Глава 34. Любовь, даруюшая смерть
Химико втыкает острие аппарата для сливания крови в бок человека. Ее лицо, наполовину скрытое маской, кривится так, словно ее заставили съесть пол лимона.
— У стариков вечно кровь такая отвратительная. Все кишки наизнанку выворачивает!
Она смотрит на тело старика, обмотанное клейкой лентой. Черт его знает, мертв он или нет, Химико это мало волнует. Для прикрытия этот неприметный старикашка самое то. Они с Твайсом выследили этого несчастного, огрели его и вместо веревок использовали клейкую ленту, чтобы обездвижить тело. Теперь вот сидит старик, сгорбившись, опустив низко голову, прислонившись спиной к мусорному баку.
— Тогда не пей много.
Химико с шумом делает несколько глотков, резко снимает с лица маску и тыльной стороной ладони вытирает губы.
— Ну, я же не знаю, сколько мне придется ждать его... Лучше выпить больше, чтобы... — ее мысли путаются, и она перескакивает с одной темы на другую. — Ради Изуку-куна я потерплю. За этакую гадость меня ждет лучший в мире десерт! — Химико мечтательно закатывает глаза. Потом она резко выпрямляется. — Пойду. Прикроешь меня, если он будет сильно сопротивляться?
Твайс утвердительно кивает.
— Помогу, чем смогу!
Химико бросает ему мягкую улыбку и, кивнув, она подпрыгивающей походкой идет к раменной, где, по словам Твайса, ошивается Изуку. Все ее тело мелко дрожит в ожидании предстоящей встречи.
Смеркается, а его все еще не видно. Химико жутко скучно ходить кругами вокруг ресторанчика, но усилием воли она заставляет себя потерпеть еще немного. Не вечно же он там будет!
За время, пока она ждала окончания рабочего дня, Химико изучила окрестности вдоль и поперек, чтобы знать, куда в случае опасности скрыться или откуда лучше всего подкрасться к Изуку. Рядом находится небольшой парк, где вечером галдят и смеются дети, гуляющие с родителями. Раменная выходит окнами на дорогу, со всех других сторон она окружена жилым домами. Химико думает, что парк мог бы стать неплохим местом для засады, но кто знает, пойдет Изуку через парк или нет.
Химико решает устроить засаду именно там. Даже если она ошибется, и Изуку пойдет другим путем, на следующий день она сможет поймать его в другом месте. Химико понимает, что, скорее всего, она просто спугнет Изуку, если встретится с ним лицом к лицу. Ей, как охотнику, нужно выбрать хорошую стратегию, заманить жертву в ловушку или же смиренно ждать ее появления. Так как никакой приманки у Химико нет, придется выбрать второй способ.
Кожа покрывается мелкими мурашками, когда она использует причуду. Жутко неудобно, что толстое пальто старика наслаивается на собственную одежду. Какой удобной ни была бы ее сила, у нее есть свои недостатки. Та же одежда — было бы намного проще, если она менялась вместе с внешностью. Однако происходит так, что Химико как будто «надевает» облик другого человека. Эффективнее снять собственную одежду до использования причуды, но тогда она останется голой, стоит ей вновь стать прежней.
«Как же неловко будет, — Химико обнимает саму себя за плечи, — если Изуку-кун увидит меня совсем-совсем голенькой! Тогда меня никто замуж не возьмет».
Смеркается. Химико, изнывая под душным и неудобным пальто старика, занимает место на скамейке в парке. Аллеи пустеют, дети расходятся по домам. Она сидит, почти не двигаясь, и, не моргая, смотрит в одну точку перед собой. Лишь грудь слегка поднимается при каждом вздохе.
Когда становится совсем темно, Химико начинает сомневаться, а получится ли у нее поймать жертву-Изуку здесь. Она прислушивается, но различает лишь шелест листьев. Но быстро идущая фигура, бесшумно появившаяся будто из ниоткуда, заставляет ее вздрогнуть. В этом человеке с надвинутым на глаза капюшоном Химико узнает Изуку.
«Мой... сладкий, мой дорогой!» — внутри все трепещет в предвкушении того, о чем Химико так долго мечтала и видела сон.
Не в силах оторвать взгляд, она следит за ним, выбирая наилучший момент. И в ту секунду, когда тот склоняется над вспыхнувшим язычком пламени зажигалки, Химико возвращает себе свой облик и по-кошачьи ловко скользит между деревьями, прячась от предательского света появившейся на небе луны. Она почти не дышит, боясь его вспугнуть. Изуку резко оборачивается, несколько мгновений смотрит на скамейку, где Химико до этого сидела, и она понимает, что теперь нельзя терять ни минуты.
Шаг — и она сокращает расстояние между ними до минимума. Движение — и руки кольцом обхватывают Изуку со спины. Вдох — и ее пересохшие от волнения губы шепчут:
— Вот я и нашла тебя, И-зу-ку... кун...
Неужели это все взаправду? Это настоящий Изуку? Химико носом вдыхает аромат, смешанный с сигаретным дымом, и у нее не остается ни малейшего сомнения, что это именно он. Нехотя она опускает одну руку, второй продолжая обнимать Изуку, пальцами сжимает рукоять ножа в кармане и резко вонзает лезвие в бок. Все это происходит в мгновение ока, и с его губ срывается болезненный крик, от которого последние остатки рассудка покидают разум Химико.
***
Бок Изуку насквозь прошивает резкой болью. Он вскрикивает и резко вырывается из объятий Химико, однако потом жалеет об этом — нож от такого движения оставляет рваную рану, которая кровоточит еще сильнее, чем колотая. Ноги Изуку заплетаются, он неловко падает, ударившись поясницей. Он поднимает глаза и видит бросившуюся на него с криком Химико:
— Кричи, кричи еще больше!.. Твои крики меня сводят с ума!..
Она заливается смехом, когда Изуку сжимает ее запястье, останавливая острие ножа в паре сантиметров от своего лица. Его брови сводятся к переносице, и лоб расчерчивают глубокие морщины. С ножа ему на щеки падают теплые алые капли.
— Твоя кровь сейчас так вкусно пахнет... — шепчет Химико, пытаясь сдвинуть руку. Взгляд ее подернутых пеленой глаз пугает плескающимся там безумием. — Страх... сигареты — этот запах... Хочу это все!..
От удара ногой в живот Химико падает и перекатывается, жалобно заскулив. Нож выскальзывает из ее пальцев и теперь лежит рядом с ней, отражая бледный свет луны. Изуку, зажимая рукой кровоточащий бок, кое-как поднимается. Ткань насквозь промокла, неприятно липнет к коже. Но из-за хлынувшего в вены адреналина боль понемногу затихает. Он дрожащей рукой достает пистолет, зубами сжимает затвор, и тот с характерным щелчком выдвигается сначала назад, потом возвращается в нормальное положение.
