Творец слез || Том Каулитц.

И девочка сказала волку:

– Какое у тебя большое сердце!

– Это чтобы вместить всю мою ярость.

Затем девочка сказала:

– Какая у тебя сильная ярость!

– Это чтобы скрыть от тебя мое сердце.

Я лежала в постели. Руки вдоль тела, ноги вытянуты. Голова как чугун. Попыталась пошевелиться, но не смогла. Что-то удерживало меня, прижимая к матрасу. Я попробовала поднять руки, но они как будто были привязаны.

– Нет, – вырвалось у меня, и дыхание сбилось от паники. Я хотела встать, но что-то мешало мне двигаться.

– Нет…

Воздух вокруг меня снова запульсировал, кошмар продолжался. Мои пальцы дергались, скребли простыню, но я не могла пошевелить ни руками, ни ногами.

– Нет, нет, нет! – крикнула я. – Нет!

Дверь распахнулась.

– Марлена!

Голоса заполнили комнату, но я продолжала ерзать, никого не видя. Паника ослепила меня. В голове носилась одна и та же мысль: меня связали.

– Доктор! Она проснулась!

– Марлена, успокойся! Марлена!

Затем кто-то, всех растолкав, протиснулся вперед и вырвал меня на свободу.

Я набрала в легкие побольше воздуха, подтянула ноги к животу и, все еще потрясенная, схватила руку, которую нашла рядом, и сильно сжала ее. Человек, который меня освободил, замер, когда я в него вцепилась. Я прижалась лбом к его запястью, дрожа и щуря глаза.

– Я буду умницей… Я буду умницей… Я буду умницей…

Все смотрели на меня, затаив дыхание. Ладонь, которую я держала, сжалась в кулак, и я боялась, что сейчас она вырвется из моей руки. Только когда через несколько мгновений я открыла глаза, то поняла, кому она принадлежала.

На скулах Тома вздулись желваки. Он перевел взгляд с меня на Далму с Кимберли, потом на человека, которого я никогда раньше не видела, и глухим голосом сказал:

– Выйдите отсюда.

Наступила долгая тишина, но я не поднимала глаз. Через некоторое время послышались удаляющиеся шаги. Ко мне подошла Анна.

– Ника!

Ее жаркая ладонь коснулась моей щеки. Я лежала в своей кровати, в своей комнате, а не в общей спальне Склепа. То, что сковывало меня минуту назад, оказалось одеялом, которым кто-то слишком старательно меня укутал. Не было ни ремней, ни металлической сетки на пружинах.

– Марлена, – прошептала Оливия срывающимся голосом, – все хорошо.

Матрас прогнулся под тяжестью ее тела, а я все еще держала Тома за запястье. Я сжимала его, пока пальцы Оливии мягко не скользнули в мои и не убедили меня его отпустить.

Она легонько погладила меня по голове, и я услышала, как уходит Том. Когда я подняла голову, чтобы найти его, то увидела закрывающуюся дверь.

– Там врач. – Оливия тревожно посмотрела на меня. – Мы сразу же вызвали его, как только принесли тебя домой. Надо, чтобы он тебя посмотрел. Я переодела тебя в теплую пижаму. Тебя не морозит? А то…

– Прости меня, – перебила я ее сиплым шепотом.

Оливия по-доброму посмотрела на меня, и я не смогла выдержать ее взгляд. Чувствовала себя опустошенной, разбитой и ущербной. Уничтоженной.

– Я хотела бы быть идеальной, – призналась я, – ради тебя, ради Ника.

Я хотела быть похожей на других девушек моего возраста, вот в чем правда. Но я оставалась наивной и уязвимой. Я твердила себе «Буду умницей», потому что постоянно боялась ошибиться и быть за это наказанной.

Ремни на руках травмировали меня до такой степени, что у меня начались приступы так называемой ассоциативной паники. Слишком крепких объятий, стесненности в движениях или простого чувства беспомощности было достаточно, чтобы я начала испытывать ужас.

Я – сломанная, и это навсегда.

– Ты идеальна, Марлена. – Оливия ласково гладила меня по щеке, качая головой, в ее глазах читалась тревога. – Ты самая милая и добрая из всех, кого я когда-либо встречала в жизни.

