6. Элементарная вежливость
≫ ≪ ☆ ≫ ≪ ★ ≫ ≪ ☆ ≫ ≪ ★ ≫ ≪
В глазах того, у кого в душе весна, мир всегда утопает в цветах.
Каулитц выбил меня из колеи. Два дня я не могла избавиться от гадкого ощущения, будто что-то ядовитое попало мне в кровь.
Порой мне казалось, что я знаю о нем все. А потом представляла многочисленные серые области на карте его личности и понимала, что ничегошеньки о нем не знаю.
Том был похож на вальяжного зверя с красивой шкурой, под которой скрывается дикий непредсказуемый нрав. Такой зверь опасен, поэтому другие животные не рискуют подходить к нему близко.
Он делал все, чтобы я не могла узнать его получше: когда я подходила слишком близко, Том, кусал меня словами и рычал, чтобы я держала дистанцию, как в тот вечер на кухне. И когда потом возникали нелогичные и противоречивые ситуации, я не могла понять мотивов его поведения.
Он сбивал меня с толку, расстраивал меня. Как ни крути, Том - коварный человек, поэтому я решила, что правильнее всего прислушаться к предостережению и обходить его за километр.
Если не считать проблемы с Томом, то все, в общем-то, шло хорошо. Я обожала свою новую семью. Ник был трогательно неловким и добрым, а Оливия все больше становилась похожа на приемную маму из моих детских снов, о которой я мечтала. Заботливая, проницательная, внимательная, она следила за тем, чтобы я, худая и бледная (не в пример сверстницам), была сыта и довольна жизнью. Я не привыкла к такому вниманию. Она вела себя как настоящая мать, и, даже если у меня не хватало смелости сказать ей об этом, я все больше привязывалась к ней, как будто она уже была «моей». Подросшая девочка, которая много лет назад мечтала обнять небо и найти кого-то, кто ее освободит, теперь смотрела на новую реальность зачарованными глазами.
Получится ли удержать это счастье?
Я много времени проводила за учебниками, решив быть прилежной ученицей и радовать Оливию с Ником. Как-то раз, долго просидев за учебниками, я вышла в коридор и увидела Клауса. Видимо, котику надоело прятаться. Я обрадовалась, потому что любила животных, общение с ними делало меня счастливой.
- Привет!
Клаус был поистине великолепен: мягкая, длинная, как сахарная вата, шерстка дымчато-серого цвета, огромные желтые глаза. Оливия сказала, что ему десять лет. Да, похоже, Клаус знал себе цену и взирал на этот мир с высоты прожитых лет.
- Какой ты красивый...
Интересно, он разрешит себя погладить? Кот смерил меня подозрительным взглядом, вздернул хвост и гордо прошествовал дальше по коридору. Я пошла за ним, как любопытный ребенок, но он угрюмо посмотрел на меня, давая понять, что такое поведение ему не нравится. Потом Клаус сиганул на крышу через окно, оставив меня в коридоре одну. Теперь понятно, почему Оливия назвала Клауса одиноким старым разбойником...
Я уже собралась вернуться к себе, когда услышала странный звук, похожий на чье-то шумное прерывистое дыхание. Я не сразу поняла, что шум доносился из комнаты Тома.
Я знала, что не должна туда входить, но забыла о запрете. Дверь была приоткрыта, я заглянула внутрь.
Он стоял в центре комнаты спиной ко мне. Сквозь щелочку я разглядела вздувшиеся вены на его вытянутых вдоль тела руках, бледные пальцы были сжаты в кулаки, кожа на костяшках натянулась. Спина и плечи словно окаменели от напряжения. Что с ним такое? Непонятно...
А может, так проявлялась его... ярость?
Пол подо мной предательски заскрипел, и Каулитц резко обернулся, метнув в мою сторону острый взгляд. Я вздрогнула и попятилась. В следующий момент дверь захлопнулась, оборвав все мои догадки.
В голове забегали мысли: он увидел, что это была я, или подумал, что кто-то другой? Мне стало тревожно и стыдно одновременно. Я сбежала вниз по лестнице, изо всех сил стараясь не поддаваться панике. Главное - помнить, что Том меня не волнует, мне все равно...
- Марлена, - позвала меня Оливия, - ты мне не поможешь?
Она держала корзину с выстиранными вещами. Отбросив тревожные мысли, я немедленно подошла к ней, чувствуя волнение, как всегда, когда она ко мне обращалась.
- Конечно!
