукам и клокочут, смутьян за стеной покачивает бивнями и к нему присоединяется оставшиеся двое под беспокойство стражников. Их тени накрывают площадь, когда та заполняется людьми, как чёрной настороженной массой. Иккинг встаёт там, где раньше Драго казнил провинившихся, и складывает руки перед собой. За его спиной темнеют фигуры драконов и всадников.
— Драго Блудвист мёртв, он погиб в бою и похоронен в пламени, — Иккинг начинает говорить громко и чётко, чтобы его услышал каждый человек, — И теперь я наследую его трон и теперь вы служите мне.
Он замолкает, наблюдая за реакцией людей и когда в толпе проходит волнение, продолжает:
— Но я не Драго и не собираюсь вас подчинять силой. Я дам вам выбор, — ветер распахивает его плащ, как крылья, — Через три дня я обращу Трезубец в руины, но вы можете улететь со мной или уплыть туда, куда вы захотите.
На него резко бросает взгляд вождь берсерков, долго задерживаясь вот так, в смятении. Его рука остается на рукояти набедренного меча, а лицо — хмурым и тихим. Рогатый всадник странно склоняет голову в сторону говорящего.
— Я не буду преследовать вас или держать зла, если вы не присоединитесь ко мне, но что бы вы не выбрали, вы должны покинуть этот замок. У вас есть время принять решение. Принимайте его.
Закончив, он не дожидается ответа людей и молча сходит вниз, как тень, в сопровождении своих людей и драконов. Смутьяны за стенами отходят и скрываются в море.
* * *
— Отведите меня к смертохвату, которого держал Драго. — Иккингу удаётся произнести имя дракона без дрожи, но ком всё равно подскакивает в горле.
Он с силой отмахивается от видений, сверкнувших перед ним золотом и кровью, а потом уже делает вдох. Он надеется, что никто из охотников не услышит и не почувствует его страха и слабости и старается идти ровно, а дышать тихо. Пока его ведут к стойлам с клетками, знак в груди заходится тревогой. Беззубик начинает выдыхать больше дыма, тянущегося из уголков его рта, и Иккинг гладит его, словно бы это может помочь. Ему не помогает. Дышать всё также тяжело, как и смотреть перед собой.
Вспоминается стрекот в тёмных углах, три немые и бесполезные пасти, холод и жар под кожей, и Иккинг трёт шею. Под ней быстро-быстро ползет невидимый яд и он расчесывает кожу до крови.
Это другой дракон. Другой. Попавший в ловушку, как и он когда-то. Она не трогала его, даже не пыталась. Они с ней оба были пойманы своим собственным ядом.
— С вами всё в порядке, Повелитель?
Иккинг злобно глотает слюну и спешит оскалиться:
— Да. Не задавай мне подобных вопросов.
— Прошу простить меня-
Иккинг прерывает его жестом и хмурится, чувствуя на языке стыд, страх и беспокойство другого человека. Сзади шипят его ужасные чудовища, но он только мягко шикает на них.
— Просто веди меня к ней.
На арене, куда они спускаются, и на которой, как Иккингу кажется, Драго и подчинял новых драконов на глазах у своих людей, только одна клетка оказывается закрытой. Она спрятана темнотой, но он не может не узнать тихие, знакомые пощелкивания.
— Оставьте ключи и уходите. Здесь не должно быть людей.
— Мой Повелитель, мы не давали ей яда в отсутствии Хозяина. Она может ранить вас.
— За мной два ужасных чудовища и ночная фурия. Я буду в порядке. — Иккинг забирает ключи из руки человека, а его драконы дают о себе знать шипением за спиной, — Вы можете идти. Отдохните.
— Как пожелаете, мой Повелитель.
Вместе с торопливыми шагами уходит и страх, что его слёзы увидят чужие глаза, но Иккинг продолжает стоять вот так, замерев на полпути с холодом внутри. Горло начинает наполняться желчью и горечью, когда он аккуратно шагает вперёд, болят кровавые царапины на коже. Каждый шаг отзывается в собственных ушах, каждый вдох угрожает застыть изнутри. Рука сама находит нос Беззубика, когда становится тяжело и приходится закрыть глаза.
На короткое мгновение он по-настоящему боится, что если откроет их, то снова окажется в трюме с темнотой напротив.