Только Изуку забыл про Лигу Злодеев, как на тебе, объявились. Зачем он только им нужен? Сначала Ихиро постоянно пыталась отвести его к «Учителю», к отцу. В гробу он видел и его, и свою сестру. У него одна семья — Чизоме. Убийца Героев спас его от смерти, он подарил ему смысл, он воспитал его и сделал таким, какой Изуку есть сейчас. А не отец.
— Тебя послал Шигараки? — спрашивает надломившимся голосом Изуку, целясь в лоб поднимающейся девушки. Сердце бешено стучит в груди, ударами отдается в висках, заглушая окружающие его звуки. — Я все равно не вернусь к вам в Лигу... Так и передай ему.
По спине бегут ледяные мурашки, когда Химико оглушительно смеется, запрокинув голову. «Она реально свихнувшаяся...» — мелькает в сознании. Химико выпрямляется, покручивая в пальцах нож. Кончик языка проходится по верхней губе, оставляя влажный след.
— Что? Вернуться в Лигу? — она недоуменно щурится. — Не-ет, это тут ни при чем... — с придыханием говорит. — Я ни с кем не хочу делить тебя... Ни с Томурой-куном, ни с кем-либо еще. А в Лиге-то у нас все общее... Ты мой, только мой, слышишь, мой любимый, любимый Изуку-кун!
Химико так вся и дрожит от возбуждения. Ее взгляд, полный обожания, словно облизывает его с ног до головы, оставляя мерзкое ощущение.
— Тогда... что тебе от меня нужно? — чуть не выкрикивает Изуку. Если ее послал не Шигараки, то что вообще происходит? О том, что у Химико не все дома, он знает, давно догадался. Но вряд ли у нее настолько отсутствует способность здраво мыслить, чтобы просто так нападать на него. Обычно злодеи нападают на других злодеев только лишь ради преследования собственных целей.
Химико пальцами касается губ и широко улыбается, насколько это вообще возможно.
— Ты... ты мне очень нужен! Точнее, твоя кровь. Ты знаешь, что твоя кровь невероятно вкусная?
«Сумасшедшая... и за что мне только это?..» — мысленно бормочет Изуку. Он не опускает руку с пистолетом, продолжая целиться в Химико, но пальцы мелко дрожат. Не от страха — с каждой каплей крови силы постепенно покидают его тело. Изуку понимает, что если он ничего не сделает с раной, то умрет самой жалкой смертью на свете — от потери крови. Но единственное, что он сейчас может сделать, это плотнее зажимать тканью толстовки рану.
— Давай ты не будешь сопротивляться? — скалится Химико, показывая свои острые, как у хищника, клыки. — Я просто убью тебя. Не бойся... я сделаю это очень-очень нежно. Я же не хочу, чтобы мой любимый Изуку-кун страдал...
Вместо ответа Изуку молча стреляет, уверенный в том, что сейчас закончит все одним выстрелом в голову.
Однако Химико двигается невероятно быстро, зигзагообразной молнией приближается к Изуку. Пуля со свистом проносится над ее головой — она в последний момент резко меняет направление, увернувшись. «Да как так! — не понимает он, и как будет в замедленной съемке видит, как она толкает его, растянув губы с широкую пугающую улыбку. — Она что, двигается быстрее пули? Невозможно... только если это причуда... Но у человека не может быть больше одной причуды! Одной причуды... тогда... что же такое Ихиро?..» — все эти мысли за долю секунды пролетают в его сознании, практически сразу испаряясь и не оставляя ни единого следа в памяти.
Спину прожигает болью от удара об асфальт, когда Химико опрокидывает его и вновь нависает над Изуку. Но не спешит применить свое холодное оружие — может, ее останавливает от этого действия упирающееся в живот дуло пистолета. Пальцы Химико нежно касаются его щеки, собирают с кожи капли крови, а взгляд несколько проясняется, но безумие никуда не исчезает. Лишь горячее разгорается его пламя в ее янтарных глазах.
— Скажи, мой сладенький... Ты любишь меня?
Изуку пытается сбросить ее с себя, но она впивается свободной рукой ему в загривок, ногтями чуть не царапает кожу под волосами. Эти слова не задевают никаких струн его души, только в сознании мелькает воспоминание признания Кацуки в кафе.
«Нравишься ты мне. Люблю тебя... Сердце стучит как сумасшедшее, когда думаю о тебе, как в этих ебучих любовных романах!»
Его собственное сердце вздрагивает, а уши вспыхивают алым.
«А я не люблю тебя! Ненавижу!»
Разозлившись на самого себя и на эти мысли, появившиеся так некстати, Изуку стискивает зубы до боли и выкрикивает, что есть мочи:
— Нет, не люблю!
И его крик, кажется, обращен не к Химико, а к образу Кацуки в его голове.
Лицо Химико мгновенно бледнеет, кожа приобретает синеватый оттенок из-за света луны, будто снегом припорошившего ее щеки. Под глазами пролегают темно-фиолетовые тени, но широкая улыбка не исчезает с губ, искусанных, с клочками запекшейся крови. Напротив, Химико это словно забавляет и веселит. Пальцы скользят по его шее, сползая ниже. Она трогает бинт, закрывающий татуировку, и резко отнимает руку.
— Ну и ладно! Зачем мне твои чувства, если я все равно стану тобой... и мы будем вечно рядом, вечно вместе!.. — грудь Химико сотрясается от истерического смеха, глаза в блаженстве закатываются, а в уголках губ блестят нити слюны. — Вечно, мой милый, сладкий, дорогой Изуку-кун... Слу-ушай, а может, ты никогда не влюблялся?
Изуку оставляет этот вопрос без ответа, но Химико сама продолжает:
— О, знаешь, это прекрасное чувство... я, когда влюблялась, хотела стать этим человеком. Единым целым с ним — всегда вместе! И с тобой я тоже так хочу... Мне всего лишь надо выпить твоей крови, и мы будем вечно вместе... Пока я не умру, — она издает нервный смешок. — Но я не хочу пока что отдавать концы, нетушки, нет-нет!
У Изуку кружится голова. Слова Химико сливаются в один ровный звук, ничего не значащий для него. От большой потери крови он то проваливается в забытье, то вновь возвращается в реальность, продолжая слышать безумную речь Химико:
— Я хочу, чтобы ты весь принадлежал мне! — ее глаза на мгновение словно загораются алым огнем — или это лишь только кажется. — Как же я люблю тебя, Изуку-кун!.. Никого, никогда... никого я не любила так... никогда... сильно! — Химико сама вряд ли соображает, что говорит, и все слова превращаются в сумбурную сумятицу, бессмысленную и эмоциональную. Она хрипловато смеется. От этого смеха и бессвязных криков все внутри него холодеет.
— Так дай же, дай же... дай же! Дай мне выпить всю, всю твою кровь! Съесть каждый, каждый, каждый сладкий кусочек твоего тела, мой любимый!..