- Ой, спасибо! Пойду загружать вторую порцию, а ты пока разложи все по местам, ладно? Знаешь, что куда положить?
Я взяла у нее корзину с ароматным бельем, заверив, что смогу найти правильные ящики и знаю, куда положить ее кружевные салфетки. Дом был не слишком велик, и я уже изучила его вдоль и поперек, в том числе благодаря тому, что помогала Оливии с уборкой. Развешивая свою одежду в шкафу, я почувствовала стыд из-за того, что Оливия видела, какая она старая и поношенная.
В корзине осталась всего пара рубашек с коротким рукавом, мужских. Я пыталась понять, куда их отнести. Хм, на Николасе таких полинялых рубашек я не видела, нет, это явно не его вещи.
Я посмотрела на дверь комнаты Тома. После того, что произошло всего полчаса назад, появляться в «опасной зоне» не хотелось. Где гарантия, что он меня не узнал, да и вход туда мне воспрещен - Том ясно дал мне это понять.
Но, с другой стороны, я выполняла просьбу Оливии. При таком отношении ко мне разве я могла ее подвести и не выполнить маленькое задание? Я сама просила ее поручать мне хотя бы простую работу по дому. И что теперь - нарушить слово и вернуться к ней с этими рубашками?
Я долго колебалась, но все-таки подошла к страшной двери. Нервно сглотнула, подняла руку и, зажмурившись, легонько постучала. Ответа не последовало. Может, стоило посильнее постучать? Мысль о том, что, возможно, Тома нет в комнате, подбодрила меня и придала смелости. Том запретил мне входить в его комнату, и, конечно, лучше его слушаться, но, может, все-таки воспользоваться его отсутствием и положить ему на кровать эти рубашки?
Я нажала на ручку двери... И ахнула, когда она ушла из-под моих пальцев. Дверь открылась, и все мои надежды рухнули.
Казалось, его черные глаза в эту секунду насылали на меня черное проклятие. Каулитц стоял прямо передо мной. У меня задрожали ноги. Как мог семнадцатилетний парень уметь так испепеляюще смотреть на людей?
- Можно узнать, что ты здесь делаешь? - медленно спросил Том ледяным тоном. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Я опустила глаза на корзину с рубашками, и он тоже на нее посмотрел.
- Это... - промямлила я, - это твои, я просто хотела их положить...
- Что-что? - раздраженно прорычал Каулитц. - Значит, фразу «Не входи в мою комнату» ты не понимаешь?
Я почувствовала, как сгибаюсь под его гневным взглядом.
- Меня попросила Оливия. - Я чувствовала необходимость убедить Тома и себя, что в его комнату меня вело не любопытство, а только чувство долга. Слишком поздно я поняла, что эти слова были лживыми на вкус. - Она попросила разложить по местам постиранные вещи. Я просто выполняю ее просьбу...
Выполни теперь мою просьбу, - Каулитц взял корзину из моих рук, колючим взглядом пригвождая меня к полу. - Уйди отсюда, Марлена.
Когда он разговаривал со мной сквозь зубы, то всегда называл меня Марленой, а не бабочкой. Как будто мое имя - финальный аккорд, усиливающий значение его неприятных слов. Я сжала пальцы, почувствовав легкое натяжение пластырей. Том начал закрывать дверь перед моим носом.
- Это элементарная вежливость, - укоризненно сказала я, тщетно пытаясь отстоять свою правоту. - Как ты не понимаешь?
В глазах Каулитца промелькнула тень, и, едва шевеля губами, он пробормотал:
- Вежливость?
Я напряглась, видя, что Том открыл дверь. Он шагнул вперед, высокий и устрашающий, и уперся рукой в косяк.
- Мне не нужна твоя... вежливость, - угрожающим тоном медленно произнес он. - Я хочу, чтобы ты убралась отсюда.
Его вкрадчивый голос действовал на меня ошеломляюще, будто проникая в мою кровь. Я отскочила от Тома и испугалась собственной реакции. Впервые в жизни мне захотелось почувствовать злость, или презрение, или обиду в ответ на его поведение, но сердце больно сжалось от гораздо более глубокого мучительного чувства.
Потом он закрыл дверь, и я осталась одна в полной тишине. Прикусив губу и сжав кулаки, я пыталась избавиться от болезненного ощущения. Ну почему мне так больно, если только что между нами произошло самое обычное столкновение в череде похожих стычек? И надо быть полной дурой, чтобы подумать, что что-то изменилось.
