Ты моя
Обсессия — навязчивые мысли или идеи, которые постоянно беспокоят человека и влияют на его поведение. Когда говорят об «обсессе» в контексте отношений, обычно имеют в виду патологическую привязанность или одержимость объектом любви, которая приводит к нарушению личной жизни, а также к эмоциональному или психологическому страданию.
Мафтуна обхватила себя за плечи, прижимаясь к ледяному бетону стены, будто стараясь слиться с ним, исчезнуть. Ветер разрывал ткань её тонкой куртки, врывался под кожу, но всё это казалось лишь жалким подобием той ледяной пустоты, что разливалась внутри неё. Перед глазами разворачивалась сцена, от которой невозможно было отвести взгляд: Лейла Ключевская вновь балансировала на краю крыши, её стройная фигура едва освещалась неверным светом фонарей внизу.
Каждое движение Лейлы — то ли шаг, то ли танец — притягивало взгляд. Её тёмные волосы, обрамляя лицо, струились вдоль плеч, а глаза, обычно затуманенные тоской, сейчас светились странной смесью меланхолии и скрытой издёвки. Эта смесь всегда разрывала Мафтуну на части, заставляя одновременно восхищаться и ненавидеть.
— Ты когда-нибудь задумывалась, что можешь просто взять и упасть? — лениво произнесла Ключевская, качнувшись на краю, будто проверяя, насколько близко можно подойти к пропасти, прежде чем она затянет. Её голос звучал слишком спокойно, слишком легко — почти насмешливо.
Абдиева сглотнула, чувствуя, как каждое слово отдается внутри неё холодным эхом. Она сжала кулаки, ногти впивались в ладони до боли, но это была ничтожная плата за попытку удержать себя в реальности.
— Замолчи, — прохрипела она, голос сорвался, но в нём ещё угадывалась мольба. — Просто замолчи.
Лейла обернулась, и их взгляды встретились. Её лицо освещалось смутным светом фонаря, но даже в этом мерцании видно было выражение, от которого у Мафтуны подкашивались ноги. Лейла улыбалась — лениво, беспечно, как кошка, дразнящая пойманную мышь.
— А что ты сделаешь, Маф? — протянула она, качнув ногой над пропастью. — Толкнёшь меня? Или спасёшь?
Эти слова — как удар плетью. Сама идея того, что Абдиева может толкнуть её, казалась абсурдной, но ещё более невыносимым было осознание своей беспомощности. Лейла играла с ней, как всегда.
— Я прыгну за тобой, — выдохнула она, и в её голосе не было ничего, кроме правды. Эти слова прозвучали так серьёзно, так тяжело, что Ключевская замерла, внезапно потеряв свою лёгкость. Она не ожидала этого ответа.
Мафтуна стояла, продолжая сверлить её взглядом. Её руки мелко дрожали, но в глазах не было страха, только решимость. Это короткое мгновение длилось вечность, наполненное напряжением, которое невозможно было разрезать никаким словом.
Всё началось давно, банально, так, как начинаются многие истории, которые позже превращаются в катастрофу. Они встретились на вечеринке, в комнате, полной чужих лиц. Лейла, как всегда, была центром внимания. Её движения под музыку были так грациозны, что она напоминала птицу, парящую в невесомости. Она смеялась, курила, кокетничала, и все вокруг неё горели. Люди тянулись к ней, как мотыльки к огню, и, как мотыльки, сгорали, если подходили слишком близко.
Мафтуна стояла в углу, почти сливаясь со стеной, но её взгляд не мог оторваться от Лейлы. Она была очарована, как и все остальные, но её восхищение было тише, глубже, болезненнее. Ключевое была всем, чем Абдиева не могла быть: свободной, дерзкой, сияющей.
Когда Лейла впервые посмотрела на неё, взглядом, в котором читалось лёгкое любопытство, сердце Мафтуны остановилось. Это был тот момент, который предопределил всё.
С тех пор они были неразлучны, но не равны. Лейла была солнцем, вокруг которого вращались все, в том числе и Мафтуна. Но солнце не знает жалости. Оно дарит свет, но сжигает, стоит только подойти слишком близко.
Для Ключевской их отношения были игрой. Она привыкла брать от жизни всё, что могла, включая чужие чувства. Её не интересовали границы, обязательства, искренность. Она умела одарить улыбкой, которая заставляла верить в её искренность, но эта вера исчезала, стоило только взгляду Мафтуны встретить в её глазах ледяную пустоту.
В их отношениях не было любви в её чистом виде, хотя Маф так часто пыталась найти её в глазах Лейлы. Девушка жаждала обрести любовь. Настоящую, неподдельную, ту, которая согреет и заполнит её одиночество. Но вместо этого она получала осколки — мимолётные прикосновения, редкие слова, мгновения тепла, которые исчезали, стоило ей протянуть руку.
И всё же Мафтуна оставалась. Потому что уходить означало потерять всё. Лейла была её богом. И одновременно палачом.
Ключевская презирала её за эту слабость. Она видела в ней не партнёра, а отражение собственных страхов и пустоты. Но эта зависимость была обоюдной. Лейла нуждалась в Мафтуне так же, как наркоман нуждается в своей дозе. Не ради любви, а ради иллюзии контроля, ради подтверждения собственной значимости.
Они были замкнуты в этом круге, как пленники. Лейла — не способная отпустить. Мафтуна — не способная уйти.
Сейчас, на крыше, девушки стояли на краю, и не только в прямом смысле. Лейла могла сделать шаг в пропасть, но настоящая бездна была между ними.
— Ты ненормальная, — наконец произнесла Лейла, но в её голосе дрогнуло нечто, что редко удавалось услышать — страх.
Мафтуна молчала. Она знала, что единственное, что удерживает Лейлу от падения, — это осознание того, что она действительно прыгнет за ней.
////
Лейла стояла перед зеркалом, проводя помадой по губам с такой аккуратностью, будто наносила на них заклинание. Каждое движение её кисти было выверено, идеально, без малейшей дрожи. Красный цвет ложился ровно, насыщенно, будто впитывался в её кожу, становясь её естественным оттенком.
