Глава 39. Прошлое и настоящее
Ихиро судорожно ловит пересохшими губами воздух, глаза, широко распахнутые, шарят по потолку над головой. «Я у Дарумы-сан?..» — мелькают обрывки мыслей. В памяти обрисовываются произошедшие события. Изуку, огонь, незнакомец, из-за причуды которого она потеряла сознание. Ихиро на локтях приподнимается, чувствуя боль, волной пробегающую по телу. Морщится, но заставляет себя сесть. Глаза с трудом привыкают к темноте, в легкие врывается запах озона, спертый, удушливый воздух.
Ихиро смотрит на свои руки. Шевелит пальцами. Та причуда, невероятно сильная, не дает ей спокойно дышать. Внутренний голос завывает, желает заполучить ее. «Смогу ли я?..» — думает Ихиро.
«Зачем она тебе? У тебя и так их много...» — в ушах звучит еще один голос, другой, чужой. Ихиро вздрагивает. Опять они? Она опускает голову и прижимает к ушам ладони.
«Замолчите!»
Голоса смеются, издевательски воют. «Никого из вас уже нет... Учитель говорит, вы... вы лишь часть меня!» — думает Ихиро, сглатывая.
«Нет, это ты состоишь из нас! Ха-ха-ха... Ты чудовище, монстр... А то, что ты Ному... лишь подтверждает это!» — женский пронзительный голос взвизгивает.
«Я не монстр, я человек...» — твердит Ихиро про себя, гипнотизирует этими словами, заставляет поверить, что ее душа еще не утратила остатки человечности. — «Человек...»
«Лишь внешне. Человек не ведет себя как ты. Человек думает, перед тем, как выполнить приказ. А ты не думаешь...» — продолжает уже мужской голос, низкий, тяжелый. Вмешивается тонкий, как будто детский: «Ты как собака!»
«Я... я не собака, прекратите!»
Голоса заливаются смехом. Становится трудно дышать, тело сотрясает крупная дрожь.
«Да, не собака! Ты вещь! Оружие — и больше ничего... Человек не был бы готов убить родного брата лишь по приказу папочки...» — этот голос перебивает другой, спокойный и ровный: «Животные даже не убивают подобных себе, ежели на то причины нет серьезной...»
«Хватит!»
Голоса смешиваются воедино, заставляя Ихиро согнуться пополам, уткнуться лбом в колени. В последнее время голоса все чаще и громче звучат в голове. Раньше они были тихими, их легко можно было заставить замолчать. Теперь же они чувствуют полную власть, особенно, если в мыслях появляется Изуку. Голоса словно способны копаться в ее сознании, выуживать то, о чем Ихиро и не хотела бы думать, предпочла бы выполнить, как и любой приказ. А голоса взывают к ней, заставляют сомневаться в Учителе, в себе, в Шигараки.
Ихиро не замечает скрип открывшейся двери и звук шагов, приближающихся к ней. Не видит, как человек резким движением руки двигает к койке стул и садится на него.
— Проснулась? Хм, регенерации Ному можно только позавидовать... — слышит она знакомый голос и вздрагивает всем телом. Голоса в голове разом замолкают, словно кто-то нажал на выключатель. — Почти вся кожа обгорела, а сейчас как новенькая...
«Они замолчали...» — с долей облегчения думает она.
Ихиро поднимает голову, встретившись взглядом с налившимися кровью глазами, они будто светятся между пальцами руки «отца» двумя огоньками. Жуткие, словно принадлежащие зверю, хищно вглядывающемуся в свою жертву. Ладони опускаются. Легкие вновь наполняются воздухом, а дрожь проходит. Но на смену панике приходит страх перед Шигараки.
— Ш-шигараки-сан? — лепечет Ихиро. — Я... я...
Шигараки сидит на стуле, закинув ногу на ногу. При ее словах он с шумом двигается к ней.
— Что ты там делала? Следила за мной? Напрасно, — Ихиро вся так и сжимается, его взгляд будто окатывает ее ледяной водой. — То, чем я занимаюсь, никак не касается тебя.
Шигараки делает особое ударение на последнем слове, произносит его нарочито медленно, словно хочет, чтобы эта мысль отпечаталась уродливым ожогом на душе Ихиро.
— Там был Изуку...
Ихиро сдерживает вскрик, когда в ее плечи впивается несколько пальцев ладони. Стул падает, опрокинутый резким движением. Ихиро хрипло дышит, всматриваясь в лицо Шигараки, на коже которого выступают мелкие бисерины пота, скатываются по щеке на линию скул.
— Он был там? — голос поднимается вверх, граничит с визгом. Ихиро становится страшнее. — Ты... сука, ты опять его упустила?
Он встряхивает Ихиро, а в глазах вспыхивает опасное пламя досады и злости, в первую очередь, на себя, что не остался там и не подождал. Эбису оказался прав, не блефовал. Его искали.
— Он был... не один! — тараторит Ихиро. — С ним был мужчина... с катанами. И ножами...
Она вдыхает полной грудью, когда пальцы расслабляются. Шигараки цокает языком, отходит на шаг в сторону и наклоняется, поднимая упавший стул. Садится на него и медленно, смакуя каждое слово, произносит:
— Убийца Героев?.. Хм, не ожидал от него такого... Ну, что было дальше? И эти двое тебя побили? Не смеши... у тебя столько причуд, что...
Ихиро мотает головой, светлые прядки ударяют ее по щекам.
— Нет, я ранила Изуку... Но потом появился еще один...
Она помнит, что нанесла почти что смертельную рану. Но интуиция подсказывает Ихиро, что Изуку жив.
Шигараки поднимает брови, отнимает от лица руку и с любопытством прислушивается.
— Кто?
— Я не знаю, кто это. У него была причуда... какие-то взрывы. Очень сильная. Он меня оглушил, а потом...
Что было потом, Ихиро не помнит. Она потеряла сознание, а очнулась уже здесь.
— А потом тебя вытащили, сильно обгоревшую и чуть живую, пожарные. По дороге в больницу тебя забрал Курогири через Черный туман, — договаривает за нее Шигараки. — Выходит, кто-то спас его... Интересно, кто же это?.. — он трет костяшкой указательного пальца подбородок.
Ихиро приподнимает одно плечо, пытаясь сделать неопределенный жест, но не решается. И замирает, стараясь не двигаться, потому что тяжелый взгляд Шигараки прямо-таки давит на нее и душит, сжимая тонкую шею.
— Удивительно, но от тебя в этот раз есть хоть какая-то польза, — неожиданно говорит Шигараки. Ихиро, затрепетав от волнения, поднимает голову и взволнованно смотрит на него. Не верится, что ее похвалили. Но Ихиро не чувствует ни капли радости, ощущая лишь ледяное равнодушие, сковывающее душу. — Есть кто-то с причудой... назовем ее пока что просто «Взрыв»... кто помогает Изуку. Если выйти на него...
Шигараки усмехается уголком рта. Ихиро не понимает, что тот имеет в виду и как этот незнакомец может им помочь. Но решает довериться — это же Шигараки. Она скользит по нему взглядом, стараясь делать это незаметно — боится разозлить его. На плечи накинут черный, сливающийся с полутьмой комнаты, плащ, под которым виднеется несколько слоев расстегнутых кофт. Шигараки скрещивает руки на груди, и Ихиро мгновенно отводит взгляд, судорожно выдохнув.
— А все-таки я не могу понять одного. Зачем Учителю этот Изуку Мидория? — спрашивает он, как будто обращается к самому себе. Однако Ихиро все равно неуверенно пожимает плечами. — Какая от него польза? Беспричудный, слишком своенравный... Умный. Вообще на тебя не похож, правда?
Ихиро сглатывает, не решаясь поспорить. Голос разума шепчет, что это совсем не так, она тоже в чем-то хороша. Но внутренняя сила заставляет согласиться, принять это как должное. «Да, я бесполезная и слабая... Даже с этой силой я все еще... обуза для Учителя». Ихиро закусывает губу. Нет, это не она говорит. Это кто-то другой произносит слова, нашептывает на ухо. Пальцы стискивают, комкают ткань, лежащую поверх груди.