Сколько я помнила, Том всегда меня кусал. Не хотел, чтобы я к нему прикасалась, приближалась или пыталась его понять. Вроде бы ему ничего от меня не было нужно, и в то же время он умудрялся мучить меня. Он преследовал меня как кошмар. Иногда мне казалось, что он хочет меня уничтожить, а иногда всячески демонстрировал, что не может находиться со мной в одном помещении.
Строптивый, загадочный, подозрительный - настоящий волк.
Его очарование сродни очарованию ночи, его глаза мерцали далеким холодным светом, как звезда, чье имя он носил. Я должна перестать тешить себя надеждой, что все изменится.
Я вернулась к Оливии, чтобы сказать, что все сделала. С трудом получалось говорить нормальным голосом. Она одарила меня красивой улыбкой и спросила, не хочется ли мне чаю, и я кивнула. Мы сели поболтать, устроившись на диване с горячим напитком.
Я спросила о магазине, и Оливия рассказала о своем помощнике Карле, хорошем парне, которому она очень доверяет. Я слушала, стараясь не упустить ни одной подробности, и грелась в теплом свете ее улыбки. Голос у Оливии был ласковый и мягкий, как шелк. От ее светлых волос и нежного лица исходило свечение, которое, наверное, видела только я.
Мне Оливия казалась сказочной героиней, но она, конечно, об этом не знала. Иногда я смотрела на нее и узнавала в ней черты мамы, ее ласковые глаза, когда она шептала мне в детстве: «Обращайся с ними бережно и нежно, Марлеша. Не забывай, они очень хрупкие».
Оливия мне нравилась и не только потому, что я отчаянно нуждалась в родительской любви и всегда мечтала о чьей-нибудь улыбке или ласке, но и потому, что она была необыкновенно чуткой и отзывчивой, таких людей я никогда не встречала.
После того как мы поговорили за чаем, я поднялась в свою комнату, чтобы взять энциклопедию, а потом снова спустилась в гостиную, где стоял книжный шкаф на всю стену.
Я вошла, прижимая к груди тяжелую книгу, и какое-то время постояла, любуясь отражениями вечернего света в предметах. Лучи закатного солнца окрасили занавески в розовый цвет и создали уютную атмосферу. В центре комнаты тускло поблескивал величественный рояль.
Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы поставить энциклопедию на место, и она чуть не выпала из рук, но я справилась. Когда я обернулась, сердце подпрыгнуло в груди.
На пороге, опершись плечом о косяк, стоял Том и внимательно наблюдал за мной. Так, наверное, гепард перед броском изучает свою жертву. Теплый свет гостиной, казалось, сразу рассеялся, у меня по телу пробежал озноб, в висках застучало. Никак не ожидала столкнуться с ним и, как всегда, не была готова к встрече. Как бы я хотела не реагировать на него так болезненно!
И дело не только в странном поведении Каулитца, меня пугала и его красота - она обманывала. Прямой нос, тонко очерченные губы, волевой подбородок, изогнутые брови сложились в красивое лицо, и потом... его взгляд: глаза излучали обезоруживающую, дерзкую уверенность.
- Это вечно будет продолжаться, да? - Я удивилась, услышав свой голос. Но, раз начала, надо продолжать. - Наши отношения не изменятся даже сейчас, когда мы здесь?
Я заметила в руке Тома книгу Честертона. Последние несколько дней он действительно что-то читал, я видела. Значит, он ее закончил и пришел вернуть на полку.
- Ты так говоришь, как будто об этом сожалеешь, - сказал он текучим голосом.
Я отступила на шаг, хоть и стояла далеко, потому что тембр его голоса произвел на меня странное впечатление. Каулитц медленно наклонил голову, настороженно глядя на меня.
- Ты хотела бы, чтобы все сложилось по-другому?
- Я хотела бы, чтобы ты нормально ко мне относился, - отрезала я, удивляясь, почему мои слова прозвучали почти как мольба. - Я хотела бы, чтобы ты не смотрел на меня так...
- Так? - повторил Том. Он всегда превращал мои утверждения в вопросы и произносил их отрывисто и насмешливым тоном.
- Так, как будто я тебе враг. Наверное, ты не знаешь, что такое вежливость, поэтому когда встречаешь ее в людях, то не узнаёшь.
В чем я не хотела признаваться себе, так это в том, что мне больно. Мне было больно, когда он так со мной говорил. Больно, когда он на меня рычал сквозь зубы. И когда не давал мне шанса исправить ситуацию.
За столько лет я должна уже к этому привыкнуть и тихо его бояться, но... я хотела наладить отношения. Так уж я устроена.