Помада пахла чем-то сладким, но с лёгкой горчинкой — как вишнёвый ликёр, оставляющий после себя томительный привкус. Запах заполнял комнату, смешиваясь с едва уловимым ароматом её кожи.
Мафтуна сидела на кровати, сжавшись в комок, как загнанный зверёк. Её пальцы вцепились в ткань покрывала, словно оно могло удержать её в этой реальности, не позволив провалиться в омут, который Ключевская всегда открывала перед ней, маня и пугая одновременно.
— Ты следила за мной?
Голос Лейлы разрезал воздух, и комната на мгновение замерла. Мафтуна вздрогнула, её взгляд метнулся к девушке, но тут же опустился.
Этот голос. Он был не громким, не резким — нет, скорее даже наоборот. Спокойный, почти ленивый, как у человека, который уже всё знает, но всё же хочет услышать ответ.
Власть, которая давила, пробиралась под кожу, заставляла дышать осторожнее.
— Я просто хотела убедиться, что с тобой всё в порядке, — пробормотала Абдиева, и её голос был едва слышным.
Но Лейла услышала. Конечно, услышала.
Она рассмеялась — не громко, но в этом смехе не было ни капли веселья. Он был коротким, отрывистым, как щелчок зажигалки в тишине.
Помада полетела на стол с негромким стуком, перекатилась, оставляя на гладкой поверхности алый след. Ключевская повернулась, её взгляд пронзил Маф как игла.
— Ты же понимаешь, что это ненормально?
Слова падали медленно, капля за каплей.
— Ты следишь за мной. Читаешь мои сообщения. Лезешь в мои вещи.
Абдиева сжала губы.
Как же просто ей было говорить это, как легко она расставляла ловушки, загоняла её в угол. Как будто всё это действительно было так... просто. Как будто она не была причиной. Как будто это не Лейла толкала её в это безумие, не Лейла вынуждала её делать всё это, теряя контроль.
Мафтуна подняла голову. В её глазах блестели слёзы, но это были не слёзы раскаяния.
— Это потому, что ты меня не оставляешь! Ты приходишь, уходишь, снова приходишь... Как будто нарочно. Как будто тебе нравится смотреть, как я ломаюсь!
Губы Лейлы тронула улыбка. Она прищурилась.
— Может, хочу.
Эта фраза, короткая и дерзкая, была подобна капле яда, проникшей в самое сердце Маф, оставляя за собой шлейф разрушения. Лейла знала, что её слова были жестоки, что они рвали на части тонкую ткань взаимных чувств, но в её сознании всё оправдывалось: если Абдиева была так одержима ею, если каждое её движение, каждый вздох и каждое слёзообразное мерцание глаз были пронизаны этой одержимостью, то разве это не была её личная проблема? Разве не было это неизбежным итогом встречи двух разорванных душ, скитающихся в мире, где любовь превращалась в мучительный клей, связывающий и одновременно разрушающий?
Мафтуна вдруг почувствовала, как в груди поднимается что-то горячее, удушающее. Не обида — что-то хуже. Ощущение, будто она уже не человек, а кукла, которой кто-то дергает за ниточки.
— Ты ненавидишь меня? — она даже не поняла, зачем это спросила.
Лейла улыбнулась.
— Нет.
Она шагнула ближе, и её духи заполнили пространство между ними.
— Ты нужна мне.
— Как игрушка?
— Как что-то вроде.
Эти слова не были оскорблением. Не были признанием. Они просто были.
////
Мафтуна не могла дышать, когда Лейла исчезала. Это было не просто чувство потери, не просто временная тоска, которая рано или поздно утихает. Нет, её отсутствие вытягивало воздух из лёгких, превращало каждый вдох в пытку, в агонию, в мучительное ожидание, когда же она снова появится. Когда Ключевской не было рядом, мир вокруг тускнел, становился бесцветным, чужим, словно выцветшая старая фотография, на которую больно смотреть, потому что она напоминает о чём-то утраченном.
Абдиева звонила ей по ночам. По пятьдесят раз подряд. Иногда больше. Она не думала, не взвешивала, не пыталась себя сдерживать. Это было так же естественно, как дрожь на морозе, как боль в пальцах, если слишком долго сжимать кулаки. Она хваталась за телефон, как утопающий хватается за обрывки досок в чёрной бездне штормового моря, и если Лейла не отвечала, то время переставало существовать.
Она могла сидеть на полу своей комнаты, раскачиваясь вперёд-назад, как ребёнок, которого оставили одного в темноте, пока её губы не начинали дрожать, а глаза не заполнялись слезами. Грудь сжималась, становилась тесной, словно кто-то медленно, жестоко стягивал её железными обручами. Воздуха становилось всё меньше, но и остановиться было невозможно. Потому что если не звонить, если не добиваться ответа — что тогда останется?
Иногда Лейла всё-таки отвечала. Не сразу. Спустя час, два, когда ей самой это было удобно.
— Что тебе, Мафтуна?
Голос — уставший, раздражённый. В нём не было беспокойства, не было ласки, только бесконечное опять?.
Маф прижимала телефон к уху так крепко, что кожа краснела. Она зажмуривалась, пытаясь поймать звук её дыхания, представить, как Ключевская сейчас стоит где-то в полутёмной комнате, закатив глаза, сдерживая зевок или покручивая в пальцах сигарету.
— Где ты?
Едва слышный шёпот. Почти не звук — вздох. Почти не вопрос — мольба.
— Дома. А ты что, проверяешь?
Лейла всегда смеялась, когда говорила это. Всегда превращала в шутку, в лёгкую насмешку. Ей льстило, что её ищут, что её ждут. Но одновременно это раздражало её.
Потому что Лейла не хотела быть ничьей. А Мафтуна не могла существовать без неё.
— С кем ты? — бывало, что вопрос срывался раньше, чем она успевала осознать, что говорит.
Где Лейла? С кем она? Что делает? Думает ли о ней, хотя бы на секунду?
Эти вопросы разъедали её изнутри. Они не давали ей спать. Не давали нормально дышать. Не давали жить.
Ключевская могла запрокинуть голову и рассмеяться, назвать её сумасшедшей, параноичкой, больной на всю голову. И она, может быть, была права.
