Sad Story

Парень стоял возле окна напротив кабинета географии. Забавно, но сейчас там шел русский. Проводить занятия не в предназначенных для этого кабинетах со временем стало нормой. Да и какая разница, если тебя все равно 40 минут выпускать не будут? Правильно — никакой.

Подпирая подоконник, Сигма хотел удариться об стенку. А все из-за одного единственного сообщения. «Сможешь сбежать с урока хотя бы один раз за год?» — как воспринимать эти десять слов, он не знал и пять минут стоял, думая, что ответить и параллельно устраивая внутренние дебаты в голове. Будь это одноклассник, единственная подруга, левый человек или даже мама, Сигма без малейших раздумий ответил бы «Нет» с тремя восклицательными знаками, количество которых могло измениться в зависимости от собеседника. В итоге отправил простое «Попробую», вздохнув.

Сбежать? Ему? Проще 10 уроков алгебры просидеть, чем придумывать отговорку, нагло врать, что-то доказывать и верить, что не отправят к директору. В школе всегда было только три типа людей: двоечники-похуисты, которые спокойно заваливались в кабинет посреди рабочего процесса с пиццей в руке и колой в кармане, ударники, строющие глазки в конце четвертей ради всевозможной пятерки, веря, что когда-то станут лучше учиться, и отличники, давно забывшие о понятиях «сон», «правильное питание» и «нормальная жизнь», в их головах мысли об отдыхе и побеге вообще не появлялись. Сигма относился к последним, но про «нормальную жизнь» еще помнил.

Хотя... Среди этих трех, был один, кто мог спокойно не придти, но знать абсолютно все, и вынуждать поставить пять своими убеждениями, которые буквально доводили всех учителей до ужаса, ведь такого в школьной программе не было. Иногда им хотелось поскорее сплавить его в столичный университет, лишь бы дальше не понижал самооценку другим преподавателям, угробившим по 4-5 лет, чтобы знать определенную норму.

Снова вздохнув, Сигма прижал к себе свой синий рюкзак. Он догадывался, что эти слова значили намного больше. Это не просто просьба, а проверка на прочность нервов, ну и, конечно, своего идеализма. «И почему он так делает?» — думал Сигма, надеясь, что мимо никто не пройдет и не увидит его. Он чувствовал, что скрывалось за простым вопросом. Это была улыбка, а может и вовсе ухмылка.

Взглянув на экран телефона в желании убить время и уменьшить стресс, Сигма тупо тыкал по чатам соц. сетей, иногда перечитывая то самое сообщение. «Сколько прошло со звонка, минут пять или уже все десять?» — парень всеми силами пытался что-то вспомнить и найти часы на стене — «Ах, точно...». У него же есть расписание и телефон... Правильно учительница подметила — Сигма сегодня рассеянный, но только не с начала дня, а вот как получил эти десять слов. Ладно хоть она его в медпункт отправила, не пришлось придумывать отговорку, чтобы уйти с русского. Но парень чувствовал себя идиотом. Мог хотя бы в другую часть школы пройти, чтобы наверняка не сомневались в его плохом самочувствие, так он остался на том же месте. В любой момент могла открыться дверь и все... Самое главное он так и не узнает...

В основном коридоре появилась высокая фигура, шаги которой Сигма умудрился уловить еще раньше появления. И черт... Действительно с улыбкой.

—Не могу поверить, что ты все таки остался.—глаза по-особому сверкнули.

—Что ты хотел?—чуть ли не с призрением спросил парень.

Нет, ну ладно если бы кто-то другой насильно вытянул его посреди урока того же русского, но ведь вот этот человек прекрасно знал, чего стоило Сигме элементарно попытаться! Прямо на лице написано. Да что там на лице, визави знал все, но почему-то решил помучить, зная, что парень умрет, если что-то пойдет не так.

Ответ Сигма не получил, а через секунду понял, что даже если услышит, то не сейчас... Предугадывать действия получалось не всегда, и то отчасти потому, что эти синие глаза даже не пытались что-либо скрывать. Уже за нескольких секунд до действий, парень понял, что произойдет...