Иккинг трусливо шагает назад, уже думая о том, чтобы сбежать, но почти сразу же рычит и с силой толкает себя вперёд, к клетке, где забился в угол его ночной кошмар. Его никто не увидит, если ему станет плохо. Он должен это сделать, должен посмотреть на свой кошмар. Он должен открыть эту клетку хотя бы для того, чтобы несчастный дракон больше не томился взаперти.
Сколько дней она провела здесь? Когда в последний раз летала? Когда ела?
Он должен эту свободу не себе, но хотя бы ей.
— Забыть не получится. Бегать тоже. — Иккинг говорит это или себе, или драконам, которые поддерживают его тычком носов в спину, — Не кошмар, но воспоминание. Не кошмар...
Не поднимая глаз, он суёт ключ в замок, поворачивает его и отступает назад, распахнув дверь. Ничего не случается. В него не летит поток кислоты, в горло не впиваются клыки, а только доносится слабый шорох из дальнего угла. Иккинг отходит назад, пока не встанет рядом с Беззубиком и только тогда его смелости хватает, чтобы заглянуть в тени клетки повыше, туда где он видит голубые глаза. Поджав клешни, драконица смотрит на него и её чешуя отливает знакомым голубым отблеском. Она беспокоится.
— Просто воспоминание. — Иккинг растирает невидимую боль в шее под кожей и сглатывает желчь.
Когда он снова смотрит на клетку, то драконица уже ближе, почти на расстоянии вытянутой руки, а Беззубик рядом с ним напряжен. Он готовится к возможной атаке, а может быть просто чувствует его страх и хочет защитить от угрозы. Перед ним не вырастают стены трюма и не предстает жестокое, ненавистное лицо, и тогда Иккинг может подойти к ней ближе.
— Давай снимем это, ладно? Тебе будет легче.
Он с дрожью протягивает ладони и ждёт, пока ему доверятся. Драконица делает это неохотно и очень осторожно, тихо подставляя морду под его руки, но не переставая разглядывать его своим голубым глазом. Красивый, как олеандр или полумесяц.
— Я тоже напуган. Мне нелегко прикасаться к тебе, ты знаешь? — Он почти слышит шаги за своей спиной, но не может обернуться, не напугав смертохвата перед собой.
Щелкают застёжки и намордник расходится, вынимая противные иглы из драконьей кожи. Драконица почти облегченно чешет шею одной клешней, пока Иккинг прогоняет кошмары от себя. Только сейчас он замечает влагу на щеке, а за спиной, как он и думал, никого нет, кроме драконов. Всего лишь морок.
— Если останешься, то я назову тебя Олеандрой. Тебе подойдёт.
Он пытается улыбнуться, но выходит нескладно и драконица просто убегает из арены, пощелкивая клешнями.
— Ну ладно, я и не настаивал. — Иккинг с облегчением выдыхает и трёт лоб.
Пока что, к его облегчению, стрекот и жар под кожей утихают, но в голове сидит тошнотворная уверенность, что они ещё вернутся. Слишком свежа невидимая рана и слишком осязаемы кошмары по ночам, чтобы исчезнуть вот так легко, как убежавший дракон.
* * *
Когда Иккинг заходит в бывшие покои Драго комната встречает его почти так же, как и раньше, только в этот раз за спиной нет ощущения чужого взгляда, а шея не горит от яда. На короткое мгновение он касается груди, где была раньше ампула, но его отвлекает хлопок двери. Дагур закрывает её за собой, показывая на лице всё смятение и череду предстоящих вопросов.
— Я поддержу любое твоё решение, но я думал план Вигго заключался в том, чтобы захватить главную крепость севера себе, а не разрушить. — Он садится в кресло, потирая костяшки пальцев и выдыхая всю свою усталость.
— Я знаю.
Внимание Иккинга привлекает длинный и тяжёлый флаг, висящий у окна. На жёлтой старой ткани, как и у кораблей охотников, было вышито ужасное чудовище и меч.
— Что произошло? Почему ты поменял свое решение?
В свете камина коса Дагура переливается, как огонь, и Иккинг находит их медный отблеск очень красивым. Выражение лица, которым его награждают, когда отворачиваются от огня нельзя назвать ничем иным, чем скучающим и неясным.
— Я не хочу править этим уродливым местом. И сидеть на троне, построенном Блудвистом. — Иккинг с силой срывает флаг и тот падает к нему в руки.
— Да, но эта крепость — одна из лучших, чтобы защититься от флота Гриммеля, когда он вернётся.
