Глава 52
Элиза взяла с небольшой тарелочки идеальный эклер, покрытый глазурью, и откусила кончик, наслаждаясь взрывом ванильного крема. Потом, облизнув губы, посмотрела на Дамиана, который откинулся на спинку стула и затянулся электронной сигаретой, выпуская лёгкое облачко мятного пара.
— А почему она тебя так называет? — спросила Элиза, указывая кончиком эклера в сторону, куда ушла Марья.
Дамиан медленно выдохнул, подняв бровь.
— Как?
Элиза хмыкнула, доедая сладкую выпечку.
— «Дамя»... Хм. Это так... по-домашнему. Нежно даже. От неё я такого не ожидала, она выглядит такой... строгой.
Дамиан на секунду задумался, глядя на кончик своей сигареты. В его обычно насмешливом или отстранённом взгляде промелькнуло что-то мягкое, почти тёплое.
— Она пришла к нам работать, когда мне было лет пять, — начал он, его голос стал чуть тише, менее резким. — Я тогда... ну, был ребёнком, который пытался казаться взрослым. Настаивал, чтобы все называли меня полным именем. Дамиан. Или сэр, в крайнем случае, — он усмехнулся уголком рта. — Но для неё я всегда оставался просто мальчишкой. «Дамя» — это её собственное сокращение. Сначала я ворчал, потом... привык. Теперь, наверное, даже скучаю, если она вдруг говорит «Дамиан». Звучит как-то... официально. Неправильно.
Он сделал ещё одну затяжку и посмотрел на Элизу.
— А тебя как она должна называть, чтобы было «по-домашнему»? «Лизка»? «Эльза»?
Элиза фыркнула, отпивая кофе.
— Боже упаси. «Элиза» меня вполне устраивает. Я не уверена, что готова к таким уровням домашнего уюта. — Но в её голосе не было раздражения, только лёгкая, смущённая ирония.
— Привыкнешь, — просто сказал Дамиан, откладывая сигарету и снова принимаясь за омлет. — Марья имеет свойство приручать людей через еду и... эту свою тихую, ненавязчивую заботу. Предупреждаю.
Элиза молча доедала эклер, размышляя над его словами. В этом доме, в этой странной фиктивной реальности, вдруг появилась точка абсолютной, простой искренности — в лице пожилой экономки, которая называла циничного Дамиана уменьшительным именем. Это было так неожиданно и так... уютно, что внутри что-то ёкнуло — странное чувство, смесь ностальгии по чему-то никогда не существовавшему и лёгкой тревоги от того, насколько комфортно ей здесь начинало быть.
— А Мэг? — спросила она осторожно. — Она тоже как-то по-особенному её называет? Ты вчера упоминал, что Марья её очень любит.
Дамиан отложил вилку, и его лицо снова смягчилось, но на этот раз с оттенком той глубокой, тихой усталости, которая бывает у людей, несущих тяжёлую ношу много лет.
— Марья называла её «котёнок», — сказал он тихо, глядя куда-то мимо Элизы, в прошлое. — Потому что Мэг была маленькой, тихой и всё время старалась забиться в какой-нибудь угол, особенно после... — он сделал паузу, выдохнул. — Особенно после того, как родителей не стало.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и Элиза не решалась прервать тишину.
— Мне на тот момент только-только исполнилось восемнадцать, — продолжил он, и его голос стал ровным, почти бесстрастным, как если бы он зачитывал сухой отчёт. — Совершеннолетие отметил в больнице, у папиной палаты. А через неделю их уже обоих не стало. Авария. Мэг было девять.
Он взял свою электронную сигарету, покрутил её в пальцах, но не закурил.
— В одночасье я перестал быть просто старшим братом. Я стал для неё... всем. Опекуном, единственной семьёй, тем, кто должен был заменить и отца, и мать, и при этом не сойти с ума самому от всей этой... юридической, похоронной, финансовой круговерти. — Он коротко, беззвучно усмехнулся. — Я плохо справлялся. Очень плохо. Злился на весь мир, пытался всё контролировать железной рукой, отчего Мэг только сильнее замыкалась. Мы жили в этом большом, пустом доме и почти не разговаривали. Она боялась меня. А я... я просто не знал, как быть тем, кем мне нужно было стать.