А впрочем, даже эта маленькая догадка не мешала оскалиться и еще с большим раздражением взглянуть на визави, который нагло заткнул Сигму поцелуем. Вот же пи... Парень отчего-то вжался в стену, хотя его даже не пытались подвинуть, да и вообще что-то сделать. Просто в один момент вся злость рассеялась, и он прикрыл глаза, отвечая на столько непринужденный, совершенно невинный поцелуй.

—Ты чего, а если увидят?—прошептал Сигма, когда Федор на сантиметр отстранился.

—Не увидят.—уверенный голос тут же ответил, снова целуя уже чуть напористее.

Через несколько секунд парень расслабил спину, посмотрев в глаза Достоевского с небольшой обидой. Вот нельзя было сразу сказать, что заебали занятия и просто соскучился? Зачем вынуждать ломать голову и гадать? А ведь Сигме какие только мысли не пришли!

Достоевский выдал смешок и снова примкнул к губам, с интересом изучая реакцию, которая со стороны казалась всегда одинаковой. Но Федор чувствовал маленькие отличия во взгляде, чувствах и мыслях, находившиеся внутри...

Сигма «сдался», сильнее сжимая рюкзак. И почему именно с Достоевским он терялся, почему именно его действия выворачивали все наизнанку? Будто кто-то другой также целоваться не умел! А может... это действительно так. Сигме нравилось чувствовать теплое дыхание и прохладные, покусанные губы. Смотреть в этот хитрый взгляд и понимать, что...

—Федь...—тихо, едва слышно позвал парень, недалеко отстраняясь. Все же, сзади стена.

—А?

Молчание. Сигма не знал, как сформулировать свою мысль, чтобы она звучала максимально беспечно, и надеялся, что Достоевский поймет все итак. Но тот оттягивал с ответом. Причем специально. Кто-нибудь подарите ему совесть... Хотя, Федор просто хотел узнать насколько хватит сил парня. Нахмурившись, Сигма отпустил рюкзак и оставил его на полу. Достоевский отодвинулся.

—Ты же не серьезно?—слова прозвучали строго и даже с маленькой долькой затаившейся грусти, глаза проницательно посмотрели в лицо, что нельзя было отвертеться, щеки совсем капельку покраснели...

—Ну...—Федор на мгновение отвел взгляд, немного смутившись.—Вообще-то серьезно...

И все таки, у него прекрасная интуиция, ведь Достоевский каким-то волшебным образом догадывался, что именно сегодня выдастся прекрасная возможность...

—Почему нельзя заняться этим в более подходящем месте?—на лице Сигмы появился явный вопрос, и даже голос чуть смягчился, уже не выражая презрение.

Странно, почему-то Федор считал, что реакция будет совсем другой, и парень станет отрицать вообще какое-либо желание элементарно дышать с ним одним воздухом, не говоря уже про тактильный контакт. Нет, Достоевский, конечно, знал, что загоняется не только он. Но все же, такого открытого подхода он не ожидал.

—У тебя сестренка дома, а у меня мама в любой момент может приехать...—теперь и в глазах Федора виднелась маленькая грусть и обида на эту несправедливость.

Сигма ненадолго замолчал, вновь переосмысливая озвученный факт.

—Но не в туалете же это делать, а все кабинеты заняты.—он потеребил правый рукав, думая, что еще есть в их учебном заведение.

—Вот тут ты ошибся.—Достоевский с улыбкой вынул из левого кармана ключ от класса с надписью 221.

—Ты стащил ключи?!—чуть ли не закричал Сигма, тут же прикрыв рот руками.

От Федора, безусловно, можно было ожидать все, что угодно. Совмещать свои знания с практикой он любил, а еще больше — перечить законам. Но сейчас, парень сильно удивился.

—Нет, классная попросила отнести после урока, а сама на прием убежала.

Если, по идеи, удивление должно было ослабнуть, то сейчас оно только возросло. Неужели он подстроил все заранее, или ему просто повезло? Сигма посмотрел в синие очи Достоевского, ощущая, как собственное сердце быстрее забилось в груди и как дыхание стало чуть напряженнее в этой недолгой тишине... Он так хотел зацепиться за свою последнюю частичку нормальности, и как прилежный ученик пойти на урок. События развивались слишком быстро, что Сигма даже на миг забыл, как они вообще пришли к этому моменту. Он совершенно не представлял эту картину... А хотя нет, представлял и далеко не один раз... Не было какой-то основательной причины, чтобы сейчас думать о чем-то кроме этой руки с ключом, прекрасных глаз и мягких, пушистых прядей волос, которые всегда хотелось погладить...

Парень развернулся и поднял рюкзак, а потом снова посмотрел на Федора, как бы говоря «Ну, пошли».

Такая решимость Федору ужасно нравилась, и он тихо незаметно хихикнул, направляясь к основному коридору. На третьем этаже безмолвную тишину никто нарушать не смел, и только на лестнице глухим эхом о стены отражались шаги. Чуть ниже той мирной тишины не было. Физик громко объяснял тему, которую можно было услышать на другом конце здания, а из соседнего класса доносились недовольные возгласы, между которыми мимолетом влетали «Идиоты», «Лентяи» и «Пофигисты». Что за игра, кто кого перекричит? Так, ладно, это еще не настолько страшно, вон, чуть дальше англичанка новую тему на том же английском объясняет. Почему бы и нет. Так и думать на английском начнешь...

Одно дело, когда ты торопишься на урок, и тебе плевать, что там скажет человек, которого ты случайно собьешь, а другое, когда тебя могут заметить и поймать с поличным, потому что «Нечего шататься по школе во время уроков!». Это ощущение завораживало, хоть они не бежали, а медленно шли. В коридоре никого не было, будто все учителя специально расселись по кабинетам, давая волю беспределам. Эйфория все яснее ощущалась, и Сигму полностью окутали эмоции...

Подойдя к нужной двери, Достоевский быстрыми и точными движениями повернул в замке ключ, а после пропустил в класс парня. Оказавшись внутри кабинета литературы, Федор решил закрыть дверь, чтобы кто-то, случайно перепутав классы, не зашел. За недолгое время Сигма успел пройтись взглядом по стопке тетрадей с разными надписями и картинками и множеству учебникам на дальних полках. 

Он скинул рюкзак с плеча. Достоевский положил ключи на стопку тетрадей и повторил действия парня. И когда серые, почти сиреневые глаза посмотрели на него, Федор вновь прильнул к губам. В этот раз на его действия с охотой ответили, и могло показаться, что Сигма вовсе изменился. Он не хотел показывать своих желаний, которые случайно вылетели наружу. Просто парень слишком долго ждал. И от одного осознания, что вот-вот, это прямо здесь и сейчас произойдет, все сжималось внутри.

Сколько только мыслей и фантазий не покидали голову. Иногда Сигма вовсе изнывал от этой недосягаемой близости, которую донельзя сильно хотелось ощутить и прочувствовать. Ему иногда снились сны, где они по очереди изучали тела друг друга, оставляя метки своего прибывания. На уроках Сигма цеплялся за прекрасный образ, который с каждым днем, часом, минутой уменьшал шанс забыть, доведя его практически до нуля и маня все больше в простом и банальном желание оказаться рядом. Представляя тонкие, прекрасные руки, худой вид и темные пряди волос, Сигма хотел ко всему этому прикоснуться, зацеловать, почувствовать. Что вот, Федя прямо перед ним, рядом.

Глаза парня буквально выдавали все мысли, скопившиеся за время, и Федор почти точно был уверен — его останавливать не станут. Хотя, взгляд Достоевского говорил не меньше. И казалось, что прижимаясь к друг другу и крепко обнимая, они уже находились очень близко, никак обычно. Привычка сдерживать свои порывы, чтобы потом не разочаровываться в отсутствие чего-то большего из-за других, стала такой обычной и надоедливой, что в кой-то веке хотелось о ней забыть.

Сколько они встречаются? Почти год, а точнее 8 с хвостиком месяцев. И не всегда появлялась возможность побыть наедине. Иногда Достоевский молча уводил парня в открытый пустой кабинет или чуть дольше задерживался в туалете, пока никто не мог увидеть их страстные поцелуи и томные, поплывшие от приятных ощущений взгляды.

Сигма помнил, как Федор аккуратно прижимал его к стене в подъезде, и как он вздрагивал, стоило свету погаснуть. В тот момент, все ощущения обострялись, и парень всеми силами пытался не упасть, стараясь привыкнуть к темноте. Как гуляя на улице, они останавливались за углами зданий, когда никто не проходил рядом. И как они прятались за дверью, будто маленькие дети...

Достоевский между делом утянул роль доминанта на себя, не замечая сопротивления со стороны Сигмы, который все с той же активностью и страстью отвечал на поцелуи, будто вся инициатива исходила исключительно от него. Наверное, даже не глаза выдавали его настроение, а теплота всего тела. От него веяло неким желанием находиться очень близко.

—Постарайся не издавать громких звуков, а то нас услышат.—чуть отстранившись с полу ухмылкой произнес Федор, за что тут же получил слабый укус нижней губы.

Сигма недовольно сверкнул глазами, намекая, чтобы Достоевский перестал его мучить каждым своим словом. И Федор, в знак извинения, ласково поцеловал, сильнее обнимая.

Медленными шагами они подошли к рядом стоящей парте, и Достоевский тихонько прижал к ней парня, продолжая хозяйничать на губах. Сигма переместил руки с шеи на парту, опираясь на доску и не отрываясь от покусанных, теперь уже теплых губ, которые, как бы он не отрицал, очень хотелось зацеловать. Федор же, не торопясь, начал расстегивать пуговицы белой, идеально выглаженной рубашки. Сигма тихонько вздохнул от непонятно откуда взявшегося желания ощутить прикосновения тонких рук на себе, которое возникло совершенно неожиданно, и парень по не воле испугался, что да него так и не дотронутся...

И почему один единственный в мире человек вызывал столько эмоций? Сигма подолгу ломал голову над этим вопросом. Он просто не мог устоять, когда покусанные губы его целовали, когда синие глаза с любовью смотрели, когда бледные руки гладили его длинные волосы, когда приятный, спокойный и тихий голос шептал романтические фразы. Даже когда Достоевский просто крепко обнимал, утыкаясь носом в шею, все сознание тут же терялось, имея возможность заострить внимание только на одной из всех, непонятной, но приятной эмоции, которую люди обычно называют «любовь». И однажды он наконец-то понял — потому что Федор любил его не меньше. Именно эта взаимность успокаивала, радовала, заставляла петь сердце от счастья. Может Достоевский не так сильно ощущал привязанность, но как-то задумавшись, понял, что без Сигмы уже не сможет.

Парень отстранился, сев на парту, и поочередно стянул кеды. Решив не снимать рубашку полностью, чтобы не замерзнуть, он быстро завернул рукава. Теперь Федору пришлось немного наклониться, и он вновь примкнул к губам, продолжая изучать реакцию. А ведь Достоевский ни разу не видел Сигму без рубашки, не говоря про что-то большее. Он никогда не лез под одежду, а просто обнимал или целовал, и за все эти 8 месяцев Сигма мог ощутить его руки разве что на шее. Поэтому когда ладонь легла на его грудь, Сигма буквально расплавился, но не от того, что руки Федора были горячие, а от самого фактора, что к нему прикоснулись. Не отстраняясь от губ, Достоевский взглядом и легким толчком намекнул, чтобы парень лег. 

—Тут жестко...—подметил Сигма, осознавая, что парта не совсем то, на чем вообще стоит лежать. Он заглянул в лицо Федора.—Может все таки не сегодня?

—М-м...—несколько секунд Достоевский смотрел на парня, потом отстранился и снял с себя толстовку, которая явно была на размер больше.—Ну когда еще будет такая возможность?—он подложил синюю ткань под спину.—Тебе ведь не прям критично...

Если бы Сигма был категорично против, то Федор, конечно, не давил, но ведь парень тоже этого хочет... Тогда почему не использовать этот шанс? 

—Ладно.

Спина больше не ударялась о прохладное дерево, и осознав, что не только он один ждал этого момента, Сигма с улыбкой ответил на нетерпеливый мягкий поцелуй, прикрыв глаза и снова обняв Достоевского за шею. Единственное, из-за чего было немного неудобно, так это из-за свисающих ног, между которых потихоньку начал устраиваться Федор, благодаря чему Сигма представлял примерную картину, как события будут развиваться дальше.

По телу пролетал прохладный ветерочек, но поцелуи вместе с теплым дыхание согревали. Парень потянулся к рубашке Достоевского, начиная расстегивать и продолжая целовать. С этим элементом одежды Сигма справился довольно быстро, и Федор недалеко отстранился, также загибая рукава. Снимать рубашку он тоже не стал. Парень мимолетом решил рассмотреть бледную кожу на груди и худой живот. Его тело не выдавало каких-либо признаков физической активности, однако Сигма знал, что при желании Достоевский был способен на все. 

Вернувшись к губам, Федор провел рукой по худому телу и заглянул в глаза, желая найти слабые зоны. Сигма лишь таял, прикрывая глаза и продолжая отвечать на игривые поцелуи. Уже через пару секунд руки Достоевского начали блуждать увереннее, вынуждая теряться в пространстве и забывать обо все на свете. Вся эта харизматичность, особенный взгляд, с которого не хотелось сводить глаз, каждый поцелуй и прикосновение вынуждали сердце с жаром биться, а тело желать большего. Сигма вздохнул, зажмурившись, и прошептал не в силах удержать самообладание:

—Федя...

—Просто расслабься.—Федор прильнул к губам, продолжая аккуратными, нерезкими движениями оглаживать бока и грудь.

Одна рука скользнула по животу к похожим на школьные брюки штанам, начав стягивать не сразу, чтобы не напугать напористостью. Сигма вновь вздохнул, находясь в миллиметре от губ, и чуть прогнулся, когда Достоевский потянул ладонь вниз, задевая слабое место, где все полыхало огнем.

Федор отстранился, полностью стаскивая штаны, а после и нижние белье. Сигма покраснел, прикрыв лицо руками. Не описать, насколько неловка он сейчас себя чувствовал. Почему за окном не ночь?

—Да ладно тебе, я ведь тоже парень.—заметив смущение, решил подбодрить Достоевский.

Такой очевидный факт Сигма, конечно, понимал, но лежать перед кем-то голым... так себе перспектива.

Федор подошел к доске и присел, открывая рюкзак. Сигма наблюдал за ним, не убирая рук с лица, он наконец-то нашел куда деть ноги и оставил их на краю парты, цепляясь за края пятками. Достоевский вернулся со флаконом смазки и пачкой презервативов.

Поставив упаковку на соседнюю парту и выдавив чуть прохладную жидкость, Федор почувствовал, как уверенность стремительно покинула его, из-за чего пришлось довериться интуиции. Лишь бы все пошло, как надо.

Сигма рефлекторно зажмурился, стоило Достоевскому начать вводить первый палец, но, не почувствовав большого дискомфорта, почти сразу расслабился. Федор в ожидании потерся щекой о колено, чувствуя, как Сигма чуть дрожит от возбуждения, непонятных ощущений и собственных мыслей, и не понимая, почему он настолько сильно смущен, что даже лицо открывать не хочет.

Второй палец Достоевский ввел еще аккуратнее, боясь сделать что-то не так. Сигма чуть сжался, но никаких знаков остановиться не подал. Одну руку с лица он все таки убрал, и Федору стало проще читать состояние по глазам. Парень смотрел в потолок, пытаясь разгадать загадку своего тела. 

Достоевский неуверенно начал делать подобие ножниц, от чего Сигма снова сжался и зажмурился, схватив край парты.

—Больно...—сдавленно прошептал он.

Федор стал действовать немного спокойнее, боясь снова доставить болезненные ощущения.

—Первый раз всегда так... Потерпи немного, скоро станет приятнее.—заботливо прошептал он и вновь потерся о колено. 

Сигма выдохнул, расслабившись. Действительно, с каждой секундой становилось легче, будто внутри совершенно не было ничего лишнего, а со временем и вовсе захотелось почувствовать теплую руку чуть глубже... Действия Достоевского теперь не вызывали стой бурного сопротивления, и он двинулся дальше. 

Парень зажмурился, не совсем понимая, как легкая боль превратилась в какое-то блаженное удовольствие, что хотелось получить его еще.

—Почему это приятно?..—смущенно прошептал Сигма, отведя взгляд в сторону и прикрывая рот рукой.

Федор улыбнулся. Такое положение дел ему нравилось больше. Вытащив пальцы, он потянулся к упаковке и сорвал пленку, а потом достал серый квадратик. Припустив свои штаны с нижнем бельем, Достоевский изъял необходимый предмет.

—Ты же не любишь резкость?

Парень отрицательно покачал головой. И появилось какое-то непонятное осознание, что его обманут... Сигма не особо хотел, чтобы Федор обходился с ним резко и грубо. Тем более в первый раз. Хотя, зря он переживал, Достоевский и не собирался, а спросил, только чтобы подтвердить свои догадки.

Он устроился между ног, придерживая.

—Закинь их на меня.—посоветовал Федор.—Будет удобнее.

Сигма зацепился ногами за спину, когда Достоевский наклонился к нему, плавно проникая внутрь, от чего парень тут же зажмурился. Казалось все те бабочки, которые порхали все это время в животе, вылетели наружу, чаруя атмосферу. Федор услышал довольную нотку мычания, стоило ему полностью войти.

Он ласково примкнул к шее, начав оставлять короткие мягкие прикосновения губ. Сигма переместил правую руку на голову и зарылся в темные пряди волос, не открывая глаз и осознавая, что его все таки не обманули. А Достоевскому не терпелось начать, хотелось толкнуться хотя бы тихонько, на один сантиметр, миллиметр... совсем немножко... Но он понимал, как это могло отразиться на парне, и терпеливо ждал, не желая причинять Сигме боль.

Федор опустился на грудь, продолжая оставлять легкие поцелуи и наблюдать за прикрытыми веками и покрасневшими щеками. Он видел насколько сильно Сигма хотел получить его ласку и тепло сейчас, чтобы теплые ладони к нему прикоснулись, а губы зацеловали все тело. Достоевский знал, что несмотря на всю адекватность, парень тоже представлял эту ситуацию множество раз. 

Другой рукой Сигма обнял Федора за шею, невнятно промычав, и посмотрел каким-то расслабленным и чуть усталым, но живым взглядом, в котором Достоевский прочитал явный знак «Можешь продолжать». Он страстно, но также ласково примкнул к губам, прижимая парня к парте и начиная медленно двигаться внутри. И Сигма был уверен больше, чем на 100%, что еще никогда не видел Федора настолько эмоциональным и каким-то другим, будто он был готов полностью измениться, лишь бы всю жизнь заполнить этим моментом. 

Достоевский не заметил, как немного покраснел, что удивило не меньше. Уголки губ дрогнули, и Сигма чуть улыбнулся. Видеть Федора таким было и вправду непривычно, но даже так, он был ужасно красивым...

Боже... Эти ощущения, которые в миг окутали все тело, были не описуемы. Еще бы не эта резинка... Но Достоевский не хотел гнусных последствий — безопасность в первую очередь. К тому же это не отменяло того факта, что внутри Сигмы было так хорошо.

Парень сам таял от нежных, небыстрых толчков, которые каждый раз задевали особенную точку, приносящую неимоверное удовольствие. Наконец-то это не где-то в мечтах, а на яву. Даже сам факт, что они находились так близко сносил крышу и заставлял сходить с ума, вынуждая буквально хватать предмет своей любви: цепляться руками за волосы и шею, целовать до последнего издыхания, смотреть в глаза и расплываться в глубоком взгляде...

Сигме стало абсолютно все равно, что они находятся в школе, где их могут услышать, что он совсем голый, не считая рубашки, и что вообще все это странно. Он просто ужасно счастлив. 

Федина харизматичность, страсть и нежность всегда манили. Любящий взгляд согревал в своих объятьях сердце. Сигма очень любил Достоевского. И сейчас, когда Федор находился так близко, когда ему было также хорошо, парень не хотел ничего другого, кроме одного единственного человека...

«Федя»

Заботливый, прекрасный, любимый Федя.

Томное мычание и редкие полу стоны расходились по комнате. Достоевский, пока появилась такая возможность, решил изучить тело парня вдоль и поперек, блуждая по нему, как по пустыне. Вот он провел рукой по груди и оставил поцелуй на плече, а после опустил другую руку на живот и несильно укусил мягкую кожу возле шеи. Его действия иногда пускали мурашки, и Сигма, дальше тая в приятных ощущениях, не возмущался на такую наглость и позволял Федору оставлять едва заметные багровые метки. Маленькие ноготки сжимали на спине его рубашку, когда Достоевский оказывался чуть глубже, даря новую нотку блаженства. Федор вернулся к губам, ласково целуя и продолжая оглаживать тело со всех сторон.

Его руки не обжигали, но дарили море разных эмоций, и каждое прикосновение отдавало по-особому приятно. Достоевский будто рисовал узоры, гласившие о любви и о множестве слов, которые он не всегда был готов произнести. И зачастую, свою любовь он показывал через такие моменты, уделяя Сигме время и помогая не падать духом в сложных ситуациях.

Взгляды обоих говорили куда больше, чем мычание и очень тихие полу стоны, ведь подбирать подходящие слова сейчас получилось с большим трудом:

«Хочу... Хочу тебя всего... Люблю... Каждую клеточку твоего тела, каждый уголок твоей души... Я подарю тебе самые страстные поцелуи и самые нежные прикосновения, буду заботиться и поддерживать всю жизнь... Позволь окунуть тебя в своей любви...»

Хотелось получить друг друга сполна: раствориться, утонуть, разбиться, рассыпаться, умереть внутри друг друга. Хотелось быть близко-близко. Ближе к сердцу, к душе.

Рука с груди неожиданно переместилась на пах, и Федор поцелуем подавил почти вырвавшийся стон. Сигма сильнее зажмурился и несильно прогнулся, чувствуя прикосновения теплой ладони в самом слабом месте.

Лишь бы ее оттуда не убирали.

Достоевский отстранился, посмотрев на парня и тихо хихикнув, от чего Сигма сильнее покраснел. Стоило Федору просто провести рукой рядом, как из парня обещал вырваться еще один стон. Но Достоевский не стал дразнить простыми поглаживаниями, а действовал активнее, продолжая интересным способом заглушать громкие звуки. 

Большего всего на свете Федор хотел уехать. Забрать Сигму с собой и улететь в какой-нибудь мегаполис, где бы они могли жить вместе, где смотрели на яркие огни и где была бы такая возможность находиться рядом друг с другом всегда и везде. Достоевский каждую ночь мечтал только об этом, ведь он любил задумчивый, живой взгляд и тонкие бледные руки, ведь ему нравилось подолгу слушать философские рассуждения, ведь Сигма для него был всем. Именно ему хотелось подарить всего себя, раскинуться звездочкой на полу и сказать «Делай, что хочешь со мной». Именно его Федор любил абсолютно полностью.

Парень сильнее зацепился за плечи, поддаваясь невероятно приятным ощущениям. Достоевский стал чаще проникать глубже, вынуждая прикрывать глаза в наслаждение. Дыхание окончательно сбилось, и казалось, в нормальное состояние его уже не вернуть. Но сейчас это не имело значение.

—Я не могу больше...—прошептал Сигма.

Федор не ответил. Уткнувшись в плечо, парень испачкал Федину руку. Через пару толчков в презерватив излился и Достоевский. Отстранившись, он вытер ладонь рядом лежащей салфеткой и стянул использованную вещь, а после бездыханно упал на теплую грудь. Сигма обнял его и зарылся одной рукой в темные волосы. Федя прикрыл глаза.

Через пару минут он встал, подправляя рубашку и осматривая свой внешний вид. Сигма поднялся и вяло начал натягивать на себя одежду. Достоевский посчитал логичным выкинуть серый квадратик где-нибудь за пределами ворот, а не в школьную мусорку, поэтому убрал все вещи в рюкзак. 

Растрепанные и вымотанные, но ужасно довольные, они смотрели друг другу в глаза и упорно не понимали, почему все еще не прозвенел звонок, хотя вот-вот должен был.

С другой стороны, так даже лучше.

—Федя.

—М?

—Поцелуй меня, как возле кабинета...

Федор усмехнулся. Сигма подошел и закинул руки на шею, а Достоевский обнял. 

—Я люблю тебя.—мельком прошептал он, снова целуя.

—Я тебя тоже.

Федор редко произносил эти слова, а когда говорил, то его глаза светились искренностью и этим чувством. И Сигма помнил только один раз, когда Достоевский долго шептал ему в губы «Люблю, люблю, люблю...». Они залезли на крышу, где бы их точно никто не смог увидеть. И парень понимал, что Федор цеплялся за эту возможность всеми силами, не отрываясь от мягких губ. Его глаза горели, а эта активность была чем-то похожа на ту, что бывает перед расставанием. Достоевский расстраивался, что не мог обнимать Сигму в любое время и в любом месте. Никто из них не хотел, чтобы кто-то знал об их отношениях. И все эти 8 месяцев они упорно скрывались, хотя так хотелось забить на других и их никчемное мнение. Просто взять и подарить друг другу мир. На каждой перемене обнимать и целовать, пока сердце не выскочит из груди. Не пытаться показывать полное безразличное, проходя мимо и не обращая взгляда, когда на самом деле любишь этого человека до безумия...

Взяв рюкзак, парень вышел из кабинета и остановился в ожидании, пока Федор закроет дверь. Это был последний урок, после которого шли еще две внеурочки. Сигма совсем не хотел на них идти.

—Тебе понравилось?—улыбнувшись, спросил Достоевский, направляясь к лестнице и вертя на пальце ключ.

Сигма покраснел. Ну не при людях же такое спрашивать! Даже если они все равно не слушают и им крайне плевать, о чем вы там говорите! Парень мысленно выдохнул и тихо ответил:

—Да.

Спустившись вниз и одевая куртку, он продолжал чувствовать на щеках жар. В голове крутились мысли о произошедшем. И Сигма еще сильнее краснел. «Ладно хоть Федя подобные вопросы больше не задает...» — подумал парень, и словно прочитав мысли, Федор с той же улыбкой, только уже на улице, снова спросил:

—Хочешь повторить?

—Федя!—возмущенно упрекнул Сигма.

Он специально это делает?

—Мне интересно.—объяснил Достоевский с таким правдивым выражением лица, что парень передумал злиться. Кто же знал, что Федор на самом деле сейчас не издевался!

Сигма несколько секунд растерянно молчал.

—Хочу...—отвернув взгляд, смущенно признался он, мысленно надеясь, что когда-нибудь еще появится такой шанс.

Федор который раз за день хихикнул.

Можно расходиться по домам, зная, что этот день засядет в мыслях надолго... На улице март, и почему-то парню кажется, что идеальнее сегодняшнего дня ничего быть не могло. В марте тает снег, и Сигма сегодня тоже растаял. В марте все тело сводит в каком-то непонятном желании и страсти, в каких-то надеждах и в какой-то атмосфере «здесь и сейчас». Он еще сильнее краснеет — «Может даже лучше, что это произошло в школе, а не дома или где-нибудь еще». Март действительно завораживающий. Особенно, когда ты по уши и до оцепенения влюблен. И смотря на Достоевского, Сигма понимает, что не один все это чувствует. Федор, стоя рядом, изучает деревья и школьную территорию. И черт, после его слов, а может и вовсе не из-за них, Сигма правда хочет повторить, снова оказаться в теплых объятьях, поцеловать покусанные губы и ощутить такую особенную близость... А может даже пригласить Достоевского в кафе и в кой-то веке проявить инициативу... Пожалуй, да, так и нужно сделать...