И всё же - сердце помнит

Последние несколько дней потянулись вязко, как мёд на холоде. Смена — кофе — операционная — ещё кофе — обход — бумажки — улыбка через силу.
Мы с Итаном будто договорились не существовать в одном пространстве: где появлялся он — меня там уже нет; где появлялась я — он внезапно «на встрече». Смешно, если бы не было так отчаянно спокойно. Тишина — прекрасная маска для тех, кто не хочет слышать собственное сердце.

Даниэль возник там, где обычно появляются люди, которых называют «правильными». Не навязываясь. С чашкой моего капучино — карамель, как я люблю, — с тёплой улыбкой и взглядом, в котором можно было укрыться от всего.
Он рассказывал истории с конференции — про спор двух профессоров, закончившийся дружеской ставкой на ящик вина; про редкий случай, когда диагноз поставила медсестра, потому что «почувствовала». Я ловила себя на том, что смеюсь. Тихо, без надрыва. Так, как смеются те, у кого всё в порядке.

— Ты сегодня всё равно смотришь куда-то мимо, — заметил он, когда мы сидели у окна кафе. За стеклом моросил дождь, на мокром асфальте расплывались фонари. — Это пациенты или...
— Или, — фыркнула я. — Всегда есть «или».
— И?
— И я стараюсь жить нормально, — сказала я, выдыхая на крышку стакана. — Слышишь? Нормально.
— Мне нравится это слово, — мягко ответил он. — Я как раз в нём хорош.

Он коснулся моих пальцев — осторожно, как будто пробовал воду. Прикосновение было тёплым, спокойным. Без вспышек. Без разрядов. И где-то внутри сразу поднялась моя старая, злая честность: «А разве тебе нужно что-то другое, Анита? Разве не этого ты хотела — ровности?» Голова кивала. Сердце молчало. И именно это молчание было громче любого ответа.

Ника, как всегда, явилась в ординаторскую в момент, когда я пыталась убедить себя, что спокойствие — это роскошь, которой глупо не пользоваться.

— О, доктор «всё под контролем», — объявила она, плюхаясь на диван и вытряхивая на стол какую-то гору листов. — Твоё имя в списке на девичник обведено сердечками, звёздочками и угрозами.
— Угрозами?
— Если не придёшь — я лично закажу стриптизёра в твою смену, — хищно улыбнулась она.
— Прекрасно. Скажи ему, что у нас стерильная зона, шапочку надеть не забудет.

Ника прищурилась, изучая моё лицо:
— Ты стала мягче. Это Даниэль?
— Это кофе.
— Кофе не смотрит на тебя так, будто боится спугнуть, — сказала она тихо. — Он хороший. Тёплый. Только... ты ведь знаешь, что тёплое — не огонь.

Я застонала:
— Опять твоя философия из TikTok?
— Опять моё сердце, — пожала плечами Ника. — И да, оно помнит, кому ты принадлежишь, даже когда твоя голова делает вид, что не знает адреса.

Я скривилась:
— Сдаётся мне, ты слишком много времени проводишь с Дэном. У тебя синхронизировались мозги.
— У нас синхронизировались чувства, — парировала она. — И ещё — календарь: завтра все у нас. Не смей сливаться. Амелия обещала принести своё хвалёное ризотто и плохие шутки.
— Если ризотто будет таким же, как шутки, я беру с собой дефибриллятор.
— Бери. Для себя.

Смены шли одна за другой. Я ловила себя на том, что отвыкаю ждать катастрофы, как раньше.
Даниэль сопровождал меня до парковки, приносил ужины на поздних дежурствах, молча сидел рядом в минуту тишины, когда после сложной операции заложит уши и хочется просто закрыть глаза на пять минут — и обратно в бой. Он умел быть рядом без требований. Газ — без искры. Воздух — без грозы.

А потом — коридор. Днём. Люди сновали, мониторы пищали, кто-то ругался из-за сорванного анализа.