Изуку отчаянно, изо всех сил пытается вновь сбросить ее с себя, но Химико, извернувшись, задирает край его толстовки и впивается зубами в рану, с шумом глотая кровь. Еще большая боль электрическим разрядом ударяет в голову. Изуку с головой накрывает паника. Он вновь старается отпихнуть Химико, ударить посильнее, но сил хватает лишь на жалкое сопротивление. Изуку хочет согнуть ноги в коленях и ударить ее, но тело не слушается его. Рука лишь с пистолетом лихорадочно дрожит. Она же, оторвавшись от раны и облизнувшись, смотрит Изуку прямо в глаза мутным взглядом, в котором читается лишь дикое животное желание. Химико резким движением притягивает его за воротник к себе и жадно целует, кусая губы, язык, задевая своими зубами чужие.
Изуку широко распахивает глаза, а внутри него все переворачивается от отвращения. Все во рту словно горит огнем. В уголках глаз выступают слезы, а в душе все вспыхивает от ненависти. Нет, совсем не такие чувства он испытал, когда Кацуки коснулся щеки своими губами. Эти ощущения ярким воспоминанием вспыхивают в сознании. Затмевают на мгновение то, что происходит в реальности. «Каччан... Каччан! — как в бреду повторяет Изуку. — Не хочу, не хочу, не хочу!.. Почему сейчас я вспомнил?..». Тошнота подкатывает к горлу, а внутри все словно сжимается в один плотный комок.
Вдруг по всему телу будто проходит электрический разряд, и в то же мгновение указательный палец, до этого не подвижный на спусковом крючке, дергается. Изуку на секунду оглушает звук выстрела. Гробовая тишина парка разбивается на мелкие осколки.
Тело Химико безвольно заваливается на бок — словно это не человек, а просто мешок с костями. Светлая ткань кофточки стремительно краснеет по середине грудной клетки. В глазах Химико читается удивление, и проскальзывает животный страх, какой испытывает каждый, очутившись на пороге смерти. С губ, залитых то ли ее собственной, то ли кровью Изуку, слетает хриплый кашель:
— Изуку... кун... — еле различимо шепчет она, — Зачем ты.?.. Мы же могли бы быть вместе... — Химико как будто всхлипывает, — люблю...
«Я думал, я ей в сердце попал... черт с ней, черт!»
Изуку, не дожидаясь, пока душа покинет ее тело, вскакивает и, зажимая рукой рану, спотыкаясь, бежит по аллее вдоль скамеек. Падает и рвет джинсы на коленках, поднимается и, не оборачиваясь, вновь бежит. Голова отключается, и лишь желание жить, добраться хоть куда-нибудь толкает его вперед, не дает свалиться без чувств. Страх смерти — этот страх труднее всего победить, он парализует мозг, лишает рассудка. Это чувство гонит его прочь, дальше от этого места. Куда угодно — лишь бы успеть убежать от жуткого дыхания смерти. В голове мелькает жуткая мысль, что Химико встанет, как зомби в ужастиках, и пойдет за ним, преследуя и вопя леденящее душу «Дай мне выпить всю твою кровь!» Изуку не оглядывается, страх не дает ему даже сделать лишнее движение, заставляя все остатки сил перейти в ноги.
«Мама... мамочка! — испуганно шепчет про себя Изуку, вновь чувствуя себя слабым, беззащитным ребенком. — Я не хочу умирать!..»
А в ушах все это время звенят слова «Как же я люблю тебя», произносимые вовсе не Химико, не ее тонким и визгливым голосом. А голосом Кацуки, низким и чуть хрипловатым.
***
— Мама!.. Изуку-сан!..
Изуку слышит все это как в тумане. «Это Эри?.. Или это сон?.. Ничего не помню», — мелькает в мыслях. Он морщится и облизывает пересохшие, искусанные губы. Вот бы сделать хоть глоток воды, можно даже горячей. Неважно какой, любой — его горло стало настоящей Сахарой.
— В-воды... — шепчет Изуку. И тотчас же чуть не давится прохладной жидкостью. С громким стуком ударяется о кромку зубов стеклянный край стакана, вызывая не самые приятные ощущения. — Да хва-хватит уже!.. — он отодвигает чью-то руку, сжимающую стакан. На подбородок капает вода.
— Раз захотел пить, значит, уже оклемался, — Изуку узнает голос Чизоме.
В голове начинают мелькать картинки произошедшего. Химико, ее безумная одержимость, нож в боку и... признание в любви. Снова приступ страха сжимает горло, холодеют внутренности. Изуку с трудом открывает глаза, будто налившиеся свинцом и видит перед собой лицо Чизоме и бледную как смерть Эри. Его руку крепко сжимают ее детские пальчики. Он усилием воли прогоняет это чувство, сердце вновь бьется в привычном размеренном ритме.
— Ма... Изуку-сан... — всхлипывает она, явно держась из последних сил, чтобы не расплакаться прямо сейчас.
Изуку хочет успокоить девочку, пытается поднять руку, чтобы погладить ее по голове. Но сил даже на подобное простое движение не хватает. Все-таки он потерял немало крови.
— Где это тебя так угораздило? — спрашивает Чизоме. — На героев нарвался?
Изуку с усилием мотает головой. Мысли все еще путаются, но постоянно возвращаются к этим странным словам: «Люблю тебя». В ушах вновь, как тогда, звенит голос Кацуки, и Изуку дает себе мысленную пощечину, пытаясь привести себя в чувства. «Не о том, не о том сейчас думаешь!»
— На меня напала одна из Лиги... — с трудом произносит он. — Но она пришла не для того, чтобы вернуть меня обратно... Она вела себя как сумасшедшая, нет, она и есть сумасшедшая. Хотела убить меня ради удовольствия.
Изуку чувствует облегчение — он уверен, что убил Химико. Пуля попала в середину груди, точно разорвала легкое и, может быть, задела сердце. И он ошибочно полагает, что теперь все закончилось, и Лига Злодеев уже никогда не встанет на его пути.
Эри вся сжимается, слушая эти слова.
— Среди злодеев полно таких двинутых на всю голову. И ту рану тоже она оставила? Выглядело так, словно тебя собака погрызла.
Изуку кивает. Собака — это вполне подходящее сравнение. Он медленно, с трудом тянется свободной рукой к боку, в который Химико вонзила нож и откуда она с такой жадностью пила его кровь. Но пальцы чувствуют лишь гладкую кожу. Словно ничего и не произошло. Может, ему приснилось? Нет, Чизоме спросил про рану, значит, это было на самом деле. Не могла же она настолько быстро зажить.
— Это сделала Эри, — говорит Чизоме, заметив растерянность Изуку.
«Неужели?..»
— Эри?
Значит, она смогла все-таки применить причуду! Это радует Изуку. С трудом он улыбается и смотрит на девочку. Та продолжает сжимать его руку, словно боится, что он исчезнет, раствориться в воздухе, если не удержать его.
— Я... я... Я так испугалась, когда вы в крови... Я... мне... оно само получилось. Как тогда. И вот тут, — Эри пальцем касается рога, — жгло. Но совсем чуть-чуть.