Я смотрела на нее, чувствуя на сердце пустоту и тяжесть. Но во взгляде Оливии не отражалось ни осуждения, ни сожаления. Была только я. И в этот момент я впервые поняла, что у Оливии глаза цвета неба. Неба с прозрачной мантией и с белыми облаками, наполненного свободой, которую я искала в постоянно меняющихся лицах. Сейчас я увидела в ее глазах свое отражение. Вот оно, небо, которое я всегда искала, оно в глазах Оливии.

– Знаешь, что меня поразило, когда я впервые тебя увидела?

Слезы обожгли мне веки. Она улыбнулась слегка надломленной улыбкой.

– Нежность.

Мое сердце разрывалось от сладкой, щемящей, нестерпимой боли. Такая боль, наверное, приносит исцеление.

Оливия заплакала.

«Бережно и нежно, Марлеша… – И мама мне улыбнулась. – Не забывай…»

Я видела их обеих, я почувствовала нашу связь друг с другом. Вот мама передает мне ту голубую бабочку, вот Оливия протягивает мне тюльпан. Обе с сияющими глазами. Оливия берет меня за руку, а мама тянет вперед. Смеющаяся мама и улыбающаяся Оливия, похожие и разные, одна сущность, воплощенная в двух телах.

И та нежность, которая нас объединяла, которая нас сближала, которую оставила мне мама, как раз и дала мне второй шанс.

Я упала в объятия женщины передо мной. Я прильнула к ней, больше не сдерживаясь, не опасаясь навязать себя или быть отвергнутой, и ее руки обхватили меня, будто хотели защитить.

– Больше никто не причинит тебе вреда. Никто! Обещаю тебе.

Я плакала в ее объятиях. Наконец дала себе волю. И коснувшись ее неба, я почувствовала, как мое сердце признается в том, что из робости я не могла сказать словами: «Оливия, ты счастливый конец моей сказки».

Когда меня осмотрел врач, Оливия снова села возле меня на кровать, и мы обнялись. Я слушала, как стучит ее сердце, пока она гладила меня по голове.

– Марлена! – Она отстранилась, чтобы видеть мои припухшие от слез глаза, потом заправила прядь мне за ухо. – Как насчет того, чтобы поговорить об этом с кем-нибудь?

Теперь Оливия понимала, откуда взялась моя бессонница и каким ужасным было мое детство. И все же от мысли, что я могу кому-то довериться, обо всем рассказать, сводило живот и становилось трудно дышать.

– Ты единственная, с кем я могу об этом говорить.

– Дорогая, но я ведь не врач, – сказала она так, словно хотела им стать ради меня одной, – не знаю, как тебе помочь…

– Ты мне уже помогаешь, Оливия, – тихо призналась я.

Это правда. Ее улыбка успокаивала. Ее смех был музыкой. Оливия окружила меня такой заботой, что я впервые в жизни чувствовала себя любимой и защищенной. Рядом с ней мне так хорошо.

– Ты по-прежнему хочешь меня удочерить? – робко спросила я.

Мне нужно знать, но в глубине души я боялась ответа. Без Оливии мои кошмары стали бы еще страшнее.

Оливию, кажется, огорчил мой вопрос, но в следующее мгновение она наклонилась и крепко обняла меня.

– Конечно да! – не без упрека в голосе выдохнула она, и мое сердце возликовало.

Мы всегда будем вместе! Каждый день, каждое мгновение, если Оливия позволит.

– Я хотела бы лучше понимать тебя, – услышала я ее дрогнувший голос.

В этот момент я увидела на ее запястье, рядом с часами, кожаный шнурок, которого раньше никогда не замечала, и удивилась: такие штучки обычно носят подростки, а не взрослые женщины.

– Марлена, тебе нужно кое-что знать. Вы с Томом… вы не первые дети, которые живут здесь. – Она сделала паузу, а затем продолжила: – У нас с Ником был сын.

Она чуть отстранилась и с беспокойством заглянула мне в глаза, желая увидеть реакцию, но я смотрела на нее спокойно и понимающе.

– Оливия, я знаю.

Ее брови удивленно приподнялись.

– Знаешь?

Я кивнула, опуская глаза на ее браслет.

– Я догадалась.

В первую же минуту, как только переступила порог дома Смитов.