Когда он вернётся. Это верно. Этот змей выползет из тени и покажет свою голову рано или поздно. Иккинг вздыхает, не оглядываясь на Дагура, и подходит к камину, чтобы бросить флаг в огонь. Ткань загорается почти сразу же и огонь начинает жадно пожирать герб Драго под внимательным взглядом Иккинга.
— Дагур, у меня нет людей, которых я могу посадить в этот замок и которым я могу полностью доверять, — Иккинг видит, как меняется лицо брата и спешит добавить, — Ты и Хедер нужны своему племени, Элвин изгоям, Мала для своих людей, про Крылатых дев я молчу, они никогда не хотели вступать на путь войны, они нужны шипорезам, а не здесь. Вигго нужен мне, а Райкер Клыкам. Я не останусь в этой крепости. Ни за что. Вы не заставите меня здесь остаться среди этих уродливых стен и клеток.
Трезубец, может быть, и великолепен для охотников и убийц драконов, но для Иккинга он — не более, чем уродливая, противная тюрьма, построенная на крови и костях рабов и драконов. Он знает, что задохнется здесь, как в клетке. Это не его трон и тем более не его дом.
— И я даже не подумаю, чтобы довериться кому-то из охотников. Я не рискну проверять их верность, когда сюда заявится Гриммель. Если он засядет здесь, — Иккинг набирается воздуха и прикрывает глаза, когда дракон в камине становится истлевшим куском пепла, — ...То это будет равносильно тому, чтобы доставать паука из стального кулака, обмазывая его кровью моих драконов и устилая берега их телами. Из-за меня и так погибли многие. Я не могу позволить, чтобы страдало ещё больше людей и драконов. Трезубцу лучше быть стертым с лица архипелага. Так будет лучше.
В ответ длится недолгое молчание, но потом скрипит кресло и к его плечу прикасается рука. Дагур искренне и мягко улыбается, но знак подсказывает о чужой грусти.
— Не бери на себя всю вину за погибших. Это война и люди погибают, даже если ты побеждаешь.
— Дагур-
— Иккинг.
Его плотно прижимают к груди и Иккинг сдается. Спорить с Дагуром бесполезно и он просто отворачивается к огню, обмякнув в объятии. И всё же под рёбрами колется вина.
— Я могу бы и догадаться про ловушку в ту ночь.
— Иккинг, нет. Перестань. — его берут тёплыми ладонями за лицо и прижимаются лбом, — Я мог бы догадаться, где тебя держат и лететь быстрее, дневная фурия могла бы и не попадаться к охотникам, ветер мог бы не гнать корабли драконоубийцы так быстро, но это не важно. Это прошло. Теперь ты здесь с нами, а Гриммель лишится головы, когда придёт к нам.
Иккинг не замечает, как начинает сопеть, пока Дагур не стирает с его лица влажные дорожки. Он снова утягивает его в объятия и ласково запускает ладонь в волосы. Внутри становится легче, как если бы рана притихла, перестав истекать кровью.
— Раз тебе отвратно это место, то я согласен разрушить его, — Дагур тихо посмеивается, не переставая гладить Иккинга по плечам. — Братишка, это будет весело! Сожжем его вместе! Без людей правда, но тоже неплохо.
Иккинг напрягается, но его только хлопают по плечу и треплют по волосам.
— Шучу! Всего лишь шутка, не нужно так на меня смотреть. — Дагур отвлекается на что-то лежащее на столе и разворачивает Иккинга к нему, — Посмотри-ка, может и это нужно сжечь? Мне понравилось наблюдать, как горит флаг, это довольно успокаивает!
На столе слабо серебрясь лежала брошь в виде герба Драго и когда Иккинг берет её в руки, то узнает в ней ту самую, которой Блудвист прикалывал меха или плащи. Без раздумий он бросает её в огонь под одобрительный смех Дагура и уродливая железная брошь начинает плавиться, наливаясь рыжим цветом. Её очертания жалко растекаются, пока от неё не остаётся ничего кроме нелепого пятна из железа, побежденного пламенем.
— Хорошо горит.
— Да. — впервые улыбка на лице Иккинга держится дольше, чем несколько мгновений, — Хорошо горит.
* * *
На второй день Иккинг отрывается и от своих охранников, и от стаи, встав в гордом одиночестве напротив ледяного обрыва, где он впервые встретил Гейрмунда. Морской ветер бьёт в лицо холодом и запахом соли, и Иккинг прикрывает глаза, застывая в редком мгновении умиротворения. Перед ним, наконец-то, не вспыхивает драконья кровь или мёртвые глаза, и он старается насладиться спокойной темнотой столько, сколько сможет. Шелестят волны, пока Иккинг вдыхает мороз и соль полной грудью. Издалека за спиной начинает хрустеть снег, приближаясь к нему всё громче и громче. Тот, кто подходит к нему не хочет скрываться.