— Доктор Стоун, доктор Митчел, — низкий голос, от которого кожа помнит, как дрожать. — Пять минут до планёрки. Просьба не опаздывать.

Мы с Даниэлем обернулись. Итан стоял в конце коридора, в темном костюме, расслабленная рука в кармане, галстук — идеально, взгляд — нет. В этом спокойствии была сталь. И я, дура, услышала внутри тот самый щелчок — как в старом зажигателе: «цк». Руки сами вспомнили чужое тепло. Тело — свои предательства.

— Конечно, — кивнул Даниэль. — Мы уже заканчиваем обход.
— Рад, — произнёс Итан, не отводя глаз от меня. Слишком чересчур, чтобы назвать это просто «взглядом начальника». Слишком честно — чтобы не понять, что он видит больше, чем говорит.

После смены Даниэль предложил прогуляться до кафе на углу. Дождь превратил город в блестящую плёнку, под фонарями всё казалось мягче, чем есть.
Он говорил о пустяках, о пациентке, которая принесла ему пирог «за добрые слова»; я смеялась не над пирогом — над тем, как в его голосе уютнее, чем в моей постели.

— Можно? — спросил он, когда мы остановились у дверей.
— Что — «можно»? — тянула время.
— Попробовать. Без обещаний. Без давления.

Он поцеловал осторожно — как касаются раны, боясь сделать больно. Во мне что-то шевельнулось... и тут же отступило. Мягкое тепло — да. Гул крови в висках — нет.
И в противном оконном стекле второго этажа я увидела отражение человека, который, казалось, не шелохнётся даже под артобстрелом. Итан. Серые глаза — тёмные. Спина — как перегиб лука.
Он смотрел вниз. Не мигая. До тех пор, пока я не отстранилась. Тогда развернулся и ушёл из кадра — резким движением, как лезвие в ножнах.

— Всё в порядке? — тихо спросил Даниэль.
— Просто... поздно, — ответила я, слыша, как лжет собственный голос.

В клинику вернулась одна: забрать пару документов, которые понадобятся утром. Лифт к послерабочному часу был пуст, я ткнула кнопку, двери стали сходиться — и в последний момент их остановила чья-то ладонь. Он вошёл, не глядя, нажал на нужный этаж и молчал. Тишина была плотной, как ватник. Я почти поверила, что доедем так — без войны. Щелчок: «STOP».

Лифт дёрнулся и замер.

— Хороший вечер, доктор Митчел? — ровно.
— Отличный, — так же ровно.
— Рад. Особенно за доктора Стоуна.

Я перевела взгляд на панель, будто в кнопках можно найти кислород.
— Ты следишь за мной?
— Нет. Я просто вижу. И слышу. К счастью или к несчастью — не знаю.

Он повернулся. Серый металл стен, белый свет ламп, его глаза. В них — всё, от чего я четыре года лечилась: злость, боль, притяжение, и то, что мы с ним умеем не называть.

— Он поцеловал тебя, — не вопрос. Констатация, от которой холод пробежал по позвоночнику.
— И что? Это незаконно?
— Нет. Бессмысленно, — сказал он тихо.
— Поздравляю, ты снова превосходишь границы адекватности.
— Я не к ним стремлюсь.

Он сделал шаг. Второй. Воздух стал электричеством. Ещё шаг — и спина упёрлась в стену. Ладонь Итана легла чуть выше моего плеча, перекрыв пол-лифта. Не касаясь — и я сгорала.

— Скажи, — шепнул он, — что с ним ты дышала так же. Что в груди так же режет. Что колени становятся ватными и всё внутри рвётся одновременно к и прочь. Скажи — и я отойду.

Я проглотила воздух. Он пах им — кожей, чем-то горьким, знакомым до безумия.
— Это не твоё дело.
— Всё, что касается тебя, — моё дело.
— Ты не имеешь на меня права.
— Я это право однажды выжёг. И, кажется, не умею жить, делая вид, что его нет.