Клаус, любивший спать под кроватью в комнате Тома; сам Том иногда носил темные рубашки, которых у него не было в Склепе; слегка потертое деревянное сиденье стула слева от Ника на кухне; рамка без фотографии на столике в прихожей, словно у Оливии не поднялась рука полностью стереть память о ком-то…

Я считала себя не вправе спрашивать, почему она скрывала от нас прошлое. Только не Оливию. И не теперь, когда они с Ником изо всех сил старались, чтобы мы с Томом ощущали себя членами их семьи.

– В тот день в приюте, – медленно сказала Оливия, – и тогда, когда вы вошли в наш дом, мы с Ником в каком-то смысле начали жизнь с начала.

Я понимала ее, потому что это значило для меня то же самое. Похоже на момент, когда после тяжелых испытаний жизнь дает тебе второй шанс.

– Мы с Ником хотели, чтобы вы чувствовали себя у нас как дома, – сглотнула она. – Мы хотели снова почувствовать, что опять стали семьей.

Моя ладонь робко скользнула в ее ладонь.

– Вы с Ником – лучшее, что когда-либо с нами случалось, – призналась я. – Хочу, чтобы ты это знала. Я могу только догадываться, как сильно ты по нему скучаешь.

Оливия закрыла глаза, на ее лбу собрались морщинки, и слеза скатилась по щеке.

– Не проходит и дня, чтобы я не думала о нем, – сказала она дрожащим голосом.

Я прижалась щекой к ее плечу, надеясь передать ей немного своего тепла. Мое сердце страдало вместе с ней. Я чувствовала ее боль как горячую волну.

– Как его звали? – выдохнула я через некоторое время.

– Алан.

Я почувствовала, что она смотрит на меня.

– Хочешь, покажу его фотографию?

Я кивнула, и Оливия вынула из-под ворота свитера длинную цепочку, на которой висел инкрустированный медальон. Насколько я помнила, она всегда его носила. Оливия нажала на замочек, и медальон раскрылся, как маленькая золотая книжка.

Внутри была фотография юноши лет двадцати или чуть больше. Он сидел за пианино. Темные волосы обрамляли его улыбающееся милое лицо, голубые, как небо, глаза сияли.

– У него твои глаза, – прошептала я, и Оливия улыбнулась сквозь слезы.

– Клаус только его признавал за хозяина, – сказала она с той же дрожащей улыбкой. – Еще ребенком Алан подобрал его на улице, когда возвращался из школы. Тогда шел сильный дождь. Ох, видела бы ты их… Алан держал его в руках так, словно нашел клад. Я не знаю, кто из них двоих казался меньше и мокрее.

Оливия сжала медальон в кулаке. Интересно, сколько раз в день она доставала его и держала в ладони? Сколько раз она смотрела в улыбающиеся глаза, разрывая себе сердце?

— Алан любил играть на рояле. Он жил музыкой. По вечерам, когда я приходила домой, он всегда сидел за инструментом. Как-то он сказал мне: «Знаешь, мама, я мог бы разговаривать с тобой этими клавишами и аккордами, и ты все равно поняла бы меня». И он был прав, – прошептала Оливия сквозь слезы. – Алан говорил с миром с помощью музыки. Если бы не произошло это несчастье… Он хотел стать музыкантом.

Голос Оливии оборвался, она судорожно сглотнула. Маленький медальон, казалось, весил много, и я взяла ее руку в свою, помогая его держать.

– Уверена, что он им стал бы. – Я закрыла влажные от слез глаза. – Из Алана получился бы отличный музыкант. Он наверняка любил рояль так же сильно, как ты любишь цветы.

Оливия склонила голову, и я прижалась к ней, как будто исцелиться от ран можно только вот так, плача и истекая кровью, но делая это вместе.

– Я никогда не хотела занять его место, – прошептала я, – мы с Томом. Никто и никогда его не заменит. Но люди, которых мы любим, никогда не покидают нас, да? Они остаются внутри нас, и с ними всегда можно встретиться, стоит лишь закрыть глаза.

Оливия прислонилась ко мне, и я хотела продолжить, хотела сказать, что наши сердца не разобщены, они умеют любить, даже если они изранены и разбиты. И я была бы счастлива занять в ее сердце место рядом с Аланом, пусть даже очень маленькое и незаметное. Хотела бы наполнить его теми красками, которые есть во мне, и позволила бы любить себя такой, какая я есть, точно так же, как я любила Оливию своим сердцем бабочки.