Иккинг медленно разворачивается на каблуках, медленно раскрывает глаза и с удивлением натыкается прямо на пришедшую к нему Олеандру. Драконица, довольная, что её заметили, неспешно преклоняется, а её чёрные крылья раскрываются и начинают трепетать. Её чешуя стрекочет и переливается глубокими сапфирами в свете белого солнца, и Иккинг замирает, так и не выдохнув.
— Вернулась всё-таки.
Улыбка сама растягивается, и он усмехается, несмотря на ёкнувшее чувство под сердцем. Страх плавно уходит в так трепетанию драконьих крыльев, растворяется в свете солнца, и Иккинг почти может поверить, что скоро отрубит змее голову.
* * *
Ramin djawadi — love in the eyes (slowed)
На третий день силуэт Иккинга встречает людей перед воротами верхом на своём драконе. Он хранит молчание, всматриваясь в лица каждого пришедшего, холодный и недоступный для них. Посох покоится за спиной, а Инферно, так и ни разу не показавший лезвие за эти дни, висит на бедре. Северный ветер треплет его волосы и плащ за спиной подобно робким крыльям. Драконы собираются на стенах крепости рубиновой цепью, Гейрмунд тяжело выдыхает и накрывает своей тенью двор. Все внимательно ждут. Кажется, даже замок замирает, ожидая своего приговора. Когда людей становится так же много, как и в первый день, Иккинг начинает говорить:
— Три дня прошло и я жду вашего ответа. — Беззубик под его рукой оглядывает людей, гордо раскрывая крылья, — Так, кто из вас последует за мной?
Из толпы выходит знакомый человек в той самой красно-золотой броне и первым склоняет колено.
— Каждый из нас, мой вождь.
Иккинг и драконы замирают, а следом преклоняются и остальные охотники. У тех, кто смотрит ему в глаза больше нет страха на лицах, только трепет. Драконьи клетки стоят в стороне поверженные, а охотничьи флаги лежат на земле сорванные и опалённые. Медленно, начинаясь где-то с задних рядов, в такт завываниям ветра и хрусту льда, слышится железный лязг перчатки, стучащей о броню. К ней добавляется ещё одна и ещё, пока не родится единый, дребезжащий железом ритм, приветствующий своего нового лидера. Гул охотников тут же подхватывают и драконы, и в звон железа плавно вливается шуршание и цокот чешуи. Они спускаются ближе, трепеща крыльями и спинами, и Иккинг завороженно оглядывает волнующуюся толпу. Он молчит, не в силах проронить ни слова, пока чёрно-красное море колышется, приветствуя его звоном и стрекотом. Даже Гейрмунд склоняет свою корону в такт остальным, а мать с братом вытягивают руки полукругом перед собой, встав на одно колено. Иккинг оборачивается на них, впервые показывая свою растерянность, и Дагур кивает, улыбнувшись. Иккинг поджимает губы, делает сдержанный вздох и выпрямляется. Отвернувшись от всадников, он снова смотрит на трепет крыльев и железных рук перед собой. Когда песня заканчивается, сотни драконов выпускают в небо огонь и лёд разноцветными потоками.
Этим днём из Трезубца уходит любая живая душа, оставляя его пустым и холодным на растерзание драконьему пламени. Оно нещадно плавит безжизненные стены, синие и пурпурные напалмы со свистом крушат башни и ледяные перья сметают любые стены с земли. Гейрмунд разламывает и крушит крепость яростнее и злее остальных до тех пор, пока от замка не останется лишь цепочка оплавленных руин, заточенных во льдах. Трон, построенный на костях и крови и теперь оставшийся без наследника, горит и жалобно плавится в драконьем огне, а потом и вовсе разлетается брызгами от напалма ночной фурии. Проводив равнодушным взглядом разлетевшиеся ручьи железа, Иккинг мягко тянет за седло, и Беззубик одним взмахом крыльев поднимается в небо. Люди, наблюдавшие за этим с драконьих спин и кораблей, разворачиваются, как только вперёд вылетает ночная фурия с их лидером в седле. Они набирают скорость, гонимые северными ветрами прочь от пепелища и направляются в сторону дома.