«Напугал я тебя, да? — с грустью думает Изуку. — Эри опять использовала причуду под влиянием сильных эмоций... Неосознанно. Черт, как же научить ее? Если бы у меня была причуда, я бы точно знал, как ее контролировать... А так я даже не имею ни малейшего представления. Надо разузнать об этом у человека с причудой, которая контролируется... Но у кого?»
Нет, Чизоме не подойдет. Он не может контролировать свою силу. Причуда активируется тотчас же, стоит хоть капле крови попасть на вкусовые рецепторы на языке. Это связано с физиологией. Изуку судорожно вспоминает, кто из его знакомых обладает причудой нужного ему типа. Эбису тоже не подходит, у него просто мутация, кошачьи части тела, только и всего.
Изуку на секунду задерживает дыхание. Как же он сразу не додумался — Кацуки умеет контролировать свою причуду. Но для этого нужно найти его, поговорить с ним. Заставить Кацуки рассказать о том, как он ей пользуется. Изуку не уверен, что тот с радостью выложит перед своим потенциальным врагом все карты. Кто знает, возможно, придется даже применить силу. Но даже несмотря на эти препятствия, Изуку хочет попробовать.
Он мысленно зажимает рот внутреннему голосу, который ехидно замечает: «Ты просто ищешь повод встретиться с Каччаном!»
Мысли о причуде Эри заставляют Изуку забыть об опасности, которая надвигается на него грозовой тучей, накрывает своей тенью, готовая вот-вот засверкать молниями и пролить на его голову кровавый дождь.
***
— Для всех нас она была настоящим ангелом, сошедшим с небес!..
В воздух взвивается угольно-сизый дым, резко и тошнотворно пахнет горелой плотью. Темноту, окутавшую пустырь, разрушают тянущиеся к небу языки голубого пламени. Они облизывают, пожирают тело девушки, лицо становится неузнаваемым из-за сгоревших дотла кожных покровов, лопнувших глазных яблок. Искривленные конечности застывают в неестественной позе, пальцы скрючиваются, словно хотят что-то поймать, неосязаемое и невидимое. Голубизна пламени очерчивает контур посеревших костей. То, что осталось от одежды, лениво сползает вниз, тлеет под телом.
— Ты всегда поддерживала меня, Тога-чан! — кричит мужчина, падая на колени перед горящим трупом.
Лицо мужчины приобретает холодный серый оттенок, освещенное ярким пламенем. В этом человеке не каждый узнает Твайса, ведь он никогда не снимал свой черный комбинезон. Сегодня он в обычной рубашке, к белой ткани пылью липнет поднимаемый ветром прах. Лоб расчерчивает вертикальный шрам, который кажется теперь еще глубже и страшнее из-за падающих неровных багровых теней.
— Ты была моей богиней!..
Тишина пустыря разрезается этими воплями, до краев наполненных отчаянием. По щекам Твайса бегут слезы. За ним полукругом стоят остальные члены Лиги Злодеев. Все хранят молчание, стараются не смотреть ни на Твайса, ни на горящее тело Химико, которое через несколько часов исчезнет навсегда из этого мира.
— Тога-чан, ты меня слышишь?.. — как безумный бормочет Твайс. Его голос то повышается, то понижается до шепота, растворяется в треске пламени. — Слышишь... прости меня, прости! Я был рядом, я бежал к тебе, когда эта сволочь, мразь, подонок выстрелил!.. Нет-нет, я не буду его так больше называть, Тога-чан, ты любила... любишь его. Если бы я только мог защитить тебя, умереть за тебя, моя дорогая, милая...
Шигараки отворачивается, равнодушно смотрит в сторону. Его сощуренные глаза обращены в сторону светящихся огнями высоток, мигающих рекламных вывесок. У него такой вид, словно ему уже осточертело находиться здесь, слушать стоны и причитания Твайса. Была бы его воля — давно ушел бы, не будь он лидером Лиги Злодеев.
«От этого щенка Пятна одни проблемы... — думает Шигараки. К горлу подкатывает тошнота от едкого запаха, будто пропитавшего весь воздух. — Как же он бесит, сученыш мелкий. В войне с «Заветами» потеряли нескольких Ному, теперь еще и людей теряем... Нет, его пора, давно пора приструнить».
Изуку для него как бельмо на глазу — жутко мешает, но избавиться от него никак не выходит. Будь Ихиро хоть немного расторопнее, его давно бы уже передали в руки Учителю, и Шигараки спокойно вздохнул бы, избавившись от проблемы. Но Изуку постоянно ускользает от него, словно он не человек, а песок, просачивающийся сквозь пальцы.
— Тога-чан, вставай, вставай! — завывает Твайс, и от этого протяжного, леденящего душу крика, все внутри будто наизнанку выворачивается. — Там же горячо, ты сгоришь!.. Помнишь, помнишь ты не давала мне раздвоиться? Ты держала мою голову вот так, — он сжимает ладонями виски, и в свете огня яркой алой полосой выделяется безумная улыбка. — Тога-чан, тебе не холодно?.. Вся твоя одежда сгорела... Твоя любимая кофточка, твоя любимая...
«Ну все, у него крыша точно едет», — хмыкает Шигараки. Но в глубине души чувствует жалость к этому злодею, стоящему на коленях перед трупом. Покажите эту картину тем, кто считает, что злодеи — это животные, которым плевать даже на собственных товарищей. И те, кто считал так, пусть возьмут свои слова обратно, а еще лучше — сделают харакири. Порой узы, связывающие злодеев, крепче, чем у обычных людей, ведь им приходится практически выживать вместе.
Спиннер оттаскивает Твайса, который истошно визжит и пытается избавиться от огня, разъедающего рукава рубашки и обжигающего кожу. Он пытался вытащить из пламени тело Химико. И если бы его вовремя не остановили, он, быть может, сгорел бы вместе с ней.
— Шигараки, ты же не оставишь все как есть? — спрашивает Спиннер. — Ты же не закроешь на это глаза?
Края его красного шарфа подхватывает порыв ветра, а потом тот и вовсе соскальзывает с шеи. Ткань катится по земле, то цепляется за редкие веточки, разбросанные по пустырю, то взмывает вверх. Спиннер даже не замечает этого.
— Мы должны отомстить за ее смерть, — под звуки рыданий Твайса добавляет он. — Она наш товарищ, она наша семья.
— Да! — срывающимся голосом хрипит Твайс. — Я сам убью его... я видел, как он без сожалений выстрелил в нее. Как будто она... как будто она...
Шигараки двумя пальцами берется за запястье серой руки «отца», закрывающей полностью его лицо. Все смотрят на него в немом ожидании, ему даже кажется, словно он слышит сердцебиение каждого — неровное, лихорадочное. Шигараки чувствует свою власть над ними, и это льстит. Однако над ним самим занесена рука иной власти, другой силы, против которой он не может пойти. Учителю нужен Изуку, а злодеи хотят отомстить. Интересное совпадение, не правда ли? Плевать на Ихиро, которая должна привести мальчишку — он опередит ее и докажет Учителю, что она, пусть и получила нечеловеческую силу, так и осталась бесполезным мусором.