- Я считаю, что вежливость - это лицемерие. - Теперь Том смотрел на меня серьезно и задумчиво. - Это блеф - показная порядочность.
- Ошибаешься, - возразила я, - вежливость - бескорыстное качество, она ничего не просит взамен.
- Неужели? - Глаза Каулитца сверкнули из-под прищуренных век. - И все же я должен тебе возразить. Вежливость - это притворство, особенно когда ее проявляют к первому встречному.
Мне показалось, я услышала в его словах какой-то подтекст, но сейчас меня больше интересовал прямой, а не переносный смысл сказанного, потому что я ничего не поняла. Что он пытался мне сказать?
- Не понимаю, что ты имеешь в виду, - выдохнула я, выдавая свое замешательство.
От взгляда Тома по спине бежали мурашки, сердце опять застучало, и я ощутила приближение паники, понимая, что все это происходит только из-за его взгляда.
- Я для тебя Творец Слез, - отчеканил он, - мы оба знаем, о чем речь. «Ты ничего не испортишь», - сказала ты. Я в этой истории - волк. Правильно? Тогда скажи мне, Марлена, разве вежливое обращение к тому, кого ты терпеть не можешь, это не лицемерие?
Меня поразил его цинизм. Для меня вежливость - это проявление человеческой доброты и участия, а он перевернул все с ног на голову извращенными рассуждениями, в которых прослеживалась логика. Том был саркастичен, презрителен и проницателен, но раньше я никогда не думала, что эти качества связаны с его искаженными представлениями о мире.
- Какими, по-твоему, они должны быть? - его голос вывел меня из задумчивости. Я встревожилась, когда увидела, что он подходит ко мне.
- Наши отношения, какими они должны быть?
Я попятилась и уперлась спиной в книжный шкаф. Его голос всегда на грани между шипением и рычанием, и порой мне трудно понять, сдерживал ли он гнев или просто пытался звучать убедительнее.
- Не подходи ко мне! - строго сказала я, плохо скрывая волнение. - Сам просишь держаться от тебя подальше, а потом... потом...
Слова застыли у меня во рту. Том подошел так близко, что мне стало трудно дышать. Не касаясь, он давил на меня телом, взглядом... В закатном свете его черные волосы отливали сталью.
- Продолжай. Я послушаю, - безжалостно прошептал он, слегка склонив голову.
Я едва доставала ему до груди. Воздух между нами пульсировал, как живой.
- Посмотри на себя! Даже мой голос тебя пугает.
- Я не понимаю, чего ты хочешь, Том! Не понимаю! Еще минуту назад ты на меня рычал, а теперь...
«Ты дышишь на меня», - хотела я сказать, но бешеные удары сердца не давали говорить. Я чувствовала сердцебиение даже в горле - это был сигнал тревоги, предупреждающий о близкой опасности.
- Знаешь, почему сказки часто заканчиваются словами «на веки вечные», Марлена? - прошипел он. - Чтобы напомнить нам, что есть вещи, принадлежащие вечности. Неизменные. То, что не меняется. В их природе заложено быть такими, какие они есть, иначе рассказанная история не имеет смысла. Нельзя нарушить естественный ход событий, не нарушив концовку. А ты... ты постоянно фантазируешь, ты только и делаешь, что надеешься, ты зациклилась на своем хеппи-энде. У тебя хватит смелости представить себе сказку без волка?
Его шепот звучал свирепо и пугал меня. Я вздрогнула. Несколько бесконечных секунд Том пристально смотрел на меня из-под длинных ресниц. Его слова беспорядочно кружились в моей голове, как снежинки в новогоднем шаре. Потом Каулитц поднял руку, протянул ее к моему лицу, и я зажмурилась от страха, думая, что сейчас он дернет меня за волосы или сделает что похуже. Он протянул руку и... ничего не произошло. Я открыла глаза, чувствуя, как колотится сердце, а Том был уже в коридоре. Я повернулась к шкафу и догадалась, что он всего-навсего поставил книгу на полку.
Сердце успокоилось, но я была слишком растеряна и взволнована, чтобы собраться с мыслями.
Как понять его жесты? Слова? Что он имел в виду?
В Честертоне осталась закладка. Я взяла эту книгу и открыла на заложенном месте. Внимание привлекли строчки, подчеркнутые карандашом. Читая их, я как будто падала в туманную бездну.
- Ты дьявол?
- Я человек, - строго ответил отец Браун, - и значит, вместилище всех дьяволов.