— Отпусти, — сказала я, но голос предал. Тише, чем хотелось. Не уверенно — честно.
— Скажи, что ничего не чувствуешь, — повторил он, не прикасаясь. — И я уйду.
— Я...

Он не дал договорить. Подался ровно на миллиметр — как хватает воздух утопающий — и губами коснулся моей шеи. Не поцелуй — тень. Тёплое дыхание, скольжение едва ощутимого касания, от которого искры побежали в кончики пальцев. Мне хватило этого крошечного безумия, чтобы пальцы сами сжались в кулаки на его пиджаке. Тело отреагировало раньше меня — как всегда с ним.

— Зачем ты это делаешь? — выдохнула я, чувствуя, как сердце сбивается с ритма, который утром я так гордо задавала своим пациентам.
— Потому что не умею смотреть, как ты старательно примеряешь на себя чью-то тихую жизнь, — прошептал он и наконец прижал меня к стене — ладонями на запястьях, крепко, но без боли. — Потому что когда ты делаешь вид, что тебе всё равно, — ты дрожишь. А я слишком хорошо знаю, что это значит.

Он поднял голову, поймал мой взгляд. Мир сузился до его зрачков. До собственного пульса. До едва сдерживаемого стону, который я проглотила вместе с воздухом.

— Это нечестно, — сказала я, почти беззвучно.
— Честнее, чем жить на половину вдоха, — ответил он так же тихо. И на этот раз поцеловал по-настоящему.

Это была та же буря, которую я ненавижу и за которую готова продать душу. Не нежность — жадность. Не просьба — признание. Он знал каждую мою уязвимость: как сжать талию, чтобы я потеряла опору; как провести языком по верхней губе, чтобы я выдала себя этим предательским, вырывающимся из горла звуком. Я ударила его в грудь ладонью — условность, сигнал «остановись» только на бумаге. Он зарычал где-то низко, прижал сильнее, а я — ненавидя себя — потянулась навстречу. Смешно думать о достоинстве, когда вспоминаешь, каково это — жить.

Он оторвался первым, упёрся лбом в моё, дышал так, будто тоже только что вышел из воды.
— Вот почему, — произнёс хрипло, — с ним не выйдет. Потому что ты моя. Не в смысле собственности. В смысле... химии. Дьявольской, неправильной, единственной, в которой ты не врёшь сама себе.

— Ты ничего не понимаешь, — прошептала я, закрывая глаза.
— Наоборот. Слишком хорошо, — он убрал руки с моих запястий — и мне стало холодно, как будто сняли плед среди зимы. — У тебя есть выбор. И он не про «мораль» и не про «правильность».

Он нажал кнопку, лифт вздрогнул и поплыл вверх. Итан стоял напротив, руки в карманах, маска управляющего снова на месте, только в глазах ещё горел огонь, от которого плавится ледяная вежливость.

— Милан, — сказал ровно, как на совещании. — Три недели. Ты даёшь ответ завтра.
— Ты привык командовать.
— Я привык добиваться, — он наклонился совсем чуть-чуть, так что слова обожгли губы, но не коснулись. — И знаю: ты поедешь. Потому что ты живая. А живые не выбирают тишину, когда помнят, как звучит гром.

Двери распахнулись. Он вышел, не оборачиваясь. Я осталась в металлической коробке, застряв между этажами собственной гордости и сердцем, которое билось так яростно, что заложило уши. Лифт поехал дальше — вверх, вниз, всё равно. Я стояла, касаясь пальцами кожи на запястьях — не от боли, от памяти. Голова шептала: «Скажи «нет». Скажи «нет». Скажи...» Сердце сжалось и выплюнуло в грудь один-единственный честный ответ, от которого уже четыре года никуда не деться:

«Да».

─── ⋆⋅☆⋅⋆ ───
От автора:

На ближайшую неделю, скорее всего, придётся сделать паузу с редактированием следующих глав.

Но я всё равно буду заглядывать и с нетерпением ждать ваших реакций и сообщений к уже выложенным частям.

Для автора это — лучший источник вдохновения. ♡