Слова Шигараки зловеще звучат в наступившей тишине:
— Найдите этого Изуку, хоть из-под земли достаньте. Делайте с ним все, что хотите — пытайте, бейте, издеваетесь. Делайте все, на что хватит вашей фантазии и жестокости. Но, — он делает паузу, голосом выделяет следующие слова, — не смейте его убивать. Изуку нужен живым. В любом состоянии, но живым. Все ясно?
Злодеи неуверенно кивают. Твайс поднимается на ноги и делает шаг к Шигараки, сжимая кулаки.
— Ты о чем, черт тебя дери, говоришь? Не убивать? Да он убил нашу Тогу-чан, он ее не пожалел, а ты его жалеешь? Знаешь ты кто? — почти рычит он. — Сволочь ты распоследняя. Она умерла у меня на руках... я... мои руки до сих пор в ее крови! — он поднимает вверх руки, показывает внешние стороны ладоней, но там ничего нет, кроме прилипшего к потной коже пепла. — Я убью его и скормлю его тело собакам, понятно тебе, бессердечный ублюдок?
Шигараки пропускает мимо ушей его неприятные и даже оскорбительные слова.
— Что, этот Изуку такая важная персона, что его нельзя даже убить? — хмыкает Даби, но в открытый конфликт не вступает. Магне и Спиннер держат Твайса, готового вот-вот броситься на их лидера и перегрызть ему глотку.
Глаза Шигараки сверкают недобрым огнем. Его начинает бесить, что ему все перечат. Как будто с первого раза не понимают.
— Повторяю — не убивать, — ледяным тоном произносит Шигараки. — Любого, кто убьет Изуку, отправлю вслед за ним.
И резко разворачивается, края его темного плаща крыльями взлетают вверх. «Скорее Изуку вас убьет, чем вы его», — думает он. Нельзя недооценивать того, кто является учеником Убийцы Героев и бывшим якудза, находившимся под крылом Чисаки. Нельзя недооценивать сына Учителя. Он хоть и беспричудный, но слишком умный.
— Но хотя бы объясни, почему, — спрашивает Спиннер. Шигараки, не оборачиваясь, обжигает всех своим ледяным тоном:
— Потому что я сам хочу убить его. О, не переживайте, — улыбка проскальзывает на его бесцветных губах, — я дам вам насладиться этим зрелищем.
***
Силы восстанавливаются быстро — то ли благодаря причуде Эри, то ли из-за мысли, что старик Танака его уволит. Не появлялся на работе два дня без серьезной на то причины. Но не скажет же Изуку, что он чуть не помер от рук одной сумасшедшей? Его самого посчитают сумасшедшим, либо чуткое сердце настоящего гражданина подскажет Танаке сходить в полицию и заявить на своего странного работника.
Однако Танака ни слова не говорит, когда Изуку в привычные девять часов утра словно материализуется на кухне и начинает тереть щеткой пол.
Изуку думает над тем, как же ему найти Кацуки. Прийти прямо к нему домой не представляется возможным. И вовсе не потому, что он забыл, где живет его друг детства. Скорее всего там же, где и три года назад. Изуку не хочет, чтобы родители или соседи Кацуки видели его. Как он понял, все давние знакомые считают его мертвым. И лишь Кацуки «повезло» узнать правду.
Если Изуку опять займется убийствами героев, каковы шансы, что именно Кацуки отправят на его поимку? Да никакие. Хотя бы потому, что Кацуки несовершеннолетний, вряд ли имеет геройскую лицензию. А без нее не погеройствуешь — уж это Изуку знает. Но тут же он вспоминает, что профи брали Кацуки с собой во время нападения на Тартар. Да к тому же тот сражался с Ному, когда «Мацуба» объявила войну «Заветам». «Так что у него вполне может быть лицензия... — думает Изуку. — Но его точно не отправят на верную смерть против сильного злодея, как хорошо он бы ни проявил себя».
Какие задания обычно дают героям-новичкам? Хулиганов ловить, дебоширов и прочих мелких преступников. Самому заниматься такой мелочью муторно и не охота, так что Изуку отбрасывает эту идею. Он хмурится, на переносице темнеют тонкие полоски морщин: «Надо обдумать, как встретиться с Каччаном... и так, чтобы он не подумал, что я его специально искал».
Он заканчивает с уборкой, которую выполнил кое-как — его мысли заняты совсем не работой. Выходит из раменной подышать воздухом, пока нет посетителей. Какое-то время Изуку просто стоит, спрятав руки в карманах толстовки с капюшоном. Кровь с ткани не до конца отстиралась, но на черном цвете все равно ничего не видно. Зато немного кривой шов на боку хорошо выделяется, если приглядываться. Изуку не любит менять старую одежду на новую — слишком долго привыкать.
Он прислушивается. Доносятся приглушенные крики с соседней улицы. Сначала Изуку не хочет туда идти, но потом любопытство берет верх, и он, не вынимая руки из карманов, идет в сторону звуков.
Группа школьников окружает пару полицейских, патрулировавших улицу. Те просят детей разойтись, говорят, чтобы те шли в школу — время-то учебное. Но школьники кричат, что полицейские бездельники. И в то же время обвиняют их в том, что они арестовывают злодеев, которые борются за свободу общества. Изуку недоуменно поднимает брови — что-то он о таких злодеях ни разу не слышал. Он прячется за спинами прохожих, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.
Искрой, послужившей началом драки, становится попытка одного из полицейских растолкать школьников, чтобы пройти. Те бросаются на полицейских и подминают под своим весом. Толпа зевак стекается со всех сторон, кто-то плачет, кто-то одобрительно кричит, а кто-то даже снимает на телефон все происходящее.
— Вызовите кто-нибудь полицию! — взвизгивает женщина.
Ребенок, держащий ее руку, принимается истошно рыдать. Она хватает его в охапку и убегает. Продолжает вопить:
— Да вызовите полицию, они же переубивают тут друг друга!
Полицейскому удается вырваться на долю секунды. Он сжимает в руке табельный револьвер и делает два выстрела в воздух. Некоторые из зевак с криками разбегаются в разные стороны. Полицейский сделал это, чтобы напугать школьников, заставить их прекратить драку. Но выстрелы производят прямо противоположный эффект. Те прохожие, что не убежали, бросаются на полицейских. Помогают только еще больше разозлившимся школьникам.
— Где герои? Полиция!..
В панике люди разбегаются, кто куда. Изуку спиной прижимается к витрине магазина, чтобы его не сбили в начавшейся давке. Он хочет узнать, чем же все кончится. Краем глаза Изуку замечает еще одного человека, спокойно наблюдающего за происходящим. Этот человек, словно почувствовав взгляд, поворачивает голову. И Изуку нервно сглатывает.
«... Наши пути непременно пересекутся...»
В этом человеке Изуку узнает Анаки, главаря школьной банды «бессмертных». Того самого, что говорил об анархии.
Анаки тоже узнает его. Он медленно подходит к нему. Серые глаза смеются, в них прыгают хитрые огоньки. Но губы не улыбаются, напротив — они застывают, недовольно поджатые.
— Тебе тоже нравится смотреть на такое?
— Хм, на какое?
— На избиение полицейских, — наконец губы Анаки расплываются в улыбке. — Интересно же, не правда ли? Их все считают защитниками, вторыми спасителями после героев. А на деле, — он презрительно хмыкает, — они даже кучке школьников ничего противопоставить не могут. Их репутация падает, их перестают уважать. И когда все люди поймут, какие никчемные наши защитнички, общество само распадется.
Где-то вдалеке завывает сирена. Школьники замирают и, закричав: «легавые подмогу позвали», рассыпаются кто куда. На тротуаре остаются лежать побитые полицейские. Они сплевывают кровь и поправляют порванную в клочья форму. Выглядит все это ужасно жалко. Изуку даже испытывает сочувствие к ним.
— Пойдем, пройдемся немного. Поговорим, — предлагает Анаки. Изуку видит, что приехавшие полицейские начинают опрашивать зевак. Ему не хочется контактировать с ними даже в качестве свидетеля, поэтому он соглашается.
Некоторое время они идут молча. Анаки выше Изуку на целую голову, но из-за того, что он сутулится, эта разница не заметна. Школьный пиджак небрежно висит, накинутый на плечи, а из-под незастегнутых пуговиц видна его довольно крепкая шея. Но волосы сегодня приглажены относительно аккуратно. В первый раз, когда Изуку увидел Анаки, они торчали в разные стороны. Пара осветленных прядок резко выделяется на фоне лаково-черной массы. Голос школьника, неожиданно прозвучавший в шуме и гаме улицы, заставляет Изуку вздрогнуть:
— Ты так и не ответил, хочешь ли уничтожить гниль в обществе... Можешь не говорить, я вижу по твоим глазам, что хочешь.
Изуку мысленно хмыкает: «А что еще ты по моим глазам увидел?», но вслух с наигранным удивлением говорит:
— С чего ты это взял? Может, я, наоборот, хочу жить себе в удовольствие, спокойно, не лезть ни в какие передряги там...
Анаки издает короткий смешок. Изуку недоуменно косится на него, не понимая, что такого смешного он сейчас сказал.
— Врешь. Я же сказал, я видел это по твоим глазам. А глаза никогда не лгут. Но я не могу, к сожалению, повлиять на тебя. Моя причуда на тебя не действует.
— В каком это смысле?
Анаки отвечает не сразу. Он замедляет шаг, а потом и вовсе останавливается. Смотрит Изуку прямо в глаза.
— Что-нибудь чувствуешь сейчас?
— Нет. А должен? — произносит Изуку, а сам думает: «Чувствую, что ты достал меня».
— Да. Моя причуда подчиняет разум. Для этого мне нужно просто посмотреть вот так в глаза... И тогда...
Он словно гипнотизирует взглядом, проникает в сознание, копается там своими длинными руками, ворошит самые потаенные мысли. Мурашки бегут по спине, а капли холодного пота текут по коже. Изуку моргает несколько раз, мгновенно избавляясь от этого неприятного ощущения.
— И тогда я могу внушить свою волю, заставить плясать под мою дудку, сделать своей марионеткой — называй это как хочешь. Однако на тебя это не подействовало. Странно, очень странно. Не находишь?
«Да, странно. Возможно, у твоей причуды есть ограничения — например, на беспричудных не действует», — это единственное объяснение, которое приходит Изуку в голову. Но на вопрос школьника он ничего на это не отвечает. У него создается такое ощущение, что Анаки говорит сам с собой, потому что, не дождавшись ответа, он продолжает:
— Только вот те ребята, которые избили полицейских... не были под действием моей причуды, — уголком рта улыбается. — Они по собственной воле делали это. Хотя... не могу не признать, что до этого повлиял на их разум. Я люблю драки, знаешь ли. С тобой было классно драться. Но с полицией и героями я не горю желанием связываться, а побить их хочется. Душат общество своими никчемными правилами... С появлением героев равенство было утрачено безвозвратно. И поэтому мы, анархисты, хотим уничтожить все, что ограничивает нашу свободу и становится причиной ограничения прав.
— Понимаю, — кивает Изуку, понимая, что этот Анаки просто использует окружающих людей в своих корыстных целях. Возможно, он и хочет создать идеальное общество, где все свободны и равны. Только выбирает заведомо неправильный путь, противоречит сам себе. О каком равенстве может идти речь, если Анаки достигает целей чужими руками?
«Тогда почему бы мне не использовать тебя в моих целях?» — думает он. У в голове мелькает идея, как можно было выйти на Кацуки.
— Мне геройское общество тоже не по душе, хотя наши с тобой цели не совпадают, — говорит Изуку. — Так что я согласен присоединиться к тебе. Но с одним условием.
— Каким же?
— Мы начнем уничтожение общества с Токио.
Анаки широко улыбается, однако его улыбка не похожа на счастливую. Есть в ней что-то зловещее и хищное. Но Изуку не обращает на это внимания. Он чувствует, что это всего лишь фарс.
***
Подходит к концу срок наказания. Кацуки совсем не горит желанием возвращаться в академию. Во внутреннем кармане пиджака лежит его геройская лицензия, греет сердце. И мысль, что такой штуки еще ни у кого из одноклассников нет, льстит самолюбию.
Кацуки совсем не удивился, когда ему дали от ворот поворот во всех более-менее известных геройских агентствах. Без репутации или рекомендации от академии или другого героя туда не попасть. Единственное место, где его с горем пополам приняли — это крохотное агентство, где работает около десятка героев, о которых Кацуки никогда не слышал.
Когда мама узнала, в какую дыру взяли ее сына, она поучительно заявила:
— А я говорила тебе, засранец, вести себя прилично. Быть может, академия порекомендовала бы тебя в хорошее агентство!
Кацуки скрипнул зубами, сдерживая готовые вот-вот сорваться с языка проклятия. Но он понимал, что мама отчасти права. С другой стороны — если бы он не ослушался учителей и не полез в самое пекло, черта с два бы он сейчас имел лицензию. Так что стоит радоваться тому, что есть.
Мысли об Изуку ни на секунду не отпускали его. Желание спасать людей и таким образом стать героем номер один отошло на второй план. Теперь он только и хотел, что найти его. Хотя бы одним глазком посмотреть на Изуку. На большее он и не рассчитывал.
Но сколько Кацуки ни патрулировал улицы города, не то что Изуку, никаких злодеев не встречал. Словно они его стороной обходят. Это бесило Кацуки. Мало того, что он в самом агентстве занимается всякой дрянью — кофе героям наливает, бумажки разные туда-сюда таскает. Так еще и проявить себя негде.
Но должно же и Кацуки когда-нибудь повезти. Он заходит в кабинет героя с очередной кипой бумаг. Тот молча берет их из его рук и бегло просматривает.
— В последнее время в городе участились случаи нападения на полицейских. Говорят, это банда школьников, — медленно произносит он, откинувшись на спинку кресла. Скрещивает руки на груди. — Надо бы выяснить, кто они и что они хотят. Разобраться с кучкой обычных школьников — это раз плюнуть. Как раз для тебя работенка, Взрывокиллер.
Прозвучало так, словно он ни на что, кроме этого поручения, не годен. Но Кацуки грех жаловаться, и он без раздумий соглашается. К тому же в душе разливается приятное горделивое чувство, что его назвали по геройскому имени, выведенному на его лицензии. Но, оказывается, это задание поручили не ему одному.
Кацуки стискивает зубы, с трудом подстраиваясь под широкий шаг героя. Он просто-напросто его напарник! Кацуки чувствует себя униженным, но спорить не решается. Иначе и такого задания лишится. Кацуки молча идет рядом, пропуская мимо ушей нравоучительные наставления героя. Тот объясняет, как лучше всего обезвредить злодея, чтобы потом самому не сесть за решетку за превышение полномочий и нанесение тяжких повреждений. Кацуки не понимает такого закона — какая-то сволочь убивала десятки гражданских, а тебе надо с ней сюсюкаться и бить «аккуратно», чтобы, не дай Бог, не пришибить ее.
«Бред какой!» — цыкает он. Но тут же прикусывает язык, чтобы не ляпнуть лишнего.
Японию начинает постепенно захватывать зима, своими ледяными лапами тянется к островам и дует холодными ветрами. Кацуки зябко поводит плечами, а изо рта вырывается крохотное облачко пара. Его геройский костюм достаточно теплый, чтобы в полную силу использовать причуду. Но патрулировать улицы в нем прохладно.
Кацуки мыслями возвращается к своему заданию. Что же, школьники и раньше иногда собирались в банды, нападали на прохожих, чтобы ограбить их. Но чтобы просто избивать полицейских — это что-то новенькое.
Рация героя издает шипящий звук. Он выхватывает ее и прислушивается.
— Слушаю. Девятнадцатый район?.. Да-да, мы в этом районе... Уже идем...
Герой отключает рацию и на ходу бросает Кацуки:
— В нашем районе, в Фучу, произошло очередное нападение на полицию. Полицейские их пока сдерживают, но нам надо поспешить.
И тут же под его ногами появляется крохотный смерч, усиливающийся с каждой секундой. Герой взмывает вверх, пролетая над крышками домов, срезает путь до места назначения. Его причуда — управление вихрями — позволяет использовать ветер не только в сражениях, но и для полетов. Кацуки старается не отставать от него. Но ему приходится прилагать намного больше усилий, чтобы постоянно находиться в воздухе за счет отталкивающей силы взрывов.
Внизу Кацуки видит две полицейские машины, мигают красно-синие огни, и завывает сирена. Люди в панике разбегаются, но увидев, что на помощь идут герои, некоторые успокаиваются и даже радостно кричат.
Герой делает знак рукой и стремительно снижается. Около десятка школьников в разорванной форме, с множественными синяками и ушибами, как дикие звери бросаются на полицейских, которые уже с трудом отбиваются от них. Герой бросает Кацуки короткое «Я сам разберусь». И в то же мгновение школьников стягивает поток ветра, серой лентой закрутившийся вокруг них. Они вскрикивают от неожиданности, одни теряют равновесие и сбивают с ног остальных. И, как костяшки домино, школьники падают, кричат друг на друга.
— Ты мне на ногу наступил!..
— Сам убери свою ногу... ты сейчас меня раздавишь, твою ж мать!
— Герой появился!..
Школьники прекращают пререкаться, когда герой присаживается на корточки перед ними. Они словно хотят прожечь в нем дыру взглядами, полными ненависти. Но выражение их лиц такое одинаковое, неестественное, словно это не люди, а куклы, для которых сделали одну маску. Кацуки испытывает неприятное чувство, глядя на них.
— Кто ваш главарь? Где он? — спрашивает герой. Один из школьник широко и недобро улыбается, едко рассмеявшись.
— Ага, нашел дураков. Так мы и расскажем тебе! — выплевывает он в лицо герою.
Все внутри Кацуки вскипает от злости, но герой никак не реагирует на это. Ни один мускул, кажется, не дрогнул на его лице. Будь на его месте Кацуки, этот школьник уже молил бы о пощаде. Тут школьники издают хриплый визг, потому что герой легким движением руки сжимает ветряное кольцо.
— Может, все-таки расскажете по-хорошему?
— Нет! Тем, кто лишает нас свободы и равенства, мы ничего не скажем, — один из школьников бросает взгляд на Кацуки. — Быть героем — отстой!
Кацуки сжимает кулаки, до боли в деснах стискивает зубы. Да как он смеет насмехаться над мечтой всей его жизни? Кацуки долго терпел, хотя терпением не отличается. Но это становится последней искрой, которая разжигает в нем пламя ярости. Не обращая внимания на возглас героя, чтобы он остановился, Кацуки оглушает взрывом школьника.
— Повтори-ка еще раз, что ты там вякнул, придурок!
У школьника откидывается назад голова, глаза на мгновение белеют. Но он не теряет сознание. Через несколько секунд мотает головой, и его взгляд проясняется. Школьник кашляет и моргает несколько раз, недоуменно глядя то на Кацуки, то на героя. Потом оборачивается, видит остальных, полицейские машины.
— Что я здесь делаю...
Даже тон меняется, что уж говорить о выражении лица. У остальных оно остается тем же, а этот школьник становится больше похож на обычного человека. Потом его рот искривляется в горькой усмешке:
— Вспомнил... этот Анаки, черт бы его побрал...
Кацуки опускает руки и разжимает кулаки. Он что, перестарался, и теперь у этого школьника крыша поехала после удара? Не хорошо это — первое задание, и уже накосячил. Однако герой внимательно прислушивается к словам школьника и даже спрашивает:
— Анаки? Кто это? Ваш главарь?
Школьник вздыхает.
— Ага. Не то чтобы главарь... У него причуда такая, что посмотришь в ему глаза, а потом... на какое-то время как будто в какой-то прострации. Вот помню, после уроков с корешами пошли... а, да уже не важно куда. В общем, этот Анаки собирал банду из тех, кому нравится всякое, связанное с ана... как ее... анархией, вот! Я вообще не шарю, что это такое. Но звучало так круто, что я с ними тусовался. А потом... вот тут оказался.
Кацуки недоверчиво косится на школьника. Его слова не вызывают доверия. Однако говорит этот парень естественно, правдоподобно, так что Кацуки невольно задумывается — а может он и не накосячил вовсе, а вывел его из-под действия причуды этого Анаки. «Ну и имечко у него, — мелькает в мыслях. — Стремное. Родители его явно не любили, раз решили так обозвать».
— Покажешь, где вы с ним встретились? — спрашивает герой.
Школьник неуверенно кивает головой.
— Не знаю, там ли он сейчас... Но покажу.
Ветряная лента меняет свою форму, выпуская школьника. Он неуверенно делает шаг к герою, явно чувствуя неловкость. Оглядывается на своих друзей, которые кричат ему, что он предатель и последняя крыса.
— Бакуго, пошли, с ними разберутся, — произносит герой, передавая школьников в руки полиции. Ветряная лента продолжает сжимать парней. Они толкаются, пытаются разорвать кольцо воздуха, но безуспешно. — Показывай, — обращается герой к школьнику.
— Да-да... Только, — серьезно произносит он, — Не смотрите ему в глаза.
***
Школьник приводит их к заброшенной станции тропосферной связи. Кацуки и не знал, что на окраинах Токио существуют такие места. Все вокруг покрыто густыми зарослями уже пожухлой, сухой травы. Она хрустит под ногами и рыжим прахом рассыпается в разные стороны. Невероятно тихо, словно в этом месте никогда не ступала нога человека, и даже животные стороной обходят его. Кацуки чувствует, как по спине бегут мурашки от давящей атмосферы. Кажется, будто это тайная база злодеев, и вот-вот они бросятся на них. Кацуки вздергивает подбородок и сердито щурится. Он готов в любой момент встретиться лицом к лицу хоть с десятком злодеев.
Эта станция представляет из себя нечто, похожее на коробку. На ее крыше виднеется местами насквозь проржавевший электрощит. Его дверца открыта, и можно отчетливо разглядеть переплетения старых проводов, покрывшихся многолетним слоем пыли.
Шорох на крыше заставляет его вздрогнуть. Кацуки поднимает голову, но ничего не видит, кроме сухих желтых листьев. Ветер подхватывает их и уносит с собой, играясь ими в воздухе. Кацуки никого не видит, но интуиция нашептывает ему, что они здесь не одни, кто-то пристально следит за ним.
— Здесь, — понизив голос, произносит школьник. Озирается по сторонам. — Он, наверное, внутри.
У Кацуки нет ни малейшего желания заходить в это неприглядное здание. Там, где на петлях должна висеть дверь, пусто, и пауки сплели свой серебристый узор паутины. Он молча следует за героем, морщится, когда запах плесени и сырости ударяет в нос. На станции сохранилось все оборудование прошлого века. Радиопередатчики ровным рядом стоят вдоль стены, серые, местами с облезшей краской. Кое-какие детали успели растащить, и теперь на их месте зияют темные дыры.
— Кто здесь? — доносится из угла. Герой прижимает палец к губам, и Кацуки даже задерживает на секунду дыхание. — Кто здесь? — повторяет голос, и звук несколько раз эхом отскакивает от кирпичных стен.
С резким шорохом из угла, заваленного деталями дизеля, появляется парень в школьной форме, припорошенной пылью. Он взглядом цепляется за героя и Кацуки, замешкавшись на секунду. И тут же срывается с места, но не успевает сделать и двух шагов, как с грохотом падает. Из руки героя с характерным свистом вылетает лента воздуха и обхватывает парня за пояс. Он начинает дергаться, пытаться руками разорвать то, что не дает ему двигаться, но руки не чувствуют под собой ничего, кроме пустого воздуха. Услышав шаги приближающихся героя и Кацуки, парень поднимает голову и издает нечто, похожее на рычание:
— Кто... откуда?..
Школьник юркает за спину героя, встретившись взглядом с Анаки.
— Это он, — шепчет школьник. — Не... не смотрите в глаза...
— Предатель, — шипит парень и вновь пытается вырваться. — Куда вы меня ведете? — сопротивляется он, когда герой с помощью причуды поднимает его на ноги. — Я никуда не пойду! Я... я свободный человек, вы меня не заставите...
Ветряная лента крепче сжимает его, заставляя замолчать. Парень молча, стиснув зубы идет к выходу. Школьник был прав, сказав, чтобы они не смотрели в глаза Анаки — он то и дело пытается встретиться с ними взглядом, заглядывает герою в лицо, но тот умело избегает прямого зрительного контакта. Кацуки идет сзади, и поэтому Анаки на него даже не обращает внимания.
Но когда они выходят из коробки станции, Анаки резко останавливается. Не обращая внимания на сжавшуюся на поясе ветряную ленту, он поднимает голову к крыше и, сделав глубокий вдох, кричит:
— И ты тоже предатель! Сказал, что герои нас не схватят, сказал, что есть хороший план! Дерьмо твой план! Надеюсь, ты в скором времени загнешься в этом прогнившем обществе, подонок! Да что б ты...
Анаки не договаривает, сжавшийся в клубок воздух затыкает его рот, как кляп. Он со злостью мычит, но потом замолкает, не сводя взгляда, полного ненависти с крыши. Кацуки тоже смотрит туда, но ничего не видит там. «Но вряд ли он сейчас разговаривал сам с собой», — думает Кацуки. И вслух говорит:
— Я проверю, остался ли тут кто-нибудь из его сообщников.
Надо же себя хоть как-то проявить, а то всю работу за него выполнил герой.
— Да, стоит проверить. Я отведу его в отделение полиции, а ты мне сразу сообщи, если найдешь здесь кого, — он кивком указывает на рацию в кармане геройского костюма.
Кацуки ничего на это не отвечает, молча возвращается внутрь станции, обшаривает каждый угол. Чихает от пыли, серым вонючим облаком поднявшейся в воздух. Но никого и ничего не находит. Если тут и был какой злодей, то он давно сделал ноги. Анаки только спугнул его. Школьника, конечно, еще допросят и, быть может, вытянут из него информацию об этом злодее. Только какой Кацуки от этого прок? Он со злостью пинает железную деталь дизеля, и та со звоном ударяется об стену. Побелка, как снег, осыпается на пол. Все внутри бурлит, кипит от досады. Опять в отчете запишут имя этого героя, а не его. Кацуки когда-то выбрал в качестве геройского имени «Король взрывокиллер», чтобы все злодеи его боялись. А так кто его будет бояться, если ему даже не достается никакой работы?
Кацуки выходит из станции, рация кирпичом упирается ему в ногу. Но сообщать герою, что он никого не нашел, нет ни малейшего желания. Он опускает голову и смотрит на ботинки, кусая губы. Самое худшее в мире чувство — это ощущение того, что ты находишься не на своем месте. Кацуки знает, что способен на куда большее, чем просто ловить драчливых школьников. Он хочет сражаться с настоящими злодеями.
Этот шорох Кацуки уже слышал, когда они подходили к станции. Он резко поднимает голову и смотрит на крышу широко распахнутыми глазами. Черным пятном там появляется фигура, выпрямляется в полный рост. Шею обнимает развевающийся шарф, который напоминает Кацуки Убийцу Героев. Но нет, это явно не тот злодей. Фигура поднимает руку и приветственно машет ему.
— Ты не меня, случаем, ищешь, Каччан?