– Мы вместе выберем его фотографию, – сказала я. – Та рамка внизу больше не должна оставаться пустой.

Через несколько часов после этого разговора я решила встать. Надев толстовку, вышла из комнаты и в коридоре заметила Ким. Не знала, что она все еще здесь, но решила ее не игнорировать.

– Кимберли !

Девушка остановилась, но ко мне не повернулась, что неудивительно: она никогда не притворялась, что ей приятно мое присутствие.

– Мне жаль, что с тобой такое случилось, – сказала она ровным тоном и двинулась дальше по коридору, но я пошла за ней.

– Ким, я не откажусь от Оливии.

Она замедлила шаг, как будто удивившись услышанному, и наконец остановилась.

– Что ты сказала?

– Ты слышала, – тихо ответила я. – Я не отступлюсь. – В моем голосе не слышалась дрожь, только спокойствие и твердость. – Ты не представляешь, как сильно я хотела семью. Теперь, когда она у меня есть, когда в моей жизни появились Оливия с Николасом, я не хочу отказываться от мечты.

Я ждала ответа, но его не было. Кимберли стояла неподвижно.

– Ты наверняка понимаешь, о чем я, – продолжила я мягче, пытаясь ненавязчиво донести до нее мысль, убедить, что у меня добрые намерения. – Ким, я не собираюсь занимать мес…

– Не хочу тебя слушать, – холодно перебила она. – Не надо ничего говорить!

– Я не собираюсь занимать место Алана.

– Замолчи! – прокричала она, и я вздрогнула.

Ким повернулась ко мне, в ее мрачных глазах я увидела вспышки пульсирующей боли – боли, которая никогда не проходила.

– Не смей! Не смей о нем говорить!

В ее словах звучала ревность, столь не похожая на беспомощное отчаяние Оливии.

– Думаешь, ты что-то знаешь? Считаешь, можете прийти сюда и стереть все, что с ним связано? Не оставить ни фото, ни воспоминания? Ты ничего не знаешь об Алане, – прорычала она, – ничего!

Лицо Кимберли исказилось от гнева, а я стояла, спокойно глядя на нее, так как сердце знало: правда за мной.

– Ты была в него влюблена.

Мои слова попали в цель, можно больше ничего не говорить, но я продолжила:

– Вот почему ты не можешь видеть меня здесь. Я постоянно напоминаю тебе, что его больше нет, что Оливия с Ником пошли дальше, а ты нет. Ведь так? Ты не призналась ему, – прошептала я. – Ты не сказала ему о своих чувствах. Он ушел до того, как ты набралась смелости ему признаться, и теперь ужасно жалеешь. Это то, что ты носишь в себе, Ким. Ты не в силах смириться с тем, что его больше нет, и ненавидишь меня за это. Но ненавидеть Тома ты не можешь, потому что он напоминает тебе Алана.

Все произошло очень быстро. Отчаяние взяло верх. Кимберли отвергла мои слова, не желая допускать их до своего сознания, она оттолкнула их так яростно, что ее рука, сверкнув кольцами, взметнулась в воздух. Звонко прозвенела пощечина.

Я зажмурилась, но в следующее мгновение поняла, что удар пришелся не по мне. Кто-то оттащил меня в сторону.

То, что я увидела, открыв глаза, меня удивило: чуть согнувшись и повернув голову, рядом стоял Том, его лицо скрывалось за копной волос. Кимберли тоже, казалась, была ошеломлена.

Каулитц выпрямился, его ледяной взгляд скользнул по коридору, потом остановился на Кимберли. Он глухо процедил сквозь зубы:

– Я хочу, чтобы ты… ушла… отсюда.

Ким поджала губы, ее лицо покрылось красными пятнами. В ее глазах пробежала тень стыда, затем она посмотрела куда-то за плечо Тома, встретив другой потрясенный взгляд.

– Ким, – проговорила ее мать с упреком.

Кимберли сжала кулаки, чтобы не разрыдаться, а затем, тряхнув локонами, сорвалась с места и побежала вниз по лестнице.

Расстроенная Далма обхватила лицо руками и покачала головой.