— Я не верю, что он хочет вернуть его... как сына, — продолжает Шигараки. Его взгляд — это булавка, которая вонзается все глубже и глубже в тело Ихиро, трепещущей бабочки. Ихиро не знает, куда спрятаться от его глаз, мысленно мечется из стороны в сторону. Видимо, все это отражается на ее бледном лице, потому что Шигараки, криво ухмыльнувшись, поднимается со стула. Скрипит протяжно пружина койки. Ихиро поднимает испуганный взгляд изумрудных глаз, заблестевших в полутьме неестественным, нечеловеческим светом.
Колено Шигараки упирается в край койки. Ладонь, сжатая в кулак, несильно ударяет по стене в нескольких сантиметрах от виска Ихиро. Лицо Шигараки совсем близко, отчетливо видны расчерчивающие лоб и уголки глаз морщинки, появившиеся слишком рано для его возраста. На грязных корнях давно немытых пепельных волос белеют редкие кусочки перхоти. Глаза Ихиро бегают по его лицу, не задерживаясь ни на чем дольше секунды. Глаза Шигараки же неподвижны, спокоен и сосредоточен взгляд. По спине скатываются капли холодного пота.
— Ты точно что-то знаешь, так ведь? — очень тихо произносит Шигараки. Голос, чуть хриплый и звучащий из груди, обволакивает Ихиро и сжимает все конечности, так что та не может и пальцем пошевелить. — Но не говоришь.
Вторая рука, указательный и большой пальцы, давят на подбородок, заставляя нижнюю челюсть невольно опуститься. Ихиро дышит приоткрытым ртом, не понимая, что Шигараки хочет от нее. Но нутром чувствует, что ничего хорошего ее не ждет.
— Я... правда не знаю, Шигараки-сан... — мямлит она. Пальцы все еще держат ее за подбородок, ни на секунду не отпуская. — Я правда не...
Она вскрикивает и жмурится, когда кулак разжимается, рука сжимает ткань на плече и с силой тянет на себя. Ихиро на мгновение приподнимается, но потом теряет равновесие и заваливается на бок. Приоткрыв глаза, она видит перед собой лицо Шигараки, который нависает над ней, как хищник, догнавший наконец-то свою добычу. Губы Ихиро искривляются в перепуганной, нервной улыбке.
— Не заставляй меня опять вытягивать из тебя информацию тем же способом.
Ихиро не сразу понимает, о чем он говорит. Но тут Шигараки коленом грубо раздвигает ноги и давит на промежность, и все тело тут же пробивает дрожь омерзительных ощущений, а в памяти вспыхивает адская боль, разрывающая внутренности, и дикий, первобытный страх. Ихиро сглатывает, чувствуя подступающие к горлу крики. Отворачивается и отчаянно шепчет:
— Не надо... Я... скажу. Я... однажды зашла в лабораторию Учителя... куда он запрещает... Я... нечаянно, я не хотела! — в голосе звучат слезы, хотя их совсем не видно в горящих страхом глазах. — Я видела там женщину... в том аппарате... для Ному. Я не знаю, что это...
— Что ты говоришь? Женщина? — во взгляде Шигараки читается неподдельное изумление. — Интересно...
— Не рассказывайте Учителю об этом, умоляю! — голос срывается на крик, Ихиро смотрит прямо ему в глаза, пытается прочесть хоть что-то, намекающее на жалость или сочувствие. Нет, эти чувства чужды Шигараки. — Я сделаю все, что угодно, Шигараки-сан... но пожалуйста, умоляю...
— Все, что угодно? Даже это?..
Ихиро вновь жмурится и всхлипывает, когда указательный палец скользит вверх по бедру, вызывая мурашки ужаса:
— Нет... нет...
Шигараки чуть отодвигается, но не отпускает ее. С его губ срывается насмешливый вздох.
— Хм, знаешь, почему ты вещь? Ведь не потому, что беспрекословно исполняешь приказы Учителя...
— Не знаю...
— Ты даже не сопротивляешься, — Шигараки наклоняется к самому ее уху и шепчет: — С твоей силой ты могла бы давно меня убить... Но ты не сопротивляешься... Или что, тебе нравится, когда тебя насилуют?
Он хищно улыбается при этих словах, кончик языка облизывает искусанные и обветренные губы, оставляя мокрую дорожку слюны. Ихиро пробирает леденящий ужас, она вся сжимается и энергично мотает головой, даже издав какой-то полустон-полухрип. Шигараки запрокидывает голову и хрипло, со злостью смеется.
— Ты отвратительна, — откашлявшись после смеха, опять шепчет Шигараки. — Ты мерзкая, просто не представляешь насколько...
Из уголков глаз Ихиро скатываются две слезинки и исчезают на шее.
— Раньше ты была совсем другой... Совсем.
«Раньше?» — не понимает Ихиро. — «Сколько я себя помню, я всегда...»
— В один момент ты резко стала другой, — в голосе звучат металлические нотки, сквозь которые пробивается неумело скрываемая грусть. — Я замечал, что с тобой что-то не так... Но я был тогда ребенком, чтобы понять... Что с тобой сделал Учитель?
Ихиро не отвечает, ее широко распахнутые глаза застывают на губах Шигараки, произносящих эти странные слова. О чем он? Она всегда была такой — жалкой, запуганной, бесполезной.
— Ты меня совсем не помнишь? — резко спрашивает Шигараки. Он приближает лицо максимально близко к Ихиро, так что его дыхание огнем обжигает кожу. Но все равно она чувствует лишь холод, сковывавший льдом душу и все ее существо.
— О чем... вы? — бормочет Ихиро, а щеки неприятно ноют из-за заискивающей улыбки, появившейся на ее губах.
Шигараки морщится, глядя на эту улыбку, жалкую и беспомощную. Он отстраняется, встает и отворачивается. Ихиро не двигается, делая осторожный вдох полной грудью. В голове мелькала мысль, что Шигараки ее ударит, но теперь она чувствует облегчение.
— Ясно, — ледяным тоном, не выражающим никакие эмоции, говорит Шигараки. Его шаги эхом повторяются в повисшей тишине. Он останавливается около двери, замерев. Не оборачиваясь, бросает: — Не бойся. Я ни слова не скажу Учителю о нашем разговоре.
В полной тишине Ихиро слышит лишь свое сердцебиение, сотрясающее тело и мысли.
«Что он имел... в виду?» — думает она, напрягая память. Добирается до отдаленных воспоминаний из детства, мутных и будто подернутых пеленой. Но на одном моменте события резко обрываются, превращаясь в черное ничто, пугающее и одновременно притягивающее неизвестностью.
***
Дверца захлопывается за ними, Чизоме кивает на прощание, и машина отъезжает, медленно уменьшаясь в размере. Изуку провожает ее долгим взглядом, пока она не превращается в крохотную, еле различимую точку. Эри перебирает его пальцы, держась за руку.
— А куда он уехал? — спрашивает она.
— По делам, — уклончиво отвечает Изуку и тянет ее за собой. — Пойдем.
Изуку сутулится, стараясь не обращать внимание на шагающего следом за ним Кацуки. Тот, засунув руки в карманы, вальяжно идет и вертит головой из стороны в сторону. Изуку стискивает зубы и ускоряет шаг. Кацуки, чуть помедлив, делает то же самое. Это раздражает Изуку. Он резко останавливается и, развернувшись, со злостью выплевывает:
— Не ходи за мной!
Кацуки хмыкает, вздернув подбородок.
— А я виноват, что мне в ту же сторону?
И проходит мимо, обгоняя его. Изуку взглядом цепляется за расстегнутую куртку, школьный пиджак под ней. На серой ткани темнеют засохшие бордовые пятна. Изуку сглатывает, догадываясь, что это кровь. «Моя?» — думает он и тут же закусывает внутреннюю сторону щеки. — «А мое-то какое дело? Я не просил его помогать».
Ночной город живет своей жизнью, яркой, светящейся. На улице, где тянутся линией фосфорических огней витрины магазинов, воздух наполнен эмоциями, прямо противоположными тем, что испытывает Изуку. Ему совсем не весело, яд воспоминаний медленно отравляет душу. Он жмурится, а перед глазами вновь рисуется образ Эбису, который деформируется, становится до отвратительного уродливым. И потом превращается в Ихиро.
Изуку моргает, вздрагивает всем телом. Не только потому, что холодно — на нем лишь толстовка, пропитанная собственной кровью. Пальто на нем нет, хотя он точно помнит, что перед тем, как пойти в то проклятое кафе, надел его. Изуку считает это странным. Он дрожит из-за страха неопределенности. Видит себя на распутье, перед ним лентой протягивается несколько дорог. Изуку смотрит на первую дорогу, и там он мстит за смерть Эбису и убивает Шигараки. Но перед глазами, как будто в дымке, проступает хрупкая фигура Ихиро. И ее иглы в этот раз проходят насквозь, разрывают сердце. Изуку сглатывает, глядя в сторону второй дороги. Он залегает на дно, старается избегать любых встреч с Лигой Злодеев. Но и тут его настигает Ихиро. Тенью появляется из-за угла, преследует его, заставляет сходить с ума в приступах паранойи.
А что если выбрать третью дорогу? Послушать Ихиро и пойти к отцу. Холодок нехорошего предчувствия сковывает душу льдом. Если бы с ним не хотели сделать ничего плохого, то не охотились бы на него, как на дикого зверя. Изуку как раз и ощущает себя зверем, отчетливо слышит лай невидимых гончих собак, свист пуль над самой макушкой и вибрацию приближающихся шагов.
Изуку понимает, что каждая из трех дорог ведет к его смерти. Но лишь на первой не умрет зазря. Он не хочет опускать руки, потому что верит, что нет непобедимых врагов. Нужно лишь найти действенный способ противостояния.
Кацуки идет впереди, даже не оглядывается. А Изуку так и хочется его окликнуть, посмотреть хотя бы на короткое мгновение ему в глаза. Зачем ему это нужно — он не знает и не может найти ответ, как ни перебирает ворох бессмысленных, обрывочных мыслей. Но кое-что заставляет сердце болезненно сжаться.
Изуку все еще не верит, что его спас именно Кацуки. Не Всемогущий, хотя ему казалось, что он видел именно его. Скорее всего, он лишь желал увидеть его, вот воображение и дорисовало к фигуре Кацуки недостающие элементы. Изуку вздыхает. А почему, собственно, именно Всемогущий? Хотел только на секунду поверить в то, что этот герой все такой же великий для него, все еще его кумир? Изуку хмыкает. Какая глупость. Куда логичнее объяснить это тем, что он бредил.
А почему Кацуки? Этот вопрос не дает покоя, гложет изнутри и заставляет кожу зудеть.
— Изуку-сан, я устала... — жалобно протягивает Эри. Кацуки оборачивается, чуть замедлив шаг.
Изуку останавливается, поглядев на девочку. Она и правда выглядит уставшей. Сонные глаза медленно то открываются, то закрываются, кожа приобрела сероватый, изможденный оттенок. На душе кошки скребут от увиденного. Ему становится даже совестно, что из-за него Эри приходится так нелегко.
— Давай тогда понесу тебя, — предлагает Изуку, и, когда Эри кивает в знак согласия, приседает на корточки, чтобы взять ее на руки. Девочка обнимает его за шею, прижимаясь головой к плечу. Изуку поднимает удивленный взгляд, услышав резкие шаги и увидев прямо перед собой Кацуки.
Ошарашенный, он молча позволяет Кацуки забрать Эри. Тот тоже не произносит ни слова, пока делает это. Их руки на секунду соприкасаются, и Изуку отдергивает их, словно его обожгло кипятком. Он трет ладони и следит за тем, как удивленная Эри пальцами сжимает воротник куртки и приоткрывает рот, хлопая глазами.
— П-папа?.. — пищит она.
Кацуки по-удобнее перехватывает ее и рычит:
— Не называй меня так!
Эри испуганно прячет взгляд, но не вырывается из рук. Изуку удивляется ее поведению — она всегда дергалась испуганным зверьком в сторону, стоило любому человеку кроме Изуку прикоснуться к ней. А тут Эри позволяет Кацуки нести ее на руках. Он где-то слышал, что животные и дети способны видеть, какие люди на самом деле, почти что видят их душу насквозь. Если Эри не боится Кацуки, может, он хороший человек?
Изуку прикусывает губу. То, что Кацуки хороший, он и так знает. Просто характер у него... своеобразный.
«Только зачем он это сделал?» — задумывается Изуку. — «Эри я и сам бы смог понести...»
Некоторое время они идут молча. Эри крутит головой из стороны в сторону, разглядывая каждую деталь ночного Токио. Ее волосы бьют Кацуки по лицу, он морщится и отворачивается, но ничего не говорит девочке. Изуку ежится от холода, приподнимает плечи и ускоряет шаг, пытаясь хоть как-то согреться.
— Изуку-сан, смотрите! — кричит Эри, пальцем указывая на круглосуточный магазин. Изнутри он светится искусственным бело-желтым светом. Стоят стеллажи с полками, заставленными товарами. И пусто, ни одного покупателя. — Там столик есть. Можно посидеть...
Изуку видит в нескольких шагах от стеклянной двери входа пластиковый стол и четыре стула, стоящих вокруг него. Кацуки сразу сворачивает к магазину и сажает Эри на один из стульев.
— Замерзла? — спрашивает Изуку. Эри поводит плечами, ежится и утвердительно кивает.
Кацуки задумчиво смотрит на магазин, чуть выпятив нижнюю губу.
— Можем купить чего-нибудь горячего здесь... И погреться.
Изуку запускает руку в карман джинсов, шарит там и ловит пальцами лишь пустоту. Кацуки краем глаза следит за каждым его движением. С его губ вместе с легкой дымкой пара слетает тяжелый вздох.
— Пошли, — бросает он и шагает к двери.
Изуку не понимает, почему молча слушается его. Не знает, зачем идет за Кацуки и покорно прижимает к груди пластмассовые стаканчики с лапшой быстрого приготовления. Тот смеряет задумчивым взглядом полку с порционными пакетиками кофе. Берет одноразовые бумажные стаканчики. Изуку ни слова не произносит, пока Кацуки платит за покупки, отсчитывая в ладони мелочь. Электрический чайник греется, выпуская из металлического носика пар. Кацуки неотрывно смотрит на него, постукивая пальцами по крышке, закрывающей лапшу.
Изуку прижимает ладонь к животу, издавшему короткое, но требовательное урчание, когда видит, как Кацуки медленно заливает лапшу кипятком, одноразовыми палочками перемешивает терпко пахнущий бульон. Высыпает в стаканчики растворимый кофе. Изуку поднимает взгляд на Кацуки, невольно залюбовавшись его крайне сосредоточенным видом, словно он не лапшу заваривает, а делает сложнейшую операцию на сердце. Он замечает взгляд и поворачивает к Изуку голову.
— Чего пялишься?
Изуку хмыкает и поспешно отводит взгляд.
— Ничего я не... Больно надо.
Кацуки уголком рта усмехается и протягивает ему кофе и лапшу.
— Неси давай. Идиот.
Изуку закатывает глаза, пальцами сжимает теплую бумагу стаканчиков, чувствуя, как согревающие мурашки бегут по спине. И, толкнув плечом дверь, выходит на улицу.
Эри, обжигаясь и ойкая от боли, быстро ест лапшу. Изуку с секунду смотрит на свою, опускает в стаканчик палочки. В желтовато-оранжевом бульоне плавают сухие кусочки резаных грибов, сушеных овощей и редких перьев мяса. Полупрозрачный пар поднимается вверх вместе с аппетитным запахом, щекочущим ноздри. Этот запах такой знакомый, что слезы подступают к горлу, сжимая его и не давая свободно дышать.
Пахнет домом.
Изуку жмурится, невольно вспомнив Эбису, его не всегда вкусную стряпню и эту лапшу, которую они втроем ели. Он палочками подцепляет несколько нитей лапши, смотрит на то, как с них капает янтарный бульон. И опускает их обратно, потому что ему кусок в горло не лезет. Изуку голоден, чувствует неприятную резь в желудке, от которой губы сами по себе кривятся в болезненном изгибе. Он опять ковыряется палочками в лапше, перебирая ее.
— Ты есть будешь? — с набитым ртом спрашивает Кацуки. — Лапша размякнет, и будет хрень.
Изуку качает головой и, запинаясь, бормочет:
— Аппетита... нет.
— Надо, — с нажимом говорит Кацуки. — Тебя хоть и восстановила эта девка, но ты все равно потерял много крови, поэтому...
— Да не хочу я! — резко, неожиданно для самого себя выкрикивает Изуку и отодвигает от себя лапшу. — Не могу я... не могу...
Грудь словно сжимают тиски, которые так и хочется сбросить с себя. Но они лишь сильнее давят тяжелым воспоминанием.
Эри опускает палочки и с удивлением и непониманием смотрит на него.
— Изуку-сан...
Изуку нервно улыбается и как можно непринужденнее говорит ей:
— Ешь, Эри. Все нормально. Я просто устал...
Кацуки фыркает себе под нос, доедая лапшу. Они сидят в полном молчании, слышно лишь как Эри изо всех сил дует на бульон, разбрызгивая его в разные стороны, а потом чавкает. Изуку отпивает немного кофе и отставляет стакан. Кофе именно такой, какой ему нравится — сладкий, горячий. А сейчас от одного лишь глотка все внутри выворачивается наизнанку, а к горлу подкатывает горькая тошнота. Изуку надеется, что никто не заметит, как меняется его выражение лица. Но с замирающим сердцем чувствует тяжелый взгляд Кацуки, который словно проникает в самую глубину души и пытается нашарить там причину его странного поведения. Изуку старается закрыться от внешнего мира, но глаза, в которых волнами плещется отчаяние, выдают все переживания.
Эри, сытая и согревшаяся, начинает клевать носом и через какое-то время так и засыпает прямо на стуле. Ее голова откидывается назад, а рот чуть приоткрывается. Изуку же чувствует, как его всего насквозь пробирает холод, лезет под кожу и обжигает внутренности. Он ежится и, прижав ко рту ладонь, чихает, из-за чего в уголках глаз выступают слезы. Изуку мотает головой и трет нос, как вдруг поднимает голову и видит подошедшего Кацуки. И чувствует, как на его плечи ложится его куртка, мгновенно передавая чужое, впитавшееся в ткань, тепло.
— З-зачем?.. — бормочет Изуку. Кацуки игнорирует его вопрос.
Он одной рукой сжимает край куртки. От нее веет легким запахом крови и гари. На душе отпечатком остается мысль, что это именно Кацуки спас его от смерти. Но зачем он это все делает? Зачем заставляет Изуку привязаться к нему еще сильнее? Чтобы больнее было терять? Чтобы Изуку испытал боль, в несколько раз превосходящую ту, что разорвала его душу на клочочки из-за смерти Эбису?
Изуку резко хватает Кацуки за запястье, не давая ему вернуться и обратно сесть на стул.
— Скажи, тогда... зачем ты меня спас?
— А что, лучше было оставить тебя подыхать? В следующий раз так и сделаю.
Изуку стискивает зубы, выдыхая. К горлу подступают слезы, а пальцы сильнее сжимают запястье. Но Кацуки не вырывает руку, терпит.
— Но зачем... зачем ты мне помогаешь? — Изуку вскидывает голову, направив пронзительный взгляд на Кацуки. — Зачем тебе это? Зачем?
Кацуки закатывает глаза, цокнув языком.
— Потому что хочу. Такой ответ устраивает? Я уже говорил, что ты мне нравишься, так зачем заставляешь постоянно повторять это? Блять, или ты настолько тупой, что не понимаешь этого?
— Я понимаю все, Каччан... Но... — хрипит Изуку. Он сглатывает, открывает рот, и слова птицами сами слетают с губ, неподконтрольные разуму: — А если тебя убили бы... как Эбису?.. А если бы...
Его плечи мелко дрожат, зубы чуть слышно стучат, но вовсе не от холода. Изуку жмурится, чувствуя, как по щеке скатывается обжигающая слеза, оставляя влажную дорожку. Он не сдерживается, выпускает из пальцев запястье Кацуки и закрывает лицо руками, пытается задушить рвущиеся наружу судорожные рыдания. Громко всхлипывает и приглушенно бормочет, захлебываясь в слезах:
— Его убили... из-за меня! Я, я виноват! Из-за меня... Лиге Злодеев нужен я... они ищут меня... И поэтому убили его... И тебя могут убить, я не хочу, не хочу этого!
Весь воздух словно вышибают одним ударом из груди, когда Кацуки обхватывает рукой его голову и прижимает к себе. Изуку вздрагивает, когда пальцы нежно перебирают растрепанные волосы, заправляют прядки за уши, гладят. От этих прикосновений чувства, которые он так упорно прятал, разбивают в щепки выстроенную плотину, не дававшую этим эмоциям выбраться наружу. А теперь Изуку плачет, уткнувшись лицом в живот Кацуки, цепляется за того, как за последнюю соломинку, утопая в отчаянии и страхе.
— Я не хочу, чтобы тебя убили!.. — вырывается хриплое и лихорадочное. — Они убьют тебя, как и Эбису! Шигараки, Ихиро, отец... Они все... Почему у меня отбирают всех дорогих мне людей?.. И маму, и Эбису... и тебя!
— Деку... — слышит Изуку над головой и медленно поднимает взгляд, запнувшись на полуслове.
Он знает, что выглядит до ужаса жалким с заплаканными, красными и опухшими глазами, дрожащими губами. Представляет, какой сейчас беззащитный и слабый, когда Кацуки успокаивающе гладит его по голове. Изуку чувствует его взгляд, теплый и согревающий, от которого мурашки бегут по всему телу. Но именно этот взгляд и причиняет боль, заставляет новые рыдание вырваться из груди:
— Я... я не хочу потерять еще одного любимого человека! Не хо...
— Успокойся!
Изуку не договаривает. Его рывком поднимают и прижимают к груди, крепко обнимая. Кацуки кладет ладонь на спину, носом зарывается в волосы, делая глубокий вдох. Сердце Изуку пропускает болезненный удар, руки опускаются, плетьми повисают по бокам. Взгляд, остекленевший и безжизненный застывает, устремляется в убегающую вдаль лентой улицу поверх плеча. Как в тумане Изуку слышит слова, проникающие в душу, заполняющие собой каждый уголок тела:
— Да чтобы я позволил каким-то злодеям себя убить? Да никогда! — от хриплого смешка Изуку удивленно моргает. — Я не сдохну так глупо. И тебе, плакса, не дам сдохнуть.
— Ты... не умрешь? — переспрашивает Изуку, схватив Кацуки за ткань пиджака.
— Только если от старости.
— Клянешься?
Кацуки фыркает, но отвечает:
— Клянусь. Такого идиота, как ты, нельзя оставлять одного.
Изуку не отдает себе отчета в том, что делает. Он приподнимается на цыпочках, пальцами сжимая лицо Кацуки. На короткое мгновение их взгляды встречаются, в чужих зрачках отражается его сморщенное лицо с улыбкой сквозь слезы. В глазах Кацуки мелькает нечто, напоминающее усмешку, добрую и теплую, ресницы мелко вздрагивают. И в ту же секунду Изуку накрывает его губы своими, впервые целуя его по своей инициативе. И своим поцелуем мысленно закрепляет данную Кацуки клятву.
Страх и отчаяние рассыпаются прахом, словно Шигараки коснулся этих чувств ладонью, уничтожил причудой. И Изуку этому лишь рад. Остается лишь уверенность в клятве Кацуки — хочется верить, что все именно так и будет. И голос, твердивший до этого, что не стоит сближаться с Кацуки, нужно держаться от него подальше для его же блага, замолкает навсегда.
Слезы продолжают бежать по щекам, стекая на губы и обжигая своим солоноватым привкусом. Но все это не портит момент, сводящий с ума и заставляющий сердце забиться быстрее, тело крепче прижаться к груди Кацуки а руки зарыться в светлые волосы. Изуку приоткрывает задрожавшие губы, позволяя Кацуки языком коротко облизать их и провести им по краям зубов, очерчивая их ровный контур. Хочется остановить время, замереть в этом моменте, от которого подгибаются ноги, дрожат руки, а слезы беззвучно льются из глаз. Кацуки пальцами размазывает влагу по щекам, нежно целует, второй рукой крепко обнимая за талию. Изуку хочет убежать от холодной реальности в эту сказку, утонуть в ней.
Но ледяной воздух обжигает губы, когда Кацуки отстраняется от него, продолжая прижимать ладонь к щеке. Большим пальцем гладит кожу и ловит каждую слезинку. Целует в лоб и шепчет:
— Прекращай уже реветь. Как девчонка, честно...
Изуку усмехается уголком рта и, отступив на шаг назад, обеими руками трет глаза. И почему он чувствует облегчение, словно камень упал с его души?
— Как же ты все-таки нашел меня? Ты что, — Изуку наклоняет голову, улыбнувшись, — следил за мной?
— Именно, — отвечает Кацуки, и его ладонь вновь касается щеки Изуку. Большой палец рисует невидимые узоры на коже. — Я как чувствовал, что тебя нельзя оставлять одного. Обязательно в какой-нибудь жопе окажешься.
Изуку морщит нос. «Как же я так не заметил, что за мной следили?..» — мелькает в мыслях. О прежних слезах напоминают лишь покрасневшие и опухшие глаза да осипший голос.
— Успокоился? — кивок. — Тогда может объяснишь по-человечески, что произошло? — спрашивает Кацуки. Отрывает ладонь от щеки Изуку, что тому приходится не по душе, и садится. Изуку тоже садится, двигая стул ближе к Кацуки. — Например, про ту девку, которая тебя чуть не убила.
Изуку делает глубокий вздох, собираясь с мыслями. Он решает довериться Кацуки, и скрывать от него правду нет смысла.
— Это Ихиро, моя сестра.
Брови Кацуки медленно ползут вверх, пока не застывают на половине лба. Он некоторое время молчит, обмозговывая услышанное, а потом выдает:
— В каком это смысле «сестра»? У тебя же ее не было никогда...
— Я знаю, но... — произносит Изуку. — Ихиро сама так говорила.
— Не думал, что она может врать тебе?
Изуку пожимает плечами. Были такие мысли, но чем чаще он сталкивался с ней, тем меньше оставалось сомнений, что она его близкая родственница.
— Нет, она не врет. Если бы ты с ней поговорил, то понял бы, что она не смогла бы соврать... Она вообще странная. Как бы это объяснить... м-м... Как будто не человек, а...
— ... Ному? — договаривает за него Кацуки.
Изуку широко раскрывает глаза, удивленно взглянув на него. У него крутились на периферии сознания подобные предположения, но он и подумать не мог, что Кацуки придет в голову такая же мысль.
— В-возможно, — через силу кивает он. — И у нее как раз много причуд... совсем как у Ному. Но она сказала, что это причуда, которая забирает другие причуды... — Изуку мотает головой — Это звучит так дико и не правдоподобно, что... Но если она моя сестра, то почему у нее есть причуда — даже такая — а у меня нет? Причуды же... передаются по наследству, верно же?
— Да, — кивает Кацуки. — Но тогда это правда странно... — на его губах мелькает хитрая усмешка. — Получается, ты реально дефектный. Я же говорил — неуда-ачник...
— Каччан, прекрати, — резко говорит Изуку, однако не чувствует ни капли обиды за подобные слова. — Я серьезно вообще-то.
— Хорошо-хорошо, — театрально поднимает руки Кацуки. — Ну, и что там дальше?
Мысленно хмыкнув, Изуку продолжает:
— И вот она постоянно преследует меня и говорит, что мне надо идти к отцу, что это отец дал ей такой приказ привести меня. Из ее слов я понял лишь то, что ее отец... или наш отец? — сам себя спрашивает Изуку. — Да неважно. В общем, он кто-то главный в Лиге Злодеев.
— А разве у них главный не этот... — Кацуки морщит лоб, пытаясь вспомнить имя. — Этот, с руками на морде?
— Шигараки? — догадывается Изуку. — Я тоже так думал, когда был у них. Но, видимо, есть кое-кто поважнее его...
Кацуки запускает ладонь в волосы и задумчиво чешет затылок, хмурится, так что его лоб расчерчивают глубокие морщины.
— Ну ты и влип, — наконец произносит он. — А что... вы с Убийцей Героев там делали?
Изуку облизывает губы, опустив взгляд. Кулаки, лежащие на коленях, сжимаются.
— Мы искали Эбису. Его Шигараки и убил.
— Эби... кто?
— Он жил с нами, с Чизоме-саном и со мной. Он был для меня почти что семьей, но... — голос подводит его. Изуку вздрагивает, когда чувствует, как ладонь Кацуки накрывает его руку, чуть сжимая. Он сглатывает. — Поэтому мы хотим отомстить за него. И убить Шигараки.
— А ты сможешь? — недоверчиво хмыкает Кацуки.
— Я стану сильнее, — говорит Изуку. Но ни одна идея того, как он это сделает, не приходит в голову.
— Если опять побьют — зови.
Изуку ловит красноречивый взгляд Кацуки. И быстро возражает, мотнув головой:
— Нет-нет, Каччан. Тебе лучше не ввязываться во все это. Твоя карьера героя...
— Да каким я к черту буду героем, если не смогу помочь одному-единственному человеку? — почти рявкает Кацуки, кулаком ударяя по столу. Стол опасно покачивается, но не падает. Эри издает короткий сонный стон и обнимает себя за плечи, нахмурившись. Изуку прижимает палец к губам, и Кацуки тотчас же понижает голос: — Чем смогу, помогу. И тем более, — его взгляд словно насквозь прожигает в нем дыру, — я защищу тебя, идиот.
— Я не настолько беспомощный...
— Ну, и не настолько сильный, как я.
Изуку чувствует неприятный укол раздражения. И, чтобы скрыть эти эмоции в первую очередь от самого себя, он инстинктивно тянется к карману, ожидая как всегда коснуться прохладного металлического дула пистолета и успокоиться. Но его нет. Изуку удивленно моргает, подняв голову. «Я потерял его?» — мелькает в мыслях, и от досады он стискивает зубы до боли в деснах. — «Вот же... Наверно, выронил, когда Ихиро ранила меня».
Теперь точно придется идти к «знакомому» контрабандисту. Но денег у него нет — ни единой йены. Изуку поводит плечами. Придется как-то выкручиваться и искать деньги, потому что без оружия он почти ни на что не способен.
«Деньги...» — думает Изуку. — «Как бы мне их заработать?.. Пойти к Гирану? Это можно, хорошо заработаю но... для этого, мне опять же, нужно оружие. Черт, и угораздило же меня потерять пистолет!»
Изуку цокает языком и нащупывает в другом кармане пачку сигарет. Она вся мятая и темная от пропитавшей ее крови. Изуку достает сигарету, но, вспомнив, что зажигалки нет, сминает ее в кулаке. Пачку швыряет на стол, нахмурившись. «К черту. Мое везение на сегодня закончилось, что ли?»
Кацуки, подняв брови, следит за каждым его движением. Потом морщится и выдает презрительное:
— Ты че, куришь, что ли? Серьезно, блин?
Изуку чувствует, как кончики его ушей невольно вспыхивают огнем. Пытаясь скрыть смущение, он резко огрызается:
— Твое-то какое дело. Курю и курю.
Кацуки пожимает плечами и хмыкает.
— Да, не мое. Просто целовать пепельницу такое себе удовольствие.
Изуку мучительно краснеет и отворачивается. «Что за...» — мысленно бормочет он. Потом на периферии сознания мелькает мысль: «А может, бросить?». Его пробирает дрожь. Изуку покусывает внутреннюю сторону щеки и сам себе говорит, как будто убеждая: «Нет, я делаю это не ради Каччана, зачем мне прислушиваться к его мнению? Я брошу, чтобы не тратить на это деньги. Да! А когда с деньгами будет не так плохо, я опять...»
Звучит логично, но почему остается такое чувство, будто он врет самому себе?
Изуку решает оставить размышление над этой проблемой на потом. Чтобы отвлечься от странно-смущающих слов Кацуки, он переводит взгляд на Эри, крепко спящую. Слышно ее размеренное дыхание, а на губах сияет сонная улыбка. На душе становится пусто и холодно.
— Только я не знаю, как быть с Эри, — медленно, как будто сам себе, говорит Изуку. — Оставить ее с Чизоме-саном было бы опасно, со мной — тоже. А отдавать ее в приют я не хочу.
Он не понаслышке знает, как там уныло и неприветливо — жить без родных и близких, видеть чужие, равнодушные лица. Изуку переплетает пальцы в крепкий замочек, задумчиво хмурит брови, не сводят взгляда с Эри. Он не хочет расставаться с девочкой, но осознание того, что ей может угрожать опасность рядом с ним, заставляет отказаться от своего эгоистичного желания. Да, ее причуда очень полезна и может спасти его. Но Изуку не знает, способна ли Эри использовать силу на самой себе. Проверять это нет никакого желания.
— Хм... а если ее оставить в академии? — задумчиво протягивает Кацуки, большим пальцем потерев подбородок.
— Ч-что? — переспрашивает Изуку, думая, что ему послышалось.
— Ну, в академии. Не тупи, — с долей раздражения в голосе повторяет Кацуки. — Там она точно будет в безопасности.
Изуку прикусывает губу, прищурившись.
— Ага, чтобы ей там мозги промыли и сказали, что все герои молодцы, а я плохой, потому что злодей?
— Да при чем тут... А разве это не правда? То есть, не то чтобы ты плохой...
— Конечно, не правда! — отвечает Изуку, перебивая его. — Среди самых популярных героев каждый второй — фальшивка! Им только и надо, что сделать себе имя и прославиться!
В глазах Кацуки мелькает нечто, похожее на понимание. Но он тут же отрицательно мотает головой с такой силой, словно хочет прогнать назойливые, раздражающие мысли.
— Не хочу вникать в эту твою ебаную идеологию. Но Эри будет намного безопаснее остаться именно в академии. Там очень хорошая защита... да ты, короче, и сам это знаешь.
Изуку, честно признаться, этого не знал, но решает поверить ему. В словах Кацуки есть смысл, так почему бы не согласиться? Изуку все же немного сомневается, взвешивая все за и против. Кто из героев догадается, что Эри долгое время жила со злодеями? И даже если узнают, не будут же они пытать ее, чтобы узнать местоположение Чизоме, которое она и сама не знает. Как бы Изуку ни презирал героев, он понимает, что им далеко до жестокости Шигараки.
— И, может, ее причуду смогут развить. Ее причуда реально офигенная!
Эти слова Кацуки становятся последней каплей, перевесившей чашу «за».
— Хорошо, — кивает Изуку. — Я согласен. Только при одном условии.
— Еще условия тут мне ставишь... — наклоняет голову на бок Кацуки. И хмыкает: — Что еще за гребаное условие?
— Не делайте из нее героя. И вообще... не втягивайте во все это.
Кацуки пожимает плечами.
— Не могу ничего обещать. Но думаю... вряд ли наши преподы будут всерьез заниматься с ней. Она же мелкая.
«Когда все закончится, » — думает Изуку, пропуская половину слов Кацуки мимо ушей, — «я тебя заберу оттуда».
Кацуки достает из кармана телефон, смотрит на загоревшийся экран. В полутьме искусственный свет красиво отражается в его глазах, вырисовывая узор картинки и цифр электронных часов. Изуку чувствует, как по всему телу расползается приятное тепло при взгляде на Кацуки. На душе легко и спокойно, так что он медленно прикрывает глаза. Ему кажется, будто он парит в невесомости над землей, окрыленный и свободный от прежних страхов и отчаяния.
Потом Кацуки прячет телефон во внутренний карман пиджака и говорит:
— Уже четвертый час. Интересная ночка выдалась, да? — уголком рта усмехается он.
Изуку молчит, не открывает глаза, отвечая на его слова немой улыбкой.
— Деку...
Странно тихий и неуверенный голос Кацуки заставляет Изуку открыть глаза.
— М, что?
— Насчет моего вопроса... Помнишь, я спрашивал, что ты чувствуешь ко мне? — Изуку медленно кивает, а по шее бордовыми пятнами ползет предательское смущение. — Так что же ты... чувствуешь?.. — Кацуки жмурится и отворачивается, поджав губы. — Если не ответишь, то плевать, не больно-то и нуж...
— Люблю тебя, — перебивает его Изуку и удивляется, как легко было произнести эти слова. Словно они давно вертелись на кончике языка в ожидании момента, когда им посчастливится быть услышанными.
Кацуки застывает, ошарашенный и красный от смущения. Потом резко встает и, одним шагом сократив расстояние между ними, хватает Изуку почти что за шкирку. И впивается в губы не нежным, как было раньше, поцелуем, а настойчивым и грубым. Как раз в его стиле.
***
Эри спит на руках Кацуки. Из-за горизонта медленно выползает ленивое зимнее солнце, которое совсем не греет, а лишь освещает, мазнув своими лучами по крышам, стеклу окон, лицам. Изуку щурится, приподнимает ладонь и козырьком приставляет ко лбу. На горизонте возвышается огромное многоэтажное здание академии, и, глядя на нее, становится немного не по себе. Стеклянные панели отражают сизо-синее небо, серые облака, сквозь которые пробивается солнце.
— Почти пришли, — говорит Кацуки. Он оборачивается, посмотрев удивленно на Изуку. — Ты чего застыл? Давай, шевелись.
Изуку отрицательно мотает головой.
— Не хочу. Все-таки... там героев много. Да и вообще...
Кацуки закатывает глаза.
— Тебя что, много кто из героев в лицо знает?
— Наверно, много, — задумывается Изуку. — Но большинство из них мертвы, так что...
— Ой, захлопнись, — говорит Кацуки. — Если не хочешь, идти дальше, то тогда... — он на секунду отводит взгляд. — Пока?
— Да, пока, — кивает Изуку.
Он подходит и опускает голову, глядя на Эри. Ее руки сжаты в кулаки. Изуку касается указательным пальца кончика ее носа и шепотом произносит, чтобы не разбудить девочку:
— И тебе пока, Эри. Скоро мы обязательно увидимся.
Изуку отступает на шаг назад, не сводя с нее взгляда. Кацуки неуверенно, запинаясь, спрашивает.
— А мы с тобой... когда увидимся?
Изуку чувствует, с каким трудом дается ему каждое слово, как застревают они в горле, перекрывая дыхание. Окрыленный, он почти на цыпочках подходит совсем близко к Кацуки, коротко целует его щеку, оставляя невесомый, почти воздушный след прикосновения. И обдает его ухо дыханием:
— С тобой тоже скоро, Каччан. Когда закончу кое-какие важные дела, я тебя сразу найду.
Кацуки резко поворачивает к нему голову, так что кончики их носов соприкасаются. Щеки обоих заливает алая краска легкого румянца смущения. В багряной радужке мелко дрожит белесый блик. Изуку хочет вновь поцеловать его губы, но усилием воли заставляет себя отойти. Он быстро уходит, махнув рукой на прощание. Ноги сами несут прочь от академии, которая будит в душе не самые светлые воспоминания и эмоции, а спина ощущает пристальный и словно бесконечный взгляд, полный не выраженных чувств.
«Да, сначала мне нужно закончить с делами, » — думает он, не позволяя себе обернуться даже на один миг. Кацуки знает, кто Изуку такой на самом деле. Но показывать ему эту темную сторону не хочется. Зачем Кацуки быть свидетелем того, как руки обагрит кровь?
Опять убивать. Опять отбирать самое дорогое, что есть у человека — его жизнь. Но жизнь некоторых людей ничего не стоит. Намного ценнее будет их смерть.
Губы растягиваются в пугающей, широкой улыбке, пропитанной безумием. Теперь у него есть четкая цель. Изуку морщится, когда в мыслях рисуется ненавистный образ Шигараки. Таких фальшивок нужно в первую очередь уничтожать. И он уничтожит его собственными руками. Чего бы ему это ни стоило. Изуку никогда не простит ему смерти Эбису.
В душе Изуку просыпается дремавшее до этого чудище.
***
Изуку кладет ладонь на знакомую дверь и толкает ее. Здесь так же, как и всегда, мерзко пахнет сыростью, промозгло и неуютно. Лестница лентой уходит вниз, металлические ступеньки опасно скрипят под каждым шагом. Изуку спускается и останавливается напротив еще одной двери, массивной, кажется, пуленепробиваемой. Она открыта, и он заходит внутрь. Щурится от тусклого искусственного света, исходящего от одинокой лампочки.
Глаза быстро привыкают, и Изуку обводит взглядом помещение, принадлежащее контрабандисту. Нечто, сколоченное кое-как и отдаленно напоминающее прилавок, отделяет одну часть комнаты от другой. Последняя переходит в коридор, где под потолком мигает лампочка, готовая вот-вот навсегда погаснуть. Оттуда слышатся шаркающие, тяжелые шаги, кашель и хрипловатый голос:
— Кого там принесло так рано?..
Почесывая подмышку, появляется толстяк. Свет от лампочки полукруглым бликом отражается на его лысине, будто натертой воском. Толстяк зевает и с расслабленно говорит:
— А, это ты, Линчеватель... — в голосе мелькает нечто, отдаленно напоминающее дружелюбие. — Давно не видел тебя в наших краях. Как живешь хоть?
У Изуку хорошее настроение — не то, чтобы из-за Кацуки. Хотя да, стоит признать, что и из-за него тоже. Но на самом деле Изуку испытывает приятную дрожь ностальгии во всем теле — он действительно давно здесь не был. И теперь чувствует себя вновь погрузившимся в эту опасную трясину убийств, насилия и беззакония. Нет, почему беззакония? У злодеев есть законы, только они отличаются от законов гражданских. И все это волнует душу, заставляет сердце биться быстрее из-за впрыснутого в вены адреналина.
— Да так, потихонечку, — пожимает плечами Изуку. — Хочу вот опять в наемники пойти...
Раньше он часто приходил сюда покупать патроны к своему пистолету. Сначала Изуку боялся этого контрабандиста, однажды чуть не прострелившего ему черепушку. Но потом привык, ему иногда даже скидку делали по знакомству.
После того, как «Восемь Заветов Смерти» перестали существовать как организация, этот контрабандист примкнул к какой-то другой преступной группировке. К какой — Изуку понятия не имеет. Да и не интересует его этот вопрос.
— Разве ты все это время не заказами занимался, а? — спрашивает толстяк. Мизинцем ковыряет в ухе, потом смотрит на ноготь и с задумчивым видом дует на него.
— Другие дела были, — Изуку решает не распространятся насчет своей причастности к «Заветам» в прошлом.
Толстяк, видимо, оказывается удовлетворен таким немногословным ответом. Поэтому деловито интересуется:
— А Чизоме как? Он тоже давно не заходил...
— Чизоме-сан не в Токио. Давно.
— Правда что ли? И ничего не сказал, вот же!.. — он цокает языком и недовольно качает головой. Изуку поджимает губы — этот толстяк реагирует на это, будто они с Чизоме давние друзья, хотя Чизоме никогда не признает дружбу и старается ни с кем не сближаться. — Ну и в пизду его, — философски замечает толстяк. Он вообще в душе тот еще философ, Изуку это давно понял. Просто его нестандартный взгляд на мир дано понять не каждому. Среди таких «не счастливчиков» и оказывается Изуку. — Тебе как обычно? Несколько полных магазинов к Беретте?
— Не-а, мне два новых ствола.
Толстяк, окончательно проснувшись, удивленно таращится на него.
— Два? Не мое это дело, но куда тебе столько?
Изуку усмехается уголком рта. Он долго думал над способом, как победить или хотя бы ранить Ихиро. Во время последнего боя Изуку понял, что ее защита не абсолютна, она лишь точечно блокирует атаку. Поэтому им с Чизоме удавалось хоть как-то противостоять ей, когда они нападали одновременно с разных сторон. Если Изуку при следующей встрече с Ихиро будет использовать ту же тактику, то, возможно, ему удастся хотя бы выжить.
— Хочу с двух рук стрелять, — отвечает Изуку.
Он ни разу не пробовал стрелять таким способом. Теперь же Изуку твердо решил научиться, и его переполняет решимость. Но вспыхнувшее в груди пламя тушат пустые карманы и полное отсутствие денег.
Толстяк присвистывает трет лысый затылок, крепко задумавшись.
— С двух рук... Э, что ты придумал! Да ведь не из каждой пушки так получится. Будет отдача сильная, если калибр большой, да и с прицелом проблемы...
Изуку закатывает глаза. Он все это и без его нравоучений понимает. Когда-то Изуку и из одного стрелять не умел, дергался при каждом звуке выстрела. А теперь же не боится. Ведь всему же можно научиться, если приложить достаточно усилий?
— Знаю, знаю... — протягивает Изуку. — Но, может, есть что-нибудь подходящее? Например, «Глок», — он поднимает взгляд к потолку, задумавшись. И принимается тараторить: — Я слышал, эти пистолеты не тяжелые. Хотя то, что корпус сделан из пластика, мне совсем не нравится, но...
— Слушай, а ведь правда, — резко перебивает его толстяк. — Кажется, у меня было несколько семнадцатых... Даже новеньких.
Толстяк исчезает в коридоре, долго копошится там, вытаскивая какие-то картонные коробки и роясь там. Изуку терпеливо ждет, в голове прикидывая, как дорого ему обойдется эта покупка. Еще одна мысль, что придется покупать вдвое больше патронов заставляет, его тяжело вздохнуть. Придется серьезно поработать, чтобы заплатить.
— А вот и они! — с довольным нотками радости в голосе кричит толстяк. Прижимает к груди два темно-коричневых свертка из плотной оберточной бумаги, которая шуршит при каждом его движении. Толстяк любовно держит пистолеты, как мать своего новорожденного ребенка, закутанного в слои пеленок и одеял. Он кладет свертки на прилавок и разворачивает их. — Ты только глянь, какие новенькие... — говорит толстяк. — Ни царапинки. Сделаю скидку, — заговорщическим тоном произносит он.
Изуку на это лишь мысленно хмыкает. Его обещания сбросить сотню-другую и гроша ломаного не стоят. Никогда не продаст дешевле, чем того требует его алчная душонка. Но все мысли о жадности контрабандиста разом испаряются, стоит Изуку взять в руки пистолет. Он удивляется, какой он легкий по сравнению с его прошлой «Береттой». Словно невесомый. «Глок» и вправду сделан не из металла, поэтому так непривычно чувствовать под подушечками пальцев не леденяще-холодную, а шершавую, даже приятную на ощупь поверхность. Изуку осматривает пистолет со всех сторон. Он замечает, что предохранителя нет. «Странно...» — думает он и проверяет, заряжен ли пистолет. — «Так, магазин пустой...». Изуку давит пальцем на спусковой крючок и понимает, что ему приходится прикладывать намного больше усилий, чем раньше, когда стрелял из «Беретты». Он задумывается, крутит в руках пистолет. Может, это будет куда более удобно, чем тратить драгоценные секунды на снятие предохранителя. Изуку берет в левую руку второй пистолет. Точно такой же.
— Отличные, отличные! — заверяет его толстяк, явно желая как можно быстрее продать оружие. — Бери, не пожалеешь!
— Да, возьму... — произносит Изуку.
— Вот, возьми еще патроны, — толстяк двигает к нему две картонные коробочки, тяжелые из-за набитых в них патронов. — Так-так... сейчас посчитаю, сколько с тебя... Один «Глок» стоит четыреста долларов...
— А три года назад Чизоме-сан купил мне «Беретту» и патроны к ней за триста долларов, — с усмешкой замечает Изуку.
Толстяк поднимает брови, так что его округлый лоб расчерчивает глубокая морщина.
— Так это... инфляция. Да и опаснее стало возить, легавые либо дерут три шкуры за то, что закрывают глаза на контрабанду, либо сразу наручники на руки... Так что, возьмешь? Ты бери-бери, я второй тебе со скидкой... да вот за триста и отдам.
«Неужели скидку сделает?» — удивляется Изуку такой щедрости.
— И за патроны... Ну, в общем восемьсот за все вместе.
— А в долг можно? — спрашивает Изуку и замечает, как толстяк мгновенно меняется в лице.
— В долг, говоришь... Это можно, только учти, я процент накину.
«А, ну вот, вся его щедрость и закончилась, » — деланно расстраивается Изуку, предполагавший такой исход.
— И еще расписочку напиши, — толстяк достает из-под прилавка пожелтевший лист бумаги и ручку. Изуку откладывает в сторону пистолет и берет ручку. — Пиши с начала: я... пиши имя... Да не Линчеватель, а настоящее имя! А то как я потом не найдешь...
Изуку перечеркивает уже написанные иероглифы и выводит свое корявое имя. Толстяк забирает из рук лист и придирчивым взглядом пробегается по веренице неровных слов.
— Так, допиши: «Срок возвращения долга»... два месяца, хватит? Или одного хватит?
— Два, — бурчит Изуку, и ручка вновь принимается шкрябать по бумаге.
— Два так два... Давай сюда, — толстяк двигает лист к себе и пишет внизу свое имя — прописные иероглифы кажутся почти нечитаемыми для Изуку, привыкшему больше к печатным. — Если через два месяца вот здесь, — толстяк похлопывает рукой по прилавку, — не будет одного куска...
Изуку мысленно прикидывает, сколько ему придется застрелить людей, чтобы заработать столько.
— То мои хорошие знакомые приедут поздороваться с тобой, — с гаденькой такой усмешкой продолжает толстяк. Поднимает руку и ногтем большого пальца проводит по шее горизонтально.
Изуку сглатывает. От этого жеста у него как будто пересохло в горле. В сознании мелькает идея зарядить пистолет и пустить пулю в жирную рожу толстяка, блестящую в нервном свете лампочки. Тогда и долг выплачивать не придется, и можно будет прикарманить кое-какое оружие с его склада. Но Изуку тут же отбрасывает эту мысль, зная, что в таком случае точно придут по его душу.
— Понял я, — бросает Изуку, сует один пистолет в задний карман джинсов, второй сжимает в руке, а коробку с патронами прячет под толстовкой. Обнимает себя за живот, прижимая к себе ношу. — Ровно через два месяца принесу плату.
Губы толстяка растягиваются в слащавую улыбку. А глаза превращаются в две темные щелки. Он вновь заглядывает в расписку и перечитывает имя.
— Заходи еще... Изуку Мидория...
***
— Кого я вижу! — деланно удивляется Гиран. Стекло окна его машины медленно и с характерным шуршанием опускается. Он выглядывает наружу, смотрит на Изуку поверх оправы очков с серыми линзами. — Изуку-кун, ты что ли, м?
— Я, я, — Изуку, прислонявшийся до этого спиной к кирпичной кладке стены, выпрямляется и выступает на шаг вперед. — А у вас все та же машина?
«Японка» отливает красивым черным блеском, ровными бликами ложащимся на бампер. Гиран зубами достает из пачки сигарету и закуривает. До Изуку сизым, полупрозрачным шлейфом тянется удушливый запах, от которого голова слегка кружится и становится тяжелой. Пальцы инстинктивно ищут в кармане сигареты, но потом он вспоминает, что их нет. На языке остается неприятная горечь.
— Та же, — ухмыляется Гиран, показав темную щель между двумя передними зубами. — Столько повидала и слышала, за что человека можно было бы давно убить.
Видимо, это была его шутка, потому что он запрокидывает голову и издает короткий, хриплый смешок, выдыхая дым. Изуку сглатывает, борясь с желанием закурить. Если до этого настроение было хорошим, то сейчас оно вообще никуда не годится. Он нервно кусает нижнюю губу, почти отрывая тонкие кусочки кожи, а глаза бегают из стороны в сторону, словно он хочет зацепиться за что-то взглядом, но никак не может найти это что-то.
— Садись, — Изуку открывает дверь и садится на переднее сиденье, кожа под ним тихо поскрипывает. — У тебя ко мне дело, м?
Изуку поднимает голову и смотрит на собственное отражение в зеркале заднего вида. Под глазами пролегают темные круги из-за бессонной ночи. Лицо как будто похудело, бледное, с серым оттенком кожи. На искусанной губе вспыхивает алая капелька крови, которую он тут же слизывает кончиком языка.
— Да, — кивает Изуку. — У вас есть заказы для меня?
Гиран затягивается, поднимает взгляд к потолку машины и задумчиво выдыхает дым едким облачком в опущенное стекло.
— Найду.
— Мне срочно нужно, — добавляет Изуку.
Гиран криво усмехается, его козлиная бородка вздрагивает.
— Срочно, говоришь... Пожалуй, у меня есть пара заказиков, которые я приберегал для других... Но раз уж ты просишь, то дам тебе. По старому знакомству.
Гиран открывает бардачок и достает из хлама вещей худенький блокнот. На пол вываливаются смятые бумажки, на которых смазано проступают накарябанные цифры — явно локации для закладчиков. В том же бардачке темнеет дуло револьвера. Гиран вырывает из блокнота лист с неровными, будто искусанными краями. Достает из нагрудного кармана серо-лилового пиджака карандаш, тупой грифель с трудом скользит по бумаге. Потом Гиран протягивает лист Изуку. Тот пробегает глазами по иероглифам, прочитывая адрес, где ему надо будет встретиться с заказчиком.
— Держи. О цене мы с заказчиком еще не договорились, м-м... он сказал, что заплатит в зависимости от скорости и качества работы, — говорит Гиран. — Так что чем раньше пойдешь, тем больше заработаешь. Тебе же срочно нужны деньги и не малые, а? — он искоса смотрит на Изуку, пожевав фильтр сигареты, пепел с которой пылью осыпается на колени, обтянутые мятой тканью брюк.
— С чего вы это взяли? — щурится Изуку. Складывает в несколько раз лист и зажимает его в кулаке.
— Ты никогда не просил срочных заказов, — отвечает Гиран. Двумя пальцами сжимает почти догоревшую сигарету и, отняв ее от губ, выбрасывает сквозь щелку от опущенного стекла окна. — Хотя... это не мое дело. Ни пуха ни пера, Изуку-кун.
— К черту.
Изуку открывает дверцу и выходит из машины. Взглядом провожает исчезающие черные линии «японки». Разворачивает лист и вновь скользит по написанным словам. Потом поднимает голову и сует руки в карманы засаленного пальто, которое он нашел рядом с помойкой. От ткани отвратительно воняет плесенью и сыростью, но в нем хотя бы не холодно.
Изуку выдыхает, и с губ срывается полупрозрачное облачко пара. Место встречи с заказчиком находится относительно недалеко отсюда — в паре кварталов. Изуку достает из кармана пистолет, вытягивает руку вперед и прикрывает левый глаз. Крест прицела перечеркивает слова на бумажной вывеске, приклеенной к окну дешевой забегаловки. На грязной, серой улице никого, только один Изуку. Указательный палец давит на спусковой крючок.
— Линчеватель, пришло время вернуться?
Стекло разбивается вдребезги.
Конец второй части.
Третья часть будет выложена отдельным фанфиком, второй книгой.