Но что делать, если влюблённость больше напоминала медленно действующий токсин? Если каждое её исчезновение ощущалось как смертельная рана?
Что делать, если ты не можешь отпустить человека, даже когда он оборачивает твою любовь против тебя?
Абдиева знала: Лейла никогда не скажет «Я люблю тебя».
Но она никогда и не уйдёт.
— Тебе не кажется, что ты слишком много хочешь знать? — Лейла зевала, как будто всё это было скучно, неинтересно.
— Я хочу знать всё, — выдохнула она однажды.
Девушка на проводе замолчала.
Это был странный момент. Долгая, вязкая тишина, как будто за это мгновение во Вселенной случилось что-то необратимое. Потом раздался тихий смешок.
— Это невозможно, Маф.
— Тогда зачем ты даёшь мне надежду? — губы дрожали, руки тоже.
Лейла не ответила. Она просто отключилась. Но на следующий день снова написала первой.
////
— Ты вообще понимаешь, что я тебя ненавижу? — Лейла произнесла эти слова резко, почти вскользь, но в них было столько остроты, что они резанули по воздуху, как лезвие бритвы.
Маф сидела на полу, ссутулившись, будто мир вдруг стал для неё слишком тяжёлым. Она обхватила голову руками, спрятав лицо за пальцами, но не заплакала. В этом было что-то жуткое: полное принятие, будто она слышала эти слова тысячу раз и тысячу раз позволяла им проникнуть под кожу.
— Да, понимаю, — спокойно ответила она.
Спокойствие это было обманчивым, зыбким, как тонкий лёд.Ключевская видела, как дрогнули её плечи, как пальцы на секунду сжались в кулаки, но голос остался ровным, даже нежным, как будто слова «я тебя ненавижу» для неё не были чем-то, что способно разрушить.
Лейла сжала челюсти. В глазах её вспыхнуло раздражение, смешанное с чем-то похожим на отвращение — или страх? Она шагнула ближе, нависая над Абдиевой, и наклонила голову, глядя на неё с той ленивой насмешливой жестокостью, которая всегда у неё получалась безупречно.
— Тогда зачем ты продолжаешь? Почему ты всё ещё здесь?
Мафтуна медленно подняла голову.
Её глаза были полны чего-то, что Лейла не смогла сразу расшифровать. Не просто любви — к любви Лейла привыкла, её было слишком много, как густого меда, в котором можно было утонуть. Не просто отчаяния — отчаяние тоже стало привычным, въелось в их разговоры, в их касания, в сам воздух между ними.
Там было нечто большее. Что-то тихое, непреклонное, что-то, что нельзя было стереть даже самыми жестокими словами.
— Потому что я не могу без тебя.
Ключевская фыркнула, отвела взгляд, покачала головой, как будто это был детский лепет, глупость, которой не стоило придавать значения.
— Ты больная.
— Я знаю.
Ей не нужно было ничего доказывать. Не нужно было оправдываться. Не нужно было пытаться объяснить то, что объяснению не поддавалось.
Эти разговоры повторялись снова и снова, как заезженная пластинка. Лейла снова и снова пыталась оттолкнуть её, вытолкнуть за границы своей жизни, заставить исчезнуть. И каждый раз возвращалась сама.
Потому что пустота внутри заполнялась только Маф. Только её болью. Только её обожанием.
////
Однажды ночью Лейла открыла глаза от странного, давящего ощущения - как будто её разглядывали.
Не просто смотрели, не просто ловили взглядом, а пожирали глазами, следили с такой сосредоточенностью, что это оставляло ожоги на коже. Она вдохнула резко, прерывисто, словно запоздало вспомнила, что воздух нужен для жизни, и повернула голову.
Абдиева сидела рядом, чуть сгорбившись, локти на коленях, руки сцеплены в замок. Она не двигалась, не дышала громко, даже её ресницы не колыхались в воздухе. В тени её лицо казалось мягким, почти безобидным, но глаза... Глаза светились — не светом, а чем-то, что невозможно было описать. Тихим огнём, сжигающим изнутри. Тем, что не давало ей исчезнуть, даже когда она должна была.
— Ты что делаешь? - Лейла не узнала собственный голос. Как будто он принадлежал кому-то другому, кому-то, кто ещё не знал, что бывает страшно.
— Смотрю на тебя, - просто сказала Маф.
Ласково. Почти заботливо.
Сердце Ключевской отозвалось толчком, болезнен-ным, неправильным. Она вцепилась пальцами в одеяло, подтянула его выше, словно тонкая ткань могла защитит- её.
— Это ненормально, — прошептала сердито. — Ложись спать.
— Ты знаешь, что я могу убить тебя? — неожиданно сказала Маф.
Эти слова прозвучали спокойно, будто она обсуждала вчерашний дождь или утреннюю чашку кофе. Абсолютная тишина поглотила комнату, как глубокий колодец без дна.
Лейла застыла. Сердце её ударилось о грудную клетку так резко, что в ушах зашумело. Она пыталась рассмотреть лицо Мафтуны, искала на нём хотя бы тень улыбки, намёк на шутку. Но Абдиева не улыбалась. Её лицо оставалось холодным, бесстрастным - окаменелым и странно чистым, будто отмытым от любых человеческих эмоций.
— Ты же не сделаешь этого, - Ключевская наконец обрела голос. Слова звучали твёрже, чем она ожидала, но внутри всё ещё дрожало.
— Не сделаю. Я люблю тебя слишком сильно. — Абдиева отвела взгляд, её губы задрожали. — Но иногда мне кажется, что я могла бы. Чтобы ты наконец осталась со мной.
Эти слова повисли в воздухе, как густой табачный дым, от которого першит в горле, но избавиться невозможно. Лейла почувствовала, как время вокруг остановилось, замерло, превратившись в плотную вязкую субстанцию.
Она не знала, что ответить. Каждый возможный ответ казался неправильным, слишком слабым для этой бездны, которую открыли слова Мафтуны.
И всё же она не выгнала её. Потому что Маф была её якорем. И её же цепью.
////
Маф чувствовала, как внутри неё что-то медленно, мучительно, по звеньям разваливается. Не резким взрывом, не внезапным осознанием — нет, а плавно, как старая труба, которая годами стояла под давлением, едва выдерживая потоки эмоций, сдерживая то, что рано или поздно должно было разорвать её изнутри.