– Простите, – всхлипнула она, прежде чем последовать за дочерью, – мне очень жаль.

Мы с Ригелем остались в коридоре одни. Точнее, я осталась одна, потому что тени, поглотившей и защитившей меня, рядом больше не оказалось. Поняв это, я словно потеряла равновесие и перестала ориентироваться в пространстве. Ригель поворачивал за угол в конце коридора, и я умоляюще крикнула:

– Подожди!

На этот раз я не могла позволить ему уйти. Меня по-прежнему немного лихорадило, по спине пробегал озноб, но я все равно пошла за ним. И пока шла, подумала, что зря я не надела носки: было неприятно ступать босыми ногами по прохладным половицам.

Я быстро добралась до Тома и схватила его за подол рубашки – наивный жест, учитывая, что удержать этого юношу было невозможно.
– Каулитц!

Претерпевая мое нападение, он сжал кулаки и стоял, отвернувшись, как всегда, высокий и властный. Странно, но в этот момент ко мне вернулось ощущение равновесия.

– Почему? – спросила я. – Почему ты получил пощечину вместо меня?

– Иди отдыхай, Марлена, – услышала я его низкий голос, – ты еле на ногах стоишь.

– Почему? – настаивала я.

– Ты сама хотела ее получить? – ответил Том, и его голос стал жестче.

Я закусила губу и, сильнее сжав подол его рубашки, сказала:

– Спасибо. Оливия сказала, что ты поговорил с детективом и все ему рассказал.

До сих пор не верилось, что мне не придется отвечать на вопросы, потому что Ригель уже сделал это за меня. Он рассказал обо всем: о криках, пощечинах, истязаниях, о случаях, когда в наказание Она лишала нас обедов и ужинов, когда связывала нас в подвале. Как-то Она дверью придавила Питеру пальцы только за то, что ночью он снова обмочился.

Том вспомнил все, ничего не упустил. Детектив спросил, применяла ли Маргарет Стокер подобные воспитательные меры к нему. Том ответил нет. Тогда детектив Ротвуд спросил, прикасалась ли она когда-нибудь к нему так, как не подобает прикасаться к детям. Нет, ответил Том. И я знала, что это правда.

Детектив не видел, как эта воспитательница поправляла маленькие пальчики Тома на клавишах и как при этом светились ее глаза, в остальное время холодные и тусклые. Он не видел их, сидящих на скамейке перед пианино; мальчик болтал в воздухе короткими ножками, а она давала ему печенье всякий раз, когда он правильно брал аккорд. «Ты дитя звезд, – шептала она ему ласково, что было ей совсем несвойственно. – Ты подарок… Маленький-премаленький подарок». Детектив не мог знать, что воспитательница страдала бесплодием, и Том, такой одинокий и брошенный, был единственным ребенком, который когда-либо вызывал в ней материнские чувства. Не то что мы, выходцы из разных семей, у которых хоть когда-то, но были родители. Не то что мы, кучка обтрепанных кукол.

– Я ненавидел ее.

Том впервые в этом признался.

– Я ненавидел то, что она делала с тобой, – медленно сказал он. – Я этого не выносил. Понимал, как тебе плохо. Всегда понимал, как вам плохо.

«Я знаю, почему ты не спишь», – сказал он мне, а я ему не поверила. Мне казалось, что Том наслаждался ролью ее любимчика и до нас ему нет никакого дела. Он жил в своем мире, безразличный к тому, что происходило вокруг.

Но это было не так. Оказывается, все совсем не так.

Туман моих предубеждений против Каулитца наконец стал рассеиваться. Теперь я по-другому объясняла себе его взгляды и жесты, начинала понимать, почему он с печальным видом играл на фортепиано. Меланхолия, вот в чем причина.

Он носил частичку Ее в себе, под кожей, а значит, ему никогда не оборвать их связь. Как бы он ни презирал ее, как бы ни хотел стереть ее из памяти, в нем всегда будет что-то от нее. Неизвестно, что хуже – любовь монстра или его ненависть.

Но почему Том не ушел из приюта, если ненавидел ее? Почему он решил остаться?

Мне хотелось, чтобы он со мной поговорил, приоткрыл для меня дверцу в свое прошлое, которое оставалось для меня загадкой. Как мало я знала о Томе!

– Это ты принес меня домой.

Спина Тома напряглась. Он стоял неподвижно, словно чего-то ждал.

– Ты нашел меня. Ты всегда меня находишь.

– Представляю, как тебя это напрягает.

– Повернись, – прошептала я.

Его крепкие запястья излучали силу и напряжение. Казалось, нервы у него на пределе. Мне пришлось попросить его еще раз, прежде чем он послушался. Рубашка выскользнула из моих пальцев, когда Том наконец повернулся. И я почувствовала боль в сердце, когда взглянула на него.

У него на скуле была глубокая царапина. Кожа вокруг нее покраснела. Наверное, это след от кольца Кимберли.

Почему он всегда скрывал боль и никому не доверял?

Я инстинктивно подняла руку. Каулитц недовольно посмотрел на нее, словно угадал мои намерения и в то же время испугался их. Он, похоже, еле сдерживал себя, чтобы не уйти, но я двигалась осторожно, медленно и настойчиво. Я встала на цыпочки, чтобы дотянуться до него, и затаила дыхание.

С сердцем, полным надежды, я легонько провела кончиками пальцев по его щеке. Казалось, Том был уязвлен моим жестом. В его глазах я снова увидела взрыв эмоций, опаливший меня вспышками неведомых галактик. Но я не остановилась и прижала ладонь к его щеке, горячей и мягкой. Мне не хотелось напугать его, увидеть, как он уворачивается и уходит. К счастью, этого и не произошло. Я потерялась в его глазах, утонула в глубоком черном океане.

Несколько мгновений спустя он разжал кулаки, расслабил пальцы. В его глазах я увидела смирение и подчинение ситуации, отчего мое сердце сжалось. С его сомкнутых губ сорвался слабый, едва слышный вздох. Том как будто покорился мне, словно я победила его лаской.

Он опустил глаза, а затем слегка наклонил голову, сильнее упираясь щекой в мою ладонь. Сердце отчаянно забилось. Меня охватило великолепное, ошеломительное чувство полета, и душа засияла солнечным светом. Том снова встретился со мной взглядом, наблюдая за мной из-под ресниц.

Хоть бы это не кончалось, подумала я, хоть бы мир замер и этот миг длился вечно, хоть бы он и дальше смотрел на меня вот так…

– Марлена!

Голос прервал мой полет, и я вновь оказалась в коридоре нашего дома. Том вздрогнул и отстранился. Это его движение показалось мне наихудшим грехом, который может совершить человек. Он бросил рассеянный взгляд через мое плечо, и вскоре в коридоре появилась взволнованная Оливия.

– Что случилось с Ким?

Она выглядела потрясенной. Я не успела ответить, потому что Том резко шагнул в сторону и зашагал прочь. Я чуть было не поддалась желанию повиснуть у него на руке, чтобы остановить. В голове замелькали путаные мысли, на секунду я растерялась.

Оливия стала говорить, что Далма рассказала ей о том, что произошло между нами, но я ее едва слушала. У меня в глазах все еще стояло лицо Тома, ладонь еще чувствовала тепло его щеки. На экране памяти снова и снова мелькал его уклончивый жест. Моя внутренняя вселенная вращалась и издавала гул, но энергия, которая удерживала все ее элементы вместе, покидала меня.

– Оливия, извини, – прошептала я, прежде чем повернуться и последовать за Томом.

Я утратила способность ясно мыслить и побежала неуклюже, как кукла, вниз по лестнице, рискуя потерять сознание из-за высокой температуры. Мне нужно поговорить с ним. Задать вопросы, получить ответы, понять смысл его жестов, сказать ему, что… что…

Я увидела, как он исчезает за входной дверью, и поспешила ее открыть. Том стоял на тротуаре. Рядом с ним кто-то был.

– То…

Я не договорила. Мой взгляд уловил одну деталь. Знакомую деталь. И в эту секунду мир замер.

Я смотрела на девушку, стоявшую ко мне спиной, а потом… потом я поняла, кто она. От удивления у меня перехватило дыхание. Нет, точно, я не ошиблась. Эти ниспадающие каскадом светлые волосы – такие есть только у одного человека.

Я запомнила их навсегда. Я узнала их даже спустя столько времени.

– Аделина, – прошептала я потрясенная.

Аделина встала на цыпочки и коснулась губами щеки Тома.