Элиза слушала, затаив дыхание, понимая, что видит сейчас совсем другого Дамиана — не того самоуверенного циника, а раненого юношу, оставшегося один на один с непосильной ношей.
— А потом была Марья, — его голос снова обрёл тепло. — Она работала у родителей неполный день, больше как помощница по хозяйству. После их смерти она... просто осталась. Не ушла. Без всяких разговоров, контрактов или просьб. Она стала тем якорем, который не дал нам разбиться. Для Мэг она стала... ну, бабушкой, наверное. Той, кто обнимет, накормит, выслушает, когда страшно. Которая называла её «котёнок» и зашивала порванные колготки. А для меня... — он наконец поднял взгляд на Элизу, — ...стала тем взрослым в комнате, которого так не хватало. Той, кто мог сказать: «Дамя, хватит нести чушь, иди поспи», или «Деньги на счету есть, не парься о продуктах», или «Она просто ребёнок, ей нужно время». Она спасла нас. И не только кулинарией.
Он отпил кофе, и, казалось, вернулся в настоящее, стряхнув с себя тяжёлые воспоминания.
— Так что да, — заключил он уже более привычным, слегка отстранённым тоном. — Марья — это не прислуга. Она часть семьи. Самая устойчивая её часть. И если она тебя тоже начнёт опекать... что ж, считай, тебе повезло. Сопротивляться бесполезно.
У Элизы неожиданно поступили слёзы на глазах. Она быстро моргнула, пытаясь их сдержать, но одна предательская капля скатилась по щеке. Она отвернулась, смущённая этой внезапной слабостью.
— Дамиан... — вырвалось у неё шёпотом, полным непонятной даже ей самой боли — боли за того юношу, которого он описал, и за ту девочку, которой стала его сестра.
Он заметил. Конечно, заметил. Его взгляд, только что отстранённый, стал пристальным и мягким.
— Ну иди сюда, — тихо сказал он, не как приказ, а как приглашение. Он отодвинул свой стул чуть назад.
Элиза, не сопротивляясь, подошла. Дамиан обнял её за талию и легко усадил к себе на колени, как что-то хрупкое и ценное. Она не ожидала такой нежности и на мгновение замерла, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки.
— Мне так тебя жаль, — прошептала она, пряча лицо у него в шее, её голос дрожал. Её руки обвили его шею.
Дамиан глубоко вздохнул, его грудь поднялась и опустилась. Одна его рука лежала у неё на пояснице, другая медленно гладила её спину через ткань.
— О, ангел, не надо меня жалеть, — его голос прозвучал прямо у её уха, низко и успокаивающе. — Всё уже давно позади. Мы справились. Смотри, какой я теперь важный и неприступный, — он попытался пошутить, но в его тоне не было насмешки.
Элиза запустила пальцы в его густые, чуть вьющиеся волосы у затылка и начала медленно, почти нежно их гладить, расчёсывая пряди. Это был инстинктивный жест утешения.
— Просто... это так несправедливо. Ты был сам ещё ребёнком.
— Лиз, — он назвал её так впервые, коротко и по-домашнему, и от этого её сердце странно сжалось. — Я не люблю слёзы. Особенно из-за меня. Всё хорошо. Мы с Мэг в порядке. У нас есть этот дом, есть Марья, есть... — он запнулся, как бы подбирая слова, — ...стабильность. И теперь есть ты. На какое-то время. Так что давай без печальных историй за завтраком, а? Ты же сама говорила — завтрак святое.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Большим пальцем он аккуратно смахнул влажную дорожку с её щеки.
— Всё? — спросил он тихо, и в его глазах читалась не привычная насмешка, а что-то похожее на понимание и даже благодарность за её участие.
Элиза кивнула, пытаясь улыбнуться сквозь остатки слёз.
— Всё. Прости. Не знаю, что на меня нашло.
— Ничего, — сказал он и, кажется, совсем ненадолго, прижал её к себе чуть крепче, прежде чем помочь ей подняться с колен. — Но если хочешь меня реально поддержать — пей свой смузи. Марья будет счастлива. А я... я пойду, оденусь. У нас сегодня, как ни крути, дел по горло, жена.