Она больше не могла терпеть эту игру Лейлы.
Ленивую насмешку, обескураживающе мягкий взгляд, в котором скользил холод, — как лёд в дорогом виски, тающий только наполовину. Близость, настолько призрачную, что казалась миражом. Вечное исчезновение — без объяснений, без причин, без хотя бы небрежно брошенного «я вернусь».
Абдиева любила до боли. До изнуряющей, ломкой грани, когда любовь перестаёт быть любовью и превращается в ненависть — не к объекту, а к себе. За то, что она позволила этому случиться.
И вот сейчас она сидела на полу своей квартиры — без сил, без мыслей, без выхода. Ладони сжимали колени, ногти оставляли багровые полумесяцы на бледной коже, но это было даже приятно. Едва ощутимая боль удерживала в реальности, не позволяла утонуть в зыбучих песках отчаяния.
Перед ней лежал телефон.
Светился экран, снова и снова открывались переписки — такие знакомые, такие лживые. Здесь были слова, что раньше согревали, а теперь жгли кожу, будто осколки битого стекла. «Я скучала». «Ты же знаешь, я всегда рядом». «Доверься мне».
Лейла смеялась. На фотографиях. На видео. В воспоминаниях, которые вгрызались в голову, разрывая ткани мозга. Она улыбалась кому-то другому, дарила тепло не ей, а посторонним, незнакомым людям, которые не знали, что значит растворяться в этой улыбке, верить ей, а потом задыхаться от боли, когда она исчезает.
Что-то острое кольнуло в груди.
Маф сжала телефон так сильно, что в пальцах зазвенела ломота, а потом раздался звук — глухой, предательский.
Треснул экран.
Она замерла, глядя на глубокую трещину, рассекающую стекло. И вдруг поняла, что даже это — даже телефон, даже холодный блеск экрана — не может удержать её внутри этих четырёх стен.
Жар поднимался откуда-то изнутри, опаляя мысли, заполняя каждую клетку тела. Всё стало простым, ясным.
Она встала.
Голова закружилась, но тело знало, что делать.
— Ты моя. — Голос прозвучал хрипло, с надломом, но уверенно. — Ты не имеешь права быть с кем-то ещё.
Она не знала, где именно Лейла сейчас. Но это никогда не было проблемой.
Она знала её маршруты, знала, где та бывает чаще всего, кого встречает, что делает по вечерам. Она следила за ней — не только в социальных сетях, но и в реальной жизни. Замечала мелочи: движения, жесты, выражение лица в разные моменты.
Маф знала, где искать.
Ночь дышала сыростью. Воздух был тяжёлым, пахнул дождём, хотя ни одна капля ещё не коснулась земли. Улицы казались слишком широкими, фонари светили слишком тускло, и от этого мир выглядел неправдоподобным, словно сон на грани яви. Маф шла, почти не ощущая земли под ногами. Она не смотрела по сторонам, не замечала людей, которые проходили мимо. Всё её внимание было сосредоточено на одном: на необходимости найти Лейлу.
////
Ключевская была найдена в прокуренной квартире, окружённая людьми, которых Абдиева ненавидела только за то, что они дышали одним с ней воздухом. Гулкие разговоры, смех, запах дешёвого алкоголя и чего-то ещё более липкого заполняли пространство, пропитывали стены, забирались под кожу. Стук её сердца эхом разносился по телу, но на лице Мафтуны застыло ледяное выражение, которое казалось бы неподвижным, даже если бы потолок вдруг обрушился на всех присутствующих.
Лейла сидела на продавленном диване, лениво перекидывая ноги через подлокотник. Она смеялась над какой-то шуткой, сделанной одним из тех, кто уже успел утонуть в собственном безразличии. В полутьме её глаза блестели, как отполированные куски янтаря, и на секунду могло показаться, что ей действительно здесь хорошо.
Но стоило Маф появиться в дверях, как воздух будто сгустился.
Лейла не вздрогнула, не дернулась, даже не встала. Она лишь чуть приподняла брови, словно удивлённая тем, что снова оказалась под прицелом.
— О, Маф,— произнесла она без малейшего намёка на эмоции. — Ты опять меня нашла.
Маф глубоко вдохнула, сдерживая ярость. Она ненавидела это выражение лица, эту непроницаемую маску, словно всё происходящее — жалкая шутка.
— Уходи со мной, — потребовала она.
Слишком просто, слишком прямо. Её голос был натянут, как проволока, натёртая до блеска кровавыми руками.
Лейла склонила голову набок, наблюдая за ней с любопытством, словно изучала дикого зверя за стеклом.
— Ведёшь себя, как психованная,— заметила она, не двигаясь с места. — Может, тебе стоит остаться и выпить? Расслабься.
Маф стиснула зубы. Остаться. Расслабиться. Как будто она могла.
Её мир уже рушился. Обломки летели в разные стороны, разрывая грудь, вонзаясь под рёбра, но Лейла... Лейла даже не понимала, насколько это серьёзно. Или понимала, но ей просто было плевать?
— Я сказала, уходи со мной, — повторила Мафтуна, вкладывая в голос металлическую твёрдость.
Лейла медленно моргнула, словно не веря, что это действительно происходит.
— А если нет?
И вот тогда Абдиева потеряла контроль.
Она подошла к Лейле быстрее, чем кто-либо успел понять, что происходит. Воздух разрезало движение, рука метнулась вперёд, сжимая запястье девушки так крепко, что её ногти, острые, как лезвия, впились в кожу.
Комната замерла. Смех оборвался. Разговоры стихли.
— Ты идёшь со мной, или я сделаю так, что ты больше никогда не сможешь ходить, — прошипела Маф, её лицо исказилось от злости.
Она не просто злилась. Она горела, пылала ненавистью, ревностью, отчаянием.
Ключевская усмехнулась, но в глубине её глаз мелькнуло нечто похожее на страх. Слишком быстро, чтобы кто-то заметил, но Маф заметила.
— Ты что, угрожаешь мне?
Абдиева не моргнула.
— Это не угроза. Это обещание.
Лейла дёрнула руку, пытаясь вырваться, но хватка Мафтуны была железной. Её пальцы сжимались, словно стальные оковы, оставляя на коже красные следы.
Остальные в комнате не вмешивались. Кто-то сжался на диване, кто-то отвернулся, делая вид, что их это не касается. Кто-то, возможно, думал, что это просто ссора влюблённых, не понимая, что внутри этой комнаты уже давно идёт война.
— Маф, ты сумасшедшая, — сквозь зубы выдохнула Лейла, дёрнувшись сильнее.
И тогда Абдиева сделала то, что не должна была. Она схватила её за волосы.
Рывок — резкий, жёсткий, болезненный. Лейла вскрикнула, но звук потонул в общем гуле, в шуме города за окном, в удушливом запахе алкоголя и никотина. Её голова резко запрокинулась назад, и в это мгновение Маф наклонилась к ней, губы замерли у самого уха.
— Ты думаешь, я позволю тебе просто так уйти? — её голос был низким, почти шёпотом, но этот шёпот звенел, как металл. — Ты думаешь, я дам тебе жить своей жизнью? Без меня?
Её губы касались уха Лейлы, дыхание обжигало кожу.
— Ты моя. Ты всегда была моей.
Лейла замерла. Она могла чувствовать, как её собственный страх буквально завладевает телом. Она видела безумие в глазах Маф, настоящее, сырое, животное.
И всё же она продолжала сопротивляться.
— Хватит.
Теперь Маф смотрела на неё иначе. В её взгляде не было сомнений. Только обладание.
Уже через полчаса они были в квартире Абдиевой.
Комната утопала в полумраке, только холодный свет из окна едва освещал хаос, раскиданный повсюду. Шкаф с приоткрытыми дверцами, будто свидетель того, что здесь спешно искали что-то важное. Разбросанные вещи, сорванные с полок.
Лейла лежала на полу, скованная ремнями, слишком старыми, потрескавшимися, но всё ещё прочными. Они въедались в её запястья и лодыжки, оставляя глубокие багровые следы, словно шрамы ошибок. Её тёмные волосы были растрёпаны, спутаны, выбивались прядями на лицо, смешиваясь с испариной и пылью. Нижняя губа рассечена, по ней стекала тонкая струйка крови, растворяясь в размазанной помаде, оставляя на коже алый мазок, словно штрих в картине, написанной безумцем.
Она пыталась говорить — сквозь зажатый во рту кляп вырывались лишь приглушённые, искажённые звуки, напоминающие стоны из далёкого кошмара. Ткань была грубой, шероховатой, пропитанной чужим запахом, вязкой и липкой, как сама ситуация.
Мафтуна сидела рядом, низко опустившись на корточки. В её позе было что-то детское, что-то нелепо-игривое, словно она наблюдала за насекомым, пойманным в банку. Лезвие ножа неторопливо скользило по её собственной ладони, царапая кожу, не раня по-настоящему, но оставляя следы — тонкие, белёсые линии, которые исчезали так же быстро, как появлялись. Она проверяла его остроту.
— Ты знаешь, Лейла, — заговорила она. Голос был ровным, удивительно мягким, почти нежным, как в те дни, когда они гуляли по ночному городу, когда Лейла смеялась, запрокидывая голову, а Маф вслушивалась в этот смех, как в самую красивую мелодию. — Я долго думала, как нам быть. Долго терпела.
Она говорила медленно, словно смакуя каждое слово, наблюдая за тем, как оно оседает в воздухе, становится весомым, осязаемым.
— Я позволяла тебе издеваться надо мной. Позволяла тебе уходить. Позволяла возвращаться. Снова и снова.
Девушка слегка наклонила голову, черты её лица затенились, скрылись в полумраке.
— Но я поняла... я поняла, что ты никогда не уйдёшь, если я этого не позволю.
Ремни натянулись, когда Ключевская дёрнулась, издавая хриплый, приглушённый звук, похожий на жалобу раненого зверя. Тело её напряглось, каждая мышца протестовала, требовала движения, свободы, но кожа только сильнее впивалась в грубую, жестокую материю.
Маф смотрела на неё с улыбкой — тонкой, чуть насмешливой, но в глубине этой улыбки не было ничего человеческого.
— Ты ведь всегда хотела быть свободной, да? — Голос её был тих, почти ласков, но внутри этого тепла пряталась угроза, ледяная, выверенная. — Ты всегда так гордо уходила, будто я — пустое место. Будто меня нет.
Нож в её руке лениво скользнул по собственному запястью, едва-едва касаясь кожи, словно имело значение только одно — само осознание того, что он в её руках.
— Как будто я никто.
Она наклонилась ближе.
— Но это не так.
Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от Лейлы, так близко, что можно было бы почувствовать дыхание, если бы воздух в комнате не был таким неподвижным, таким вязким от напряжения.
— Ты всегда возвращалась. Всегда.
Она говорила это, будто напоминая не Ключевской, а самой себе.
— Потому что знала: я единственная, кто действительно тебя любит.
Ключевская зажмурилась, из последних сил пытаясь отвернуться, вычеркнуть этот момент из своей реальности, спрятаться в темноте за веками.
Но Мафтуна не позволила. Её пальцы резко сомкнулись на подбородке, впиваясь в кожу, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Открывай.
Её голос изменился — в нём больше не было ни капли мягкости. Только приказ.
— Смотри на меня.
Она чувствовала, как дыхание Лейлы сбилось, как в её глазах плескался страх — живой, бьющийся в груди, как пойманная в ловушку птица.
— Ты больше никуда не уйдёшь, Лейла.
Слова падали, как камни в воду, разбивая гладь осознания.
— Теперь ты моя.
И в этом не было ни просьбы, ни сомнения. Только холодная, безапелляционная истина.
Мафтуна поднялась, медленно, словно выходя из транса. Лезвие ножа блеснуло в её руке, и она начала медленно расхаживать по комнате, оставляя за собой тень, растворяющуюся в полумраке. Глаза её метались, цеплялись за мебель, за предметы, за неуловимые детали пространства, словно она искала что-то важное. Что-то, что могло бы помочь ей довести начатое до конца.
