ten
Я не вижу Леонардо уже несколько дней. Внезапно он пропал, не сообщив ничего и не позвонив. И я слоняюсь без дела со странным чувством, будто мне что-то ампутировали. Со дня заключения нашего договора, если это можно так назвать, прошло не много времени, но Леонардо уже стал для меня чем-то необходимым. У меня появилась настоящая зависимость, которой я никогда прежде не ощущала. Я жду нашей следующей встречи, словно мы не виделись несколько месяцев: я принадлежу ему и хочу принадлежать еще больше. Никто раньше не вызывал у меня таких глубинных, невероятных чувств.
В палаццо его нет. Я заглянула в комнату Леонардо (веду себя как маньячка, мне это совсем не свойственно), там обычный беспорядок, смятая постель и, как всегда, разбросанные по ковру рубашки. Я попыталась позвонить ему на мобильный, но меня встретил холодный голос автоответчика, посоветовавший перезвонить позже. Я так и сделала, но снова никто не ответил. Леонардо исчез в никуда, и его молчание переполняет меня вопросами.
И основной из этих вопросов: а если он уже устал от меня? Мне в голову приходят самые абсурдные мысли. Иногда я представляю его на больничной койке, под капельницей, а потом, через минуту, - в шикарном номере отеля, получающим удовольствие в объятиях другой. Возможно, он бросил меня ради фигуристой скрипачки: это наиболее вероятная гипотеза.
Работа не помогает мне отвлечься: рука дрожит, глазам не удается сконцентрироваться, а в мыслях рождается тысяча догадок. Иногда я спрашиваю себя - смогу ли я когда-нибудь снова быть такой счастливой, как была там, соприкасаясь с его обнаженной кожей? Но более всего меня беспокоит мысль: думает ли Леонардо в эти дни обо мне так, как я думаю о нем. Это как наваждение.
* * *
Я возвращаюсь на вапоретто с острова Сан-Серволо. Чтобы не сойти с ума от разных мыслей, я поехала посмотреть на выставку знаменитого норвежского фоторепортера. Не знаю, стоило ли это делать? Конечно, иранские пейзажи зачаровывают глаз... Но будучи там, передвигаясь в одиночестве по заполненным людьми залам, я не могла не думать о Филиппо. Обычно на выставки я ходила с ним, и это было потрясающее ощущение: делиться мнением обо всем и понимать друг друга с полуслова. Иногда Филиппо часами стоял, облокотившись на стену, с записной книжкой и ручкой в руках, копируя авторские ремарки, делая наброски, записывая замечания. Порой я теряла терпение и, отобрав у него любимую записную книжку, вытаскивала Филиппо наружу. При этом мы смеялись как сумасшедшие.
Но если бы Филиппо был здесь сейчас, все бы очень усложнилось.
Легкий туман находит на воды Лагуны, и день в молчании тонет за горизонтом. Я любуюсь закатом с вапоретто, и мне кажется, что я двигаюсь по нему вместе с солнцем. В этот час в воздухе Венеции всегда разлита странная ностальгия.
Схожу на остановке Сан-Закария, сталкиваясь с людьми на причале. На пристани вапоретто обычно все люди и их мысли кажутся особенно близкими, стекающимися в одной точке.
Я любуюсь закатом с вапо-ретто, и мне кажется, что я двигаюсь по нему вместе с солнцем. В этот час в воз-духе Венеции всегда разлита странная ностальгия.
Я решила заехать проведать моих родителей, заодно воспользуюсь возможностью съесть хоть один нормальный ужин за всю неделю. Несколько дней у меня не было аппетита, теперь начинаю чувствовать голод, но пока я не в том настроении, чтобы выдержать поход в супермаркет. Если сейчас зайду в магазин, то рискую набить тележку шоколадным печеньем, а потом буду раскаиваться - после того, как оплачу печенье и съем целую упаковку по дороге домой.
Иду быстрым шагом под сводами кафе «Флориан», вдали от толпы, оставляя площадь Сан-Марко туристам и их фотографиям. Бросая вызов холодному ветру, который режет лицо, дохожу до площади Санта-Мария-дель-Джилио и нажимаю звонок с надписью «Семья Вольпе». Отвечает мама, и по голосу слышно, как она счастлива. Она не ожидала моего визита.
Поднимаюсь по лестнице, и меня обволакивает запах свежеиспеченного штруделя. Моя мама замечательно готовит. (Если бы она иногда не кормила меня, вполне возможно, что в эти годы строгого вегетарианского режима я бы умерла от голода.)
Снимаю куртку и, отломив кусочек штруделя, плюхаюсь на диван. Включаю радио. (Здесь позволительно только это: никакого телевизора до девяти вечера! В доме Вольпе это правило всегда строго выполнялось. Вот почему я выросла без мультиков, под музыку альбомов Мины и Баттисти.)
Мама накрывает полотенцем тесто для ньокки с тыквой (еще одно ее фирменное блюдо) и из кухни идет ко мне, начиная закидывать вопросами об открытии ресторана Брандолини. Я не видела ее с тех пор и была уверена, что она подробно расспросит меня о событии месяца. Рассказываю ей все в общих чертах, естественно, не упоминая Леонардо, но маме этого мало. Она хочет знать все о том, кто там был и кого не было, требуя мельчайших де-талей.
- Я прочитала в газете, что там был знаменитый шеф-повар, - настойчиво теребит она меня.
- Ну да, мама, это тот тип, который живет в палаццо, где я реставрирую фреску, - я стараюсь быть невозмутимой, но уже чувствую, как щеки загораются огнем. Если бы она знала, чем занимается ее девочка с этим знаменитым поваром... Поправляю шарф, который не сняла, чтобы прикрыть недвусмысленный знак, который Леонардо оставил мне на шее.
- Ну и какой он? - продолжает она своим инквизиторским тоном.
- Да я всего пару раз с ним столкнулась, - опускаю взгляд на ковер, - похоже, он неплохо готовит.
- А что там подавали?
- Много всяких маленьких закусок, суперутонченные вещи. Но все это не идет ни в какое сравнение с тем, что готовишь мне ты, мама, - успокаиваю ее с хитрой улыбкой.
Ликуя, она поправляет волосы, которые красит уже более двадцати лет все тем же оттенком медного каштана. Каждый раз, когда кто-то хвалит ее готовку, мама впадает в экстаз.
- А ты разве шарф не снимешь?
Ну вот, так и знала. От ее взгляда ничего не скроется.
- Да мне просто шею продуло, а он согревает, - отвечаю, изображая страдающее выражение лица.
- Дорогая, надо лучше одеваться при такой влажности!
- Возможно, в этом виновата фреска. Я слишком долго находилась в неудобном положении на стремянке (я не могу даже обсуждать эту легенду про больную шею: сразу вспоминаю о том, как прижималась к Леонардо).
- Ну конечно, если ты перетрудила мышцы, понятно, почему они у тебя болят, - говорит мама с уверенностью.
Ох, мама, пожалуйста, не продолжай! Ты не знаешь (и не желала бы знать), какие именно мышцы перенапрягла твоя дочь. Пытаюсь сменить тему.
- А папа где?
- Он пошел в скобяной магазин.
- А зачем?
- Да не знаю, - мама качает головой с безутешным видом, - с тех пор, как он ушел на пенсию, занялся самоделками.
- Отлично! Попрошу его сделать мне новый стеллаж для книг, а то на моем больше нет свободного уголка.
- Он будет счастлив: похоже, ему очень нравится работать с его новыми инструментами.
В этот момент у меня в сумке звонит телефон. Смотрю на экран. Там мигает номер, начинающийся на «041» - код Венеции. Кто может мне звонить с домашнего номера, которого нет в памяти моего телефона? Наверное, это зубной врач хочет мне напомнить о записи на завтра.
- Алло, - отвечаю рассеянным тоном.
- Привет, это я! - мощный голос доносится с другого конца. Его голос.
Бросаю успокаивающий взгляд на маму, как бы говоря «все хорошо, звонок с работы», и ускользаю в свою старую комнатку. В висках стучит кровь.
- Леонардо...
Прислоняюсь к батарее и выглядываю из окна. На мгновение мне кажется, что время остановилось и вода в канале внизу перестала течь. Прикладываю лоб к холодному стеклу.
- Куда ты пропал? Я пыталась дозвониться до тебя много раз.
- Я знаю, - отвечает он.
- Я думала, что ты не хочешь меня видеть, - добавляю неуверенным голосом.
- Да нет, не забегай вперед... Я был на Сицилии, - продолжает он умиротворенным тоном, - у меня было срочное дело, и мне пришлось уехать, не предупредив. Вот и все.
- Мог бы и позвонить, - настаиваю я с ноткой неодобрения.
Он задерживает дыхание.
- Элена, не жди от меня звонков и вообще всей этой жениховской рутины. Я хочу быть свободным, поэтому не ищу отношений.
- Элена, не жди от меня звонков и вообще всей этой жениховской рутины. Я хочу быть свободным, поэтому не ищу отношений.
Вот, значит, как все обстоит, намного проще, чем я себе представляла. Ведь он мог придумать любое оправдание, но вместо этого предпочел сказать мне прямо, как есть: он не проявился просто потому, что не хотел. И я должна согласиться с этим или уйти.
- Я в ресторане, - продолжает он. - Вернулся час назад, и ты первая, кому я звоню.
- И что ты хочешь мне сказать? - сухо спрашиваю, моя гордость уязвлена.
- Приходи сюда, я жду тебя в полночь, после закрытия.
- Зачем? - перекладываю телефон в другую руку, вытирая потную ладонь о штанину. Начинаю волноваться.
- Затем, что я хочу тебя видеть, - мне кажется, что его забавляет моя неприветливость, - жду тебя в вечернем платье и очень голодную. Поужинаем вместе.
Он уже заранее уверен, что я соглашусь. Как обычно, мне бы хотелось ответить ему «нет». Просто чтобы показать, кто здесь командует, и отомстить за то, что он меня бросил таким образом. Но обманывать себя бесполезно: я тоже очень хочу увидеть его.
- Хорошо. Увидимся позже, - говорю я. (Черт с ней, с этой гордостью!)
- До встречи!
Звонок прерывается. Я так сильно сжимаю телефон, что пальцам больно. Я рада, что он вернулся, только этого и ждала, но чувствую себя все более неуверенной во власти его темных планов. Интересно, что там у него было за срочное дело на Сицилии, что он так сорвался? Внезапно мне хочется плакать. Я ничего не знаю о Леонардо: о его прошлом и о том, чем он занят, когда не со мной. И хотя мне знаком каждый сантиметр его тела, его внутренний мир остается для меня загадкой.
Мне нужно некоторое время, чтобы прийти в себя, перед тем как вернуться обратно к маме. Захожу в ванную, чтобы проверить, в каком состоянии мое лицо. Огонь внутри меня поднялся в голову, мокрая волна пробралась между ног. Одна только мысль о нем вызывает у меня телесную реакцию, я хочу его до сумасшествия.
Когда я возвращаюсь в большую комнату, мама, нагнувшись над мраморной столешницей кухни, переворачивает вилкой ньокки: ее мастерство каждый раз оставляет меня без слов.
- Кто звонил? - спрашивает, продолжая отрезать кусочки теста.
Задумываюсь на минутку и уже готова врать.
- Это Гайя.
- Как у нее дела? Давно ее не видела...
Готовлюсь к очередному допросу. Память возвращается к годам лицея, когда я приходила домой уставшая после долгого учебного дня, а она начинала расспрашивать меня об оценках, которые получили мои школьные друзья, или о том, что обсуждалось на лекции по итальянскому. А если у меня не было настроения, мама сама заполняла минуты молчания, рассказывая мне о недугах своих подруг, какой ей попался противный служащий на почте или о том, как ей встретилась в лавке зеленщика моя учительница начальных классов. Мама с тех пор совсем не изменилась.
- У Гайи все хорошо, она всