По швам

Двуличность.

Понедельник. Никто не любит понедельники. Люди морщатся, фыркают, сопят, ворчат, закатывают глаза и издают театральные стоны вселенской скорби. «Понеде-е-ельник» — уныло тянут они и без какого-либо энтузиазма ковыляют по всем улицам мира на работу или в учебные заведения несмотря на погоду: будь то шквальный ветер, бушующий снегопад или страшный муссон, смывающий с дорог автомобили. Неудивительно, что первая эмоция, проявляющаяся на лице парня, — хмурость, а первое чувство — раздражение.

Разделить боевой настрой пожилой женщины, пришедшей его будить, не вышло — после трёх дней выходных по причине пожара в колледже возвращаться в стены учебного заведения совсем не хочется. Чимин хрипит, успешно пародируя попавшего на солнце вампира, и, не открывая мутных глаз, недовольно мычит. Неизменно по-тёплому улыбающаяся бабушка присаживается рядом, о чём сообщает прогнувшийся матрас, дожидаясь, пока парень закончит свой небольшой театральный экспромт. Когда изображать обряд экзорцизма путём громкого мычания и сопения надоедает, Пак обречённо вздыхает и вынуждает себя разлепить веки. Мягкая улыбка была призвана поднять настроение, но Чимин не может поднять даже ногу, чтобы встать с постели.

— Кукушка, — её морщинистое лицо не портит, как внешней, так и внутренней красоты, которую старушка буквально источает одной своей улыбкой. Её седые крепкие волосы спадают с плеч, завиваясь на кончиках спиралью. Худое хрупкое тело, но при этом изящные руки, пальцами одной из которых она трясёт парня. Это конечно всё заебись, но хватка у неё тяжёлая. — Вставай, — просит, продолжая улыбаться. На это Чимин лишь кривит губы, закручиваясь в тёплое одеяло подобно гусенице:

— Нет, — тихо буркает в подушку, прикрывая веки. Ненавидит ранние подъёмы. Всей своей грёбаной душой, особенно, когда ты понимаешь, что на дворе февраль, солнце в такое время даже из-за горизонта не выглянуло, а в комнате царит относительная темнота. Если Чимин встанет с кровати, то потом перепутает ванную комнату с окном, из которого даже выброситься не сможет, потому как живёт с бабушкой на первом этаже пятиэтажного дома. Минул век, а он стоит, зараза.

— Я и так подняла тебя на полчаса позже, — женщина приподнимает брови, на что Пак продолжает сонно мычать. Он вынимает ладонь на холод, царящий в его комнате, осторожно шарит по тумбе, которая стоит впритык к кровати. Пальцы избегают наушники, расчёску, и прочий хлам, пока не находят мобильный телефон, от света экрана которого приходится сощуриться ещё сильнее. 6:32. Славно. Он проспал на полчаса. Можно он никуда не пойдёт?

— Почему вулкану можно спать десятилетиями, а мне — нет? — парень напоминает себе маленького капризного мальчика, но поделать ничего с этим не может. Он не слышал будильник, так что нет ничего удивительного в том, что бабушка пришла его будить.

— Потому что ему не надо получать образование, — старушка смеётся, глядя на недовольного внука, который не останавливается:

— Тогда я хочу быть вулканом и бросить колледж, — сарказм. Но вы объясните это восьмидесятиоднолетней женщине, за плечами которой прошлый век, войны и целый бак мудрости с жизненными советами. Нет ничего удивительного в том, что её голос приобретает серьёзность:

— С ума сошёл?

— Ты же бросила учёбу и вон кем стала, — парирует парень, припоминая, что она была главным конструктором в своё время. Но бабушка мнение внука никак не разделяет, незаметно дёргая ладонью:

— Во-первых, я обучалась этому с пятнадцати лет, — хмурит тёмные брови. — Во-вторых, мой отец был владельцем компании.

Справедливо. Но Чимин не собирается сдаваться без боя. Он переворачивается на спину, чтобы в полной мере смотреть на старушку, и приводит следующий пример успешного человека без высшего образования:

— Билл Гейтс? — изгибает одну бровь. Но пожилая женщина лишь поджимает губы, превращая их в тонкую полоску:

— Он бросил Гарвард, — говорит как бы «мимо, милок, мимо», — а не первый курс колледжа.

— Везде нужны первопроходцы, — пожимает плечами Чимин, но бабушка устаёт от бессмысленного спора, махнув на внука ладонью в привычном ей «ну тебя», и поднимается с кровати. Идти ей даётся всё же тяжело, пока она приближается к белой двери без единого узора:

— Давай, поднимайся, — кидает ему напоследок, прекрасно зная, что, сколько бы внук ни противился, встать встанет. И ведь уверена в своей правоте.

Чимин лениво отрывает голову от мятой подушки, скидывая с себя одеяло, которое валится на правую сторону двуспальной кровати. Это не детская комната, не подростковая, она даже не напоминает место, в котором может обитать человек молодого возраста. А всё потому, что помещение очень старое, ему свыше семидесяти лет. Большая кровать занимает практически всю площадь, не учитывая в расчёт комода с одеждой, стоящего по правую сторону, шкафа по левую и кладовкой за ним. Ну и трухлявый телевизор в углу годов таки девяностых. Обои в серо-голубых тонах, потолок чуть светлее, а завершают данную «яркость» большие окна рядом с комодом, которые Чимин никогда не закрывает тёмно-синими шторами. Парень упирается взглядом в стену напротив, на которой висят три фотографии в рамках. На первой чёрно-белая лилия. На второй чёрно-белая роза. И на третьей чёрно-белое фото отца полугодовалого возраста.

Вы уже чувствуете? Чувствуете эту яркость, подъём жизненных сил и желание встать с кровати бодрым и добрым? Чимин тоже нет. Здесь стоит полумрак даже знойным летом, потому как, повторится, это первый этаж, и единственный пейзаж за окном — кусты с деревьями и люди, которые, если вдруг рассмотрят в квартире силуэт, наткнутся на твою голую задницу или, в лучшем случае, спину. Перспективка так себе, но Пак уже приноровился за столько лет.

Он сползает по матрасу к середине, тем самым свесив ноги в узкий проход за кроватью, и смотрит в потолок. На зеркало с лампочками, что является своеобразной люстрой. Глядит в собственное отражение, понимая, что ничерта не меняется. Лицо опухшее. Лицо усталое. Конечно. Каждый день вставать в шесть, а ложиться в два. Чимин будет расплачиваться за это своим здоровьем, наверняка, уже в возрасте тридцати лет.

Пак принимает сидячее положение, зевая в ещё не успевшую замёрзнуть ладонь, и наклоняет голову, проведя пальцами по волосам, беспорядочно торчащим в разные стороны. Полседьмого. Если Чимин не ускорится, то опоздает, но, если быть уже совсем откровенным, то ебал он всё в рот, в пизду, задницу и прочие возможные для проникновения щели. Пак поднимается с кровати, окидывая незаинтересованным взглядом кожаный рюкзак. Он стоит у входа в кладовку с тетрадями в нём и учебниками ещё с давно прошедшего учебного дня. Что там конкретно — Чимин не имеет ни малейшего понятия, поэтому подходит к шкафу, начиная переодеваться. В ванную потом пойдёт. Чёрные джинсы, чёрный свитер. Нет, он не гот, просто сильно привыкает к вещам и не спешит с ними расставаться. Дверь бабушка оставила незакрытой, поэтому напротив можно разглядеть точно такую же, только уже продолговатую комнату старушки со швейной машинкой, укрытой шалью, в самом конце, у окна. Обе комнаты расположились напротив. А вот проход в гостиную справа от Чимина, поэтому он переступает порог светлого помещения, так как бабушка зажгла свет. На столе в углу мирно покоится яичница с беконом и чашка кофе.

Самое время резко сменить тему.

Многие скажут, что девятнадцатилетие по праву является самым сладким и беззаботным возрастом, полным юношеских безумств, пылкой любви и приятных глупостей. Во всяком случае, так всегда говорила бабушка. Чимин не раз слышал истории о тех годах, когда ей было девятнадцать, когда она только встретила мужчину и сколько безграничных возможностей перед ней открывалось в те далёкие времена. Тем не менее, Пак относился к той категории людей, которые считали девятнадцатилетие самым неблагодарным возрастом, где ты одной ногой во взрослой жизни, почти совершеннолетняя самостоятельная ячейка общества, а за другую ногу тебя по-прежнему держат родители, заставляя есть суп и возвращаться домой до десяти, оставляя номера подруг и друзей, с которыми идёшь гулять. Данная цифра парню стукнула только вчера, а его настроение убыло моментально. В восемнадцать он окончил школу и поступил в единственный в этом захолустье колледж, где продолжает пинать хуи и по сей день. Вы думаете, это прилежное заведение из мрамора, с ухоженным участком и золотыми ложками, как в любом высшем учреждении Южной Кореи? М-м, а может остановиться и перенестись в настолько мелкие и старые города, которые не обозначены на карте? Надо бы, надо бы.

— Кукушка, — женщина бродит по кухне, похоже, вымывая посуду. Вероятно, встала где-то в пять и уже поела. Она мало спит. Возраст всё-таки. — Ты не видел мои очки?

Её очки лежат там же, где и всегда, вот уже в течение пяти лет.

— На маленьком столе у газеты, — вяло отзывается Чимин, подавляя зевок, чтобы бекон изо рта не вывалился обратно в тарелку. Возможно, у вас мог возникнуть вопрос, почему в столь старой квартире вместо матраса целая кровать, а вместо мелкого стола высотой в тридцать сантиметров нормальный стол со стульями? Чимин также давно привык к данной странности, потому что, оказавшись в данной квартире, ты становишься как будто отдалённым от мира. Бабушка категорически отказывается соблюдать традиции, потому как полжизни провела в абсолютно другой стране, и не привыкла к Корее от слова совсем. Интерьер квартиры, еда, даже повадки разнятся с другими жителями, за что женщину порой считают странной. Хотя ту это нисколько не волнует, потому что «моя жизнь, что хочу с ней, то и делаю». А Чимин и не против. Правда многие его привычки также искажены. Палочками он пользоваться умеет, но у бабушки их нет. Вилки. Ложки. Ножи. Всё чисто в европейском стиле и никак иначе. Опять же — Пак привык и его всё устраивает, потому что это то же самое, что шлындать между двумя мирами. Дома старая Европа. За стеной — Корея.

Бабушка копит деньги, чтобы шмыгнуть с внуком в Голландию, где она жила, поэтому ждёт того момента, когда он окончит колледж. Если не доживёт, сказала, чтобы ехал один, потому что лучше в этом захолустье не сидеть. Ни перспектив, ничего. На вопрос Чимина «чем тебя не устраивает Сеул?», она буркнула лишь «меня не устраивает вся Корея». На этом всё и кончилось. Не то чтобы она ненавидела данную страну, просто человек она всё же наполовину европейский и чужды ей все эти традиции с порядками. Она их просто-напросто не жалует.

Только вот яблоко от яблони укатилось, но не далеко, поэтому Пак съебнуть отсюда не против. Дело в том, что в их городе каждый друг друга в лицо знает, а слухи тут расходятся быстрее солнечного света. Чимин играет роль наблюдателя, поэтому знает о большинстве людей практически всё. На нём же самом клеймо невежественного парня, что, вот кстати, и последствия проживания с бабушкой. Пак часто забывает кланяться, разговаривает неподобающе и категорически отрицательно относится к тому факту, что тебя засрут, будь человек старше тебя хотя бы на год. О да, это его самая любимая тема. Он вспыльчивый, когда дело касается возраста.

Когда он выходит из дома, прихватив с собой старый потрёпанный скейт, на улице уже начинает светать, а на часах мелькает некрасивое 8:21. Чтоб вы понимали, первая пара ровно в девять. За каким, спрашивается, вставать каждый день в шесть, чтобы быть в колледже ровно в восемь? За таким, что Чимин любит видеть учебное заведение только тогда, когда, забираясь на четвёртый этаж, на нём не горит свет, за окном ещё темно и ты обитаешь в этой черноте, понимая, что никого, кроме тебя и охранника, там нет. А вот только в полдевятого он начинает подготавливаться к паре. Тем более сегодня понедельник. Хотя Чимин их не любил, скорее, на волне всеобщей неприязни, чем по причине того, что они действительно приносили в его жизнь проблемы.

Пак спускается на ещё прохладную улицу, понимая, что снег почти растаял. Слышит шаги за собой, поэтому придерживает железную дверь у входа в подъезд, дожидаясь, пока парень в бордовом пальто успеет выбежать на улицу. Они не здороваются друг с другом, а Юнги уже по привычке интересуется:

— Че у нас первое? — его скейт громко падает на асфальт рядом с чужим. Тот даже не смотрит в сторону своего соседа, живущего в квартире напротив, лишь скривив губы в ответ. Но Мин ловит этот жест, кивая.

— Ну, как и всегда, — они оба априори не знают собственного расписания. Какая у них первая пара? Серьёзно? Спросить такое у Чимина, который не имеет ни малейшего понятия? Какое вообще сегодня расписание — вы думаете парня это волнует? Он не то что расписание, он не ебёт, какое сегодня число, причём это абсолютно серьёзно. Ему глубоко насрать.

Чимин с Юнги вылетают из дома, едва не сбивая с ног прохожего, бросившего им в спины пару крепких словечек. Для них с Мином это давно было не в новинку: на прошлой неделе Пак едва
не переехал соседскую болонку с верхнего этажа. Бабушке пришлось извиняться перед хозяйкой собаки, но та почему-то не считала нужным извиняться перед жильцами дома за то, что её мохнатый огрызок не давал спать честным гражданам в четыре утра.

Чимин отталкивается пару раз от земли, ловко огибая столб, сегодня, во что бы то ни стало, намереваясь оказаться в колледже раньше Юнги. Людей на улице почти нет, что оставляет пространство для манёвров. Город начинает потихоньку сверкать солнечными лучами. Конец зимы выдаётся тёплым. Оживлённые улицы внушают чувство привычного спокойствия. Просто рай для интровертов, любящих комфортную зону. Город небольшой. Окружённый хвойным лесом и горами. На протяжении стольких лет видеть одни и те же пейзажи, одни и те же лица надоедает. Чимин с равнодушием окидывает взглядом знакомые магазины, кафе, рестораны и прочие заведения. Скучно.

Дома остаются позади, вверху. Оттуда особо чётко виден ландшафт. Они действительно окружены лесом. В город настолько трудно проехать (из-за отсутствия нормальной трассы, про дороги в самом городе лучше умолчать, их сделали на ура), что единственный способ покинуть его — это железная дорога. Чимин видит, как вдали на платформах вокзала муравьями кишат люди. А ведь кто-то каждое утро проделывает долгий путь в соседние города, на работу. Здесь плохо с трудоустройством. Выжить можно, если только у тебя есть, что продавать: охотник ты или садовод, огородник, рыболов — всё сойдет. Пак рыбу ловить не собирается. Поэтому валить надо. На все четыре стороны.

Чимин оказывается на территории колледжа гораздо позже Юнги, который подпирает бетонный столб с таким уставшим выражением лица, будто ждал Пака здесь, по крайней мере, последнюю тысячу лет, чтобы передать тайну Святого Грааля. Они оба не были прямо такими лучшими друзьями, но ведь соседи, да и на одном факультете, с одним и тем же расписанием, поэтому общаются. Тем более Юнги счел Пака за самую идеальную компанию.

— Я уже хотел морги обзванивать, — Мин отрывается от столба, что подпирает крышу колледжа, и шагает к Паку, пристраиваясь по правую руку. — Думал, ты сдох по дороге.

— Не все умеют скакать по капотам машин, как обезьяны, — спокойно отвечает Чимин, зная, что Юнги довольно гибкий и часто лавирует между препятствиями.

— Как-нибудь научу, — хмыкает Мин, открывая двери и оказываясь в кругу молодых людей, ещё не достигших двадцати пяти лет. На самом деле учащихся тут мало. Даже очень. Так что.

— Как-нибудь обойдусь, — наигранно улыбается Чимин, проходя к стенду, на котором, как и всегда, висит расписание. Парень ищет взглядом необходимое, но за него отвечает Юнги:

— Химия, — цокает губами. — У нас тест, кстати, — не упускает возможности подметить, но выражение лица Пака не меняется. Кабинет химии — особый мир, в который не хочется лишний раз внедряться, но увы, тест сам себя не напишет. И напишет плохо, поскольку Чимин не готовился. От слова совсем.

Юнги хочет увидеть на лице парня досаду, злость, раздражение, но Пак продолжает ровно смотреть на стенд, обращаясь при этом к Мину:

— Учебник есть? — интересуется, получая в ответ ленивое:

— Ага, — смотрит в глаза Чимина, который наконец поворачивает голову в сторону парня, приподняв брови:

— Вот и отлично, — лёгким движением стряхивает с его плеча невидимую пыль. — Садимся вместе, — вновь растягивает губы в фальшивой улыбке, направившись в сторону нужного кабинета, что ничем не отличается от обычной школьной лабораторной, где необходимо работать в парах. Они переступают порог нужного помещения, в котором уже находятся порядка… Пяти человек. Которых, само собой, Чимин и Юнги знают, но никто друг с другом даже не здоровается. Точнее, некоторые бросают на парней взгляд, кивая, но Пак не отвечает. Он проходит вперёд и не упускает возможности сказать: — Утро доброе, коллеги! — повышает голос, привлекая внимание присутствующих, которые уже растягивают губы, зная, что последует дальше. — На прошлой паре мы занимались какой-то хуйнёй, так давайте активно приступим к делу и, конечно, снова продолжим делать хуйню, — говорит всё это с едким сарказмом и раздражением, пока приближается к парте. — Проект, над которым наша группа работает, — дерьмо, и это вдохновляет, — сжимает губы. И да, все смеются, а Юнги всё же растягивает губы, кивнув Чимину:

— Да ты друг отечественного бизнеса, — садится рядом с ним, бросая рюкзак в ноги, предварительно достав учебник. Пак смеряет его своим привычным незаинтересованным во всём происходящем взглядом, понимая, что на его парте ничего нет. Ну, в плане…

— Сегодня твой воздыхатель опаздывает, — подмечает Юнги, но Чимин не меняется в лице.

Это продолжается уже несколько недель, — а может, и целый месяц — и каждый день кажется Паку Днём святого Валентина. То, что он обнаруживает на своих партах каждым утром — не совсем валентинки, конечно, но определённо является формой выражения симпатии к Паку. В прошлый понедельник это была сиреневая эустома, выглядящая не так пафосно, как роза, и не так обыкновенно, как ромашка. Во вторник Чимин обнаружил кремовую картонку, на которой был комплимент о его улыбке. В среду между учебников по биологии и химии затесалась плитка молочного шоколада с орешками, к которой Пак так и не притронулся, отдав первому встречному. В четверг Чимин снова получил цветок, и на этот раз — маленький горшочек с крохотной фиалкой, которую всё-таки забрал домой и поставил на подоконник. Если Юнги подобное кажется очень даже забавным, то Паку кажется никаким. По крайней мере по той причине, что он знает, кто этот самый воздыхатель. Но не рассказывает, решая умалчивать.

Он откидывается на спинку стула, окидывая взглядом помещение, и вдруг замечает девушку с кудрявыми волосами, что сидит одна, отвернувшись к окну. Чимин изгибает бровь, понимая, что её ещё не видел здесь. Вдруг девушка возвращает голову в прежнее положение, и губы Пака кривятся от её вида. Впалые скулы, бледный цвет лица и ярко выраженные синяки под глазами.

— Ой бля, — тихо тянет Чимин, разглядывая её ещё секунды две. — Мадам убита в хлам, — шепчет, отвернувшись. Мда. Кого тут только не встретишь. Убиться можно. Он сам, конечно, полной адекватностью, вежливостью и умом не блещет, поэтому не берётся никого осуждать. Многие уже привыкли к тому факту, что Чимин ни разу за всё своё проживание здесь не появился на людях без бинтов на руках и пальцах, за что его порой кликают мумией. Конечно бинты достигают лишь первой фаланги, не больше. Сам парень, как уже говорил, довольно прямолинейный, а его учёба покоится где-то в выгребной яме с мусором, потому что ну вот так вот вышло и всё тут.

Его размышления прерывает оглушительный звонок, а после и голос учителя химии — мужчины, лет тридцати пяти. Тот типаж, которым года идут на пользу. Выглядит получше многих ровесников. Но у Чимина к нему особая неприязнь, которую парень выливает порой в виде сарказма. Не более. Проблемы ему не нужны.

— Так, всем занять свои места и перестать галдеть, — преподаватель в идеально выглаженной рубашке проходит к кафедре со стопкой листов в руках. Обычно он входит в кабинет последним, и за ним лучше не забегать. Правило такое. Опоздал — иди, гуляй, на пару не пустит, поэтому вбегающие в кабинет крупные парни вызывают у всех смех и ожидание разборок, но мистер Ан лишь косится на них, недовольно вякнув «предводителю»: — Ли. Не опаздывай, — будто Джей отвечает за всех остальных. Возможно, так и есть. Парни в футболках шумно проходят по кабинету, здороваясь с друзьями и улыбаясь Чимину, который, как и всегда, ничего не даёт ему в ответ. Нет, он таким образом не выказывает свою якобы ненависть или неприязнь. Напротив — Чимину на Ли Джея насрать, и тот это понимает, но продолжает приветствовать. Пусть делает, что хочет. Какая Паку разница? — Итак… — мистер Ан привлекает внимание, подняв стопку выше. — Товарищи-неучи, — бросает её на кафедру, упираясь ладонями в бока. О-у. Это тесты по прошлой теме? Нехорошо. — Я учёл ваш коэффициент интеллекта. Сегодня, так и быть, повторим тему перед тестом, но больше подобных поблажек не ждите, — берёт тряпку, чтобы убрать с доски записи с последней пары, а по кабинету проходит вздох облегчения. Ясно. Никто не готовился. Как Чимин и предполагал. — Как можно было допустить ошибки в таком простом тесте? — мужчина яро трёт доску, продолжая возмущаться такой глупости. — Вы первая группа, для которой я перефразировал вопросы.

Слышен тихий смех, и Пак замечает, как все начинают вытягивать шеи, привставая над стульями, посему сам обращает внимание на дверь, которая аккуратно приоткрывается. Ну конечно. Про чудака забыли. Вечно бледный парень с красными волосами в чёрной шёлковой рубашке пробирается в кабинет под шёпот, хихиканье девушек и недовольство преподавателя, который пока не обнаруживает очередного опоздавшего. Парень держится стены, передвигаясь чуть на корточках, а один из ребят у окна шутит, отчего его друг слишком громко смеётся, заставив мистера Ана резко развернуться:

— Чего улыбаешься? — указывает на него тряпкой, выглядит угрожающе, даже шёпот прекращается. — Это ко всем относится, — хочет повернуться спиной, но краем глаз замечает движение опоздавшего, поэтому с каким-то обречением вздыхает, снова отворачиваясь. — Ко всем, кроме вас, мистер Чон.

Парень, как по команде, встаёт, выпрямляясь и поправляя тёмно-сиреневую портупею на талии. Чимину всегда было сложно понять его эмоции. Говорят, многие заучки и умники те ещё чудики. Чонгук с какой-то непринуждённой улыбкой безысходности под смешки поворачивается к доске лицом, ожидая надлежащего расстрела. Пак окидывает его взглядом, хмыкнув. Довольно высокий, с яркими, броскими, красными волосами, чёрными джинсами и рубашкой, как у куклы. Тело с плеч по талию обтянуто ремнями, а на одном ухе качается серёжка в виде серебряной цепочки. Веки подкрашены коричневыми тенями. Выглядит красиво, с этим никто не спорит, но он выделяется. Даже слишком. Чон хоть и странный, но свою странность поворачивает в нужное русло. Над ним можно смеяться, он и сам лишний раз подшутить над собой не против, поэтому общество его воспринимает без негатива. Дурак дураком, что с него взять? Правда, Пак не знает, что лучше: быть затравленной мышью или местным шутом.

— Ты хоть и отличник, но, Господи, прости, — преподаватель на эмоциях бросает тряпку в кафедру. — Что ты таскаешься по этим заброшкам? — ставит руки в бока, с неприязнью и непониманием уставившись на красноволосого парня. А. Он об этом. Сплетни ведь в городе распространяются быстро. Один чихнул — второй на другом конце города услышал. Так это и работает. Только вот похождения их местного чудика по заброшенным домам и хибарам давно никого не увлекают. Дело привычное.

Но пошутить можно.

Так что небольшая группа оживает и посмеивается.

— Ты там привидений ищешь? — говорит один.

— Воскрешаешь людей из мёртвых? — подхватывает второй.

— Мертвецов какого кладбища на этот раз ты заставил покувыркаться в гробах? — Ли Джей не отстаёт. Они не со зла. Просто этот чудик сам составил о себе такой образ. И сам не противился возникновению подобных шуток. Отсюда и прозвище.

Мистер Ан закатывает глаза, а Чонгук поворачивается к классу, совершая элегантный театральный поклон со сдержанной улыбкой, за который ему надлежаще аплодируют. Пак подпирает щёку, не проявляя заинтересованности в происходящем. О чём, собственно, Чимин и говорил.

— Садись, — преподаватель забивает на странности студента, махнув ладонью в сторону его парты. Чудик чешет переносицу, минуя ряды столов, при этом задевает вещи каждого, мимо кого проходит, тихо извиняется, что-то поднимает, кого-то пихает рюкзаком, но в конце концов добирается до своего места и садится рядом со своим другом. Да, даже у него есть друг. Не менее странный. Оба Чоны. Иногда Паку кажется, что эти оба братья, о чём говорит их поведение, но там кто его знает.

— Чудаки они, — Юнги рисует круги на полях вместо того, чтобы повторить материал. — Истинные жители этого города. Уверен, их предки здесь ещё до основания жили, — расслаблено сидит на стуле, вытянув ноги в рваных джинсах под столом. Чимин в ответ пожимает плечами, потому что о чудике ничего не известно. От слова совсем. Вот просто полный ноль, Пак даже его возраста не знает. Так что…

Ловит на себе мимолётный взгляд мистера Ана.

…к чёрту.

Химия заканчивается на удивление быстро. Особенно если учесть тот факт, что половину Чимин проспал, так же, как и Мин, рисуя какие-то закорючки в тетради. Тест Пака остаётся пустым, так что сдаёт его с каменным лицом, видя, как изгибает брови мистер Ан, недовольно цокающий языком.

— Долго это будет продолжаться? — бросает он в спину Чимина, который игнорирует преподавателя, стараясь не выказывать свою неприязнь к нему. Противный тип, на самом деле. Отвратительный, гнилой человек. Жаль только лишь Пак об этом и знает. У него не раз были стычки с мистером Аном. На него повышали голос, специально отправляли к доске, заранее зная, что Пак ничерта не учил, выгоняли из кабинета, пытались опозорить. Попытки, правда, тщетны, но всё же.

Чимин надевает ремень кожаного рюкзака на плечо, выходя в коридор, и сталкивается лицом к лицу с Юнги, который опирается на стену, смотря на Пака. Последний изгибает одну бровь, усмехаясь:

— Ты ж мой верный Санчо Панса, — сдерживает желание потрепать Мина по голове, как верную собачку. Юнги же настолько привык к данному прозвищу, что не удивляется. Они вместе двигаются в сторону лестничной клетки, направляясь на четвёртый этаж, где обычно заседают. Суть в том, что там проходит лишь одна пара — и то, очень редко, поэтому там никого. Идеальное место, чтобы отдохнуть. Добравшись, они проводят там свыше двадцати минут, по истечении которых Юнги говорит:

— Я не пойду на биологию, — твёрдым голосом оповещает. Её, к слову, ведёт также мистер Ан. Чимин сидит на подоконнике, прислонившись затылком к стеклу. Приоткрывает один глаз, взглянув на Мина:

— Не учил? — уточняет.

— Ты тоже, — Юнги избегает ответа, уверенно констатируя факт. Это же элементарно. Как человек, который расписания-то не знает, будет учить материал? Чимин приподнимает брови:

— Последняя тема, которую я помню, что мы проходили — особенности размножения гиен, — пожимает плечами, а Мин окидывает его таким взглядом, в котором буквально замирает несказанное «ты ёбу дал?»

— Это было полгода назад, — щурится Юнги. Пак округляет губы, протянув многозначительное «о-у», и вновь вздёргивает вверх-вниз плечами, добивая окончательно:

— Я нас поздравляю, — спрыгивает с подоконника, когда слышит звонок. — Добро пожаловать в клуб «одной ногой во взрослой жизни», где мы в преддверии того, чтобы провалить сессию, вступительные экзамены во все престижные университеты и устроиться на бесперспективную работу, — с невозмутимым лицом произносит, на что Юнги глубоко закатывает глаза:

— Пессимист.

— Бодрый пессимист, — со знанием дела поднимает указательный палец вверх, усмехнувшись. Не спешит спуститься обратно на второй этаж и отправиться в кабинет. Мистер Ан никогда не оставит Пака гулять в коридоре. Разве что может выгнать только.

— Я вырою тебе могилу, — обещает Юнги, сворачивая в мужской туалет, где планирует переждать пару. Чимину же плевать, что там будет на этой биологии, поэтому он преспокойно взмахивает ладонью, как бы говоря «ни пуха ни пера тебе» и открывает двери лестничной клетки, спускаясь вниз. Уже тихо. Все разбежались по кабинетам. Поэтому здание пустует. Чимин вздыхает, проникаясь странным, окружающим его спокойствием, что, к сожалению, обрывается довольно неожиданно. Он даже не успевает как следует углубиться в собственные мысли.

Громкий дверной хлопок вынуждает Чимина вырваться из себя. Со спокойствием на лице смотрит в сторону двери, ведущей на второй этаж, прислушиваясь к шуму. Не узнаёт голоса и людей, которым они принадлежат. Круто. Судя по звукам, кто-то в коридоре не дружески поговорить решил. Чимин медленно, с равнодушием идёт дальше, держась за перила. У него расслаблены мышцы тела, он вяло реагирует на стоны и ругань, видимо, потому что он ещё не знает, кому они принадлежат.

Удивительно, что на этот раз ему не удаётся сохранить холодность к происходящему, когда видит разъярённое лицо чудика, что прижимает левого парня с пластырем на перегородке носа к стене коридора. С силой сжимает его шею, вынуждая того задыхаться от нехватки кислорода. Чонгук буквально поднимает его, не давая коснуться стопами пола, вынуждая стоять на носочках и что-то зло шепчет. Во второй руке сжимает раскладной ножик, проводя остриём по щеке парня, который сжимается. Чужое присутствие. Чон чувствует его поразительно чётко, поэтому бросает взгляд на Чимина, который стоит у лестничной клетки, сунув руки в карманы джинсов. Наблюдает за происходящим с искренним удивлением на лице, разрушая гробовую тишину своим тянущим:

— О-у.