Комната была маленькой, наполненной духотой и застоявшимся запахом давно не проветриваемого жилья. На подоконнике валялась пустая кружка с засохшими следами чая, рядом — раскрытая книга с загнутыми страницами, словно её читали в спешке и бросили, когда что-то более важное поглотило разум. На столе лежали обрывки старых фотографий, порванные, искромсанные, как воспоминания, которые хочется стереть, но которые въелись в память, стали частью кожи.
— Знаешь, что самое страшное? — вдруг заговорила она, останавливаясь. — Я ведь правда пыталась быть хорошей для тебя.
Она посмотрела на Лейлу, пристально, не мигая, и той показалось, что этот взгляд пробирает до костей, будто ледяной ветер, от которого не спрятаться.
— Пыталась любить тебя так, как ты этого хотела. Но ты никогда не давала мне шанса.
Лейла тяжело дышала. Она не могла ответить, не могла даже попытаться оправдаться — не то чтобы слова что-то изменили. В горле пересохло, и сердце колотилось в глухой панике.
— Тебе всегда нужно было больше. - Голос Мафтуны стал тише, но от этого ещё страшнее. — Больше внимания. Больше пространства. Больше всего.
Внезапно она резко замахнулась и со всей силы вонзила нож в столешницу. Глухой, оглушающий звук удара разорвал тишину. Лезвие вошло глубоко, оставив на дереве уродливый шрам.
Лейла вздрогнула.
— Но теперь ты ничего не получишь.
Гнев, спрятанный так долго, наконец вырвался наружу, заполнив её до краёв, поглотив её до последней капли.
— Ты больше не будешь меня мучить.
Она снова двинулась вперёд, шаг за шагом приближаясь к Лейле.
— Не будешь играть со мной, как с собакой.
Её глаза сверкали. Это был взгляд человека, который уже перешёл границу дозволенного, взглянул за черту и понял, что пути назад нет.
Маф опустилась на колени перед Лейлой. Так близко, что та чувствовала её горячее, прерывистое дыхание на своей коже.
— Ты останешься здесь. Скажи мне «спасибо».
Она потянулась к Лейле, и та зажмурилась, ожидая боли. Но вместо этого почувствовала, как грубая ткань кляпа была выдернута из её рта. Лейла вдохнула резко, с шумом, словно человек, едва не утонувший. И тут же крикнула:
— Ты психопатка! Отпусти меня!
Маф замерла. А потом рассмеялась. Этот смех был пустым, вымороженным, лишённым настоящей радости.
— Ты только что это поняла? - она снова взяла нож. — Лейла, дорогая... Я давно сошла с ума. Из-за тебя.
Она медленно провела лезвием ножа по щеке Лейлы. Так нежно, что сначала та ничего не почувствовала. А потом кожу обожгло лёгкое, едва заметное жжение. Маленькая капля крови появилась на скуле. Лейла затаила дыхание.
— Тебе больно? — спросила Маф, и её голос вдруг стал мягким, почти заботливым, словно она разговаривала с ребёнком.
Как будто это был не порез, а просто шалость. Лейла закрыла глаза, сжав зубы.
— Маф, прекрати, — её голос дрожал, но в нём ещё теплилась надежда. — Прошу тебя, хватит...
Она не кричала. Больше не могла. Всё, что у неё осталось — слабые, умоляющие слова. Но Мафтуна лишь улыбнулась.
— Хватит?
Она медленно качнула головой.
— Нет, Лейла. Это только начало.
////
Маф сидела на краю кровати, наблюдая за своей девушкой.
Она слегка покачивала ногой в воздухе, сцепив пальцы в замок, и её лицо выражало странное, пугающее спокойствие. В тишине комнаты слышалось только дыхание — ровное у неё и сбивчивое, лихорадочное у Лейлы.
Та больше не кричала, не пыталась вырваться. Её тело обмякло, словно тряпичная кукла, оставленная небрежной рукой ребёнка. В глазах больше не было ни гнева, ни страха — только пустота, бездонная, словно из неё вырвали душу. Ноги девушки безвольно покоились на полу — теперь она не могла ими двигать. Абдиева позаботилась об этом.
Это произошло две недели назад, когда Ключевская сделала одну отчаянную попытку сбежать. Она долго собиралась с духом. Считала шаги Мафтуны, запоминала, когда та выходит из комнаты, когда перестаёт следить за ней. Ждала момента, высчитывала секунды, заставляла своё сердце биться тише, чтобы не выдать себя.
И в одну из ночей, когда воздух был тёплым, но вязким, как сироп, она сделала это.
Окно гостиной было чуть приоткрыто. Совсем немного — ровно настолько, чтобы она могла ухватиться за раму и подтянуться. Не думала.Только действовала. Всё её тело было пропитано паникой и адреналином, а мысли разбегались, как напуганные крысы. Она знала одно: если не сейчас — то никогда.
Лейла вскочила, на цыпочках подбежала к окну и, почти не раздумывая, вытолкнула себя наружу. Её ноги оторвались от пола, пальцы судорожно сжали оконную раму. Свежий воздух ударил в лицо, а под ногами была пугающая пустота.
И вот она уже почти почувствовала вкус свободы, почти поверила, что ей удастся выбраться... Но в последний момент чья-то рука резко схватила её за лодыжку.
Абдиева дёрнула её с такой яростью, что Лейла потеряла равновесие. Мир перевернулся. Она рухнула обратно в комнату, плечо болезненно ударилось о стену, а бок встретился с острым углом стола. Гулкий звук от удара разнёсся по комнате, а за ним последовал глухой стон боли. Воздух вырвался из её лёгких, оставив после себя только оглушительную пустоту.
Ещё несколько секунд Лейла лежала неподвижно, пытаясь вернуть дыхание. Мир вокруг плыл, и единственное, что она видела перед собой, были ноги Мафтуны — босые, напряжённые, словно готовые снова метнуться к ней.
Когда Ключевская наконец подняла голову, она замерла.
На Абдиеву было страшно смотреть. Её лицо исказилось до такой степени, что утратило всякое сходство с человеческим. Глаза блестели диким огнём, губы дрожали от сдерживаемых эмоций, а на щеках горели пятна, похожие на следы лихорадки.
— Ты хочешь уйти? — прорычала она, задыхаясь, почти захлёбываясь собственными словами. — Ты правда думаешь, что можешь просто бросить меня?!
Это был вопль человека, который балансирует на грани безумия, готового разрушить всё вокруг, лишь бы удержать то, что, как ему кажется, принадлежит ему.
Лейла попыталась приподняться, но тело не слушалось. Внутри всё болело, словно её кости превратились в раскалённый металл.
— Я не могу... — прошептала она, но её голос сорвался.
Мафтуна не слышала. Или не хотела слышать.
Её захлестнула такая ярость, что здравый смысл исчез, словно его никогда и не было. Она шагнула к углу комнаты, где стояла старая деревянная бита — вещь, забытая и пыльная, оставшаяся здесь ещё с тех времён, когда они обе были счастливы и играли в любительский бейсбол на заднем дворе. Но сейчас эта бита превращалась в символ разрушения.
Маф подняла её, сжимая так крепко, что пальцы побелели.
— Ты больше никогда не уйдёшь от меня, слышишь?! Никогда!
И вот первый удар обрушился на ноги Ключевской. Глухой, тупой звук заполнил комнату, словно откуда-то издалека. Боль прорезала тело девушки, заставив её вскрикнуть.
Но Маф не остановилась. Второй удар пришёлся по тому же месту — ещё сильнее, ещё жёстче. Лейла извивалась, пытаясь закрыться руками, но было бесполезно. Бита снова и снова обрушивалась на её ноги, как карающий молот.
Воздух наполнили крики, захлёбывающиеся всхлипы и грубое дыхание Абдиевой. Лейла пыталась бороться с болью, пыталась найти хоть какую-то лазейку для спасения, но всё вокруг погружалось в хаос.
Она остановилась только тогда, когда жертва потеряла сознание.
////
Теперь Лейла лежала на кровати, её тело сотрясалось от слабых, мучительных дрожей. Боль пульсировала в каждом сантиметре её существа, но уже не острая, а тупая, тягучая, как отдалённое эхо недавней пытки. Она словно растворялась в этой боли, теряя границы между своим телом и окружающим миром.
За окном жизнь шла своим чередом: шумели машины, кто-то переговаривался, и где-то вдалеке раздался лай собаки. Но всё это было будто в другой реальности, далёкой и недосягаемой для тех, кто оказался в этой комнате.
Мафтуна сидела рядом на краю кровати. Её руки, которые ещё недавно сжимали деревянную биту с такой силой, что побелели костяшки, теперь нежно перебирали волосы пленницы.
— Это было необходимо, понимаешь? — её голос звучал мягко. — Ты слишком упрямая, не хотела меня слушать. Теперь ты не сможешь сбежать, и всё станет лучше. Наша любовь только окрепнет.
Она говорила это так, словно убеждала не Лейлу, а себя. Словно пыталась оправдать перед самой собой тот безумный вихрь ярости, который только что прокатился через их жизни, оставив после себя хаос.
Ключевская с трудом повернула голову к ней. Каждый миг этого движения отдавался огнём боли в её шее и плечах. Её губы дрожали, словно даже произнести слово было подвигом.
— Это... не любовь... — выдохнула она едва слышно, почти одними губами.
Мафтуна замерла. В её глазах блеснуло разочарование. Но вместо ожидаемого крика она вдруг улыбнулась. Эта улыбка была странной, вымученной, и от неё становилось только страшнее.
— Нет, Лейла, — тихо сказала Абдиева, наклоняясь ближе. — Это и есть любовь. Просто ты её ещё не понимаешь.
В её голосе звучала такая уверенность, что Лейла невольно содрогнулась.
Мафтуна поднялась с кровати и направилась к окну. Она выглядела спокойной, почти умиротворённой, но это спокойствие было обманчивым — оно таило под собой ту же неистовую ярость, что недавно обрушилась на возлюбленную. Открыв створку пошире, вдохнула ночной воздух.
— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — ты всегда была такой свободной. Такой красивой. Люди тянулись к тебе, и ты знала это.
Голос её стал напряжённым, горьким.
— Ты использовала меня, Лейла. Но теперь всё изменилось, — продолжила Мафтуна, оборачиваясь. В её глазах горел тот же безумный огонь, что и раньше. — Теперь ты принадлежишь мне.
Она вернулась к кровати, снова села рядом и осторожно взяла Лейлу за руку. Её прикосновение было неожиданно нежным, словно она пыталась доказать, что всё ещё способна любить, несмотря на свои поступки.
— Ты даже не представляешь, как долго я мечтала о таком моменте, — прошептала Абдиева. — Теперь мы можем быть вместе. Никто не помешает нам.
Лейла смотрела на неё сквозь пелену боли и усталости. Слова Мафтуны звучали как бред, как что-то, что не имело никакой связи с реальностью. Она хотела закричать, возразить, но сил не было.
Мафтуна продолжала говорить, не замечая, что её собеседница уже не слышит её слов.
— Всё будет хорошо, — прошептала она, склоняясь к Лейле. — Ты увидишь. Мы будем счастливы.
Но Лейла знала — счастье не рождается из боли и страха.
////
На третий месяц Лейла перестала сопротивляться. Никаких больше криков, слёз, попыток вырваться из этого плена, где стены, кажется, впитали в себя её страх и отчаяние. Теперь она молчала — ровно, безжизненно. Она молчала, когда Мафтуна говорила что-то весёлое или поучительное, молчала, когда та подносила к её губам ложку с супом, молчала, когда Маф оборачивала её в мягкое тёплое одеяло, словно заботливая мать ребёнка.
Мафтуна, однако, будто не замечала этого. Она сияла тихим, болезненным счастьем, которое не покидало её глаз. Её радость была хрупкой и химеричной, как карточный домик, построенный на руинах чужой личности.
— Ты привыкнешь, — с уверенностью говорила та, опускаясь рядом на стул. — Я знаю, сейчас тебе страшно, но это пройдёт. Всё пройдёт. Я ведь всё делаю для нас, понимаешь?
Иногда Маф пыталась рассмешить её — рассказывала нелепые истории, гримасничала или произносила шутки, которые сама же находила смешными. Лейла сидела неподвижно, её лицо оставалось пустым, будто каждое слово просто пролетало мимо, не оставляя следа.
Но Абдиева была терпелива. Она научилась ждать.
Еще на пятнадцатый день Лейла поняла окончательно и бесповоротно: её никогда не отпустят.
Глаза Ключевской были затуманены слезами, которые она больше не пыталась сдерживать. Они текли по щекам сами собой, как дождь, что не спрашивает разрешения у земли. Голос дрожал, когда она, наконец, нашла в себе силы заговорить:
— Что ты хочешь? — её слова были едва слышны. — Убей меня, если так хочешь. Просто убей и покончи с этим.
Мафтуна, которая только что стояла у зеркала и смотрела на свое отражение, медленно обернулась. Она подошла к кровати и наклонилась к Лейле так близко, что та могла почувствовать её дыхание на своей коже.
— Убить тебя? — переспросила тихо, с каким-то странным удивлением, словно услышала самую нелепую просьбу на свете. — Нет, Лейла. Убить тебя — это слишком просто.
Её голос был воодушевленным, но в этой воодушевленности было что-то пугающее.
— Ты будешь жить, — продолжила Мафтуна. — Ты будешь здесь. Со мной. И ты научишься меня любить.
Она провела рукой по щеке Лейлы, задержавшись на тонкой линии шрама, оставшегося после одного из их прежних столкновений.
— Ты ведь любишь меня, правда?
Лейла не ответила. Она просто смотрела перед собой. Но эта тишина разозлила Абдиеву. Её лицо окаменело, нежность исчезла без следа. Одним быстрым движением она схватила Лейлу за горло и сжала так сильно, что та сразу начала задыхаться.
— Скажи, что любишь меня, — её голос стал ледяным, отрывистым.
Ключевская захрипела, пытаясь вдохнуть воздух. Руки слабо дернулись, пытаясь ослабить хватку, но силы были на исходе.
— Скажи это!
— Я... люблю тебя... — выдавила сквозь удушающий комок боли и отчаяния.
Мафтуна мгновенно отпустила её. Девушка упала назад, хватая ртом воздух.
— Вот видишь? Ты можешь, если захочешь.
Это было началом конца. Маф получила то, что хотела. Она сломала её.
////
Вечером Мафтуна сидела на кухне, склонившись над столом. В её руках поблескивал узкий кухонный нож, который она бездумно вертела между пальцами. Металлическое лезвие ловило тусклый свет лампы, отбрасывая холодные блики на стену.
В её глазах застыла пустота, но внутри, как это бывало всё чаще, бурлили тяжёлые, неоформленные мысли. Они пульсировали вместе с кровью, мешая разуму оставаться спокойным. Казалось бы, она добилась всего, чего когда-то хотела. Лейла принадлежала ей. Полностью. Телом и душой, хотя, возможно, души у Лейлы больше и не было.
Но этого всё равно было мало.
Абдиева вспоминала ту, прежнюю Лейлу — дерзкую, словно солнечный луч, который невозможно удержать в руках. Она могла ранить одним лишь взглядом, её смех был звонким, а движения полными свободы и уверенности. Ключевская не просила любви, она её забирала, как нечто само собой разумеющееся. Именно это и сводило Маф с ума — её непокорность, её стремление быть выше, сильнее, независимее.
Теперь этой Лейлы больше не было. Её гордость разбилась вдребезги под натиском настойчивой любви, что излечивает лишь на словах. Лейла лежала там, в спальне, неподвижная, безмолвная. Её руки больше не тянулись к свободе, а глаза утратили всякую искру, она стала чем-то тусклым. И именно это было самым оскорбительным.
Но почему же тогда эта победа оказалась такой пустой?
— Ты всегда будешь моей, — тихо произнесла Мафтуна себе под нос, словно заклинание.
Эти слова, когда-то звучавшие как обещание счастья, теперь походили на мрачный приговор. Она встала из-за стола, её босые ноги мягко ступали по полу, оставляя едва слышные шаги. Кухонный нож остался в её руке, будто прирос к ладони.
Спальня была погружена в полумрак. Единственная лампа горела над кроватью, отбрасывая на стены тени, похожие на странные, искажённые силуэты. Ключевская лежала на постели, её лицо было бледным, а глаза устремлены в никуда. Она видела, как Маф вошла, но не сделала ни малейшего движения.
— Знаешь, — начала Адбиева с лёгкой улыбкой, в которой сквозила жестокая нежность, — я думаю, ты недостаточно понимаешь, как сильно я тебя люблю. Может, мне стоит показать тебе?
Лейла повернула голову, их взгляды встретились. В глазах девушки мелькнуло что-то — не страх даже, а тихое, усталое осознание того, что будет дальше. Она знала, что уже ничего не изменит. Бороться было бессмысленно.
Мафтуна медленно приблизилась к кровати.
— Мы будем вместе, — прошептала она, склонившись к Лейле. — Навсегда.
Её губы изогнулись в улыбке, но эта улыбка была пуста, как высохшее русло реки.
Звук удара ножа о плоть разрезал тишину комнаты. Металл вошёл в тело мягко, почти бесшумно, оставив лишь короткий хрип из груди Лейлы. Кровь сначала появилась тонкой тёмной линией, а затем начала стремительно растекаться по простыням, впитываясь в ткань уродливыми переливами.
Мафтуна смотрела на это, словно заворожённая. Её рука дрожала, но на лице не было ни ужаса, ни сожаления. Только какая-то странная, болезненная удовлетворённость.
— Любовь нельзя отобрать силой, — прошептала Лейла прежде, чем её голос окончательно затих.
Эти слова прозвучали неожиданно ясно. Они зависли в воздухе, как некое откровение, которое Мафтуна не смогла понять.
Она продолжала смотреть на Лейлу, пытаясь найти в её неподвижном теле что-то знакомое — ту самую девушку, которая когда-то заставляла её страдать. Но Лейлы больше не было. Только тень, которую невозможно воскресить.
Мафтуна вдруг поняла: её любовь была похожа на руку, что пытается удержать хрупкую птицу. Сожмёшь слишком сильно — и она погибнет.
Но это понимание пришло слишком поздно.
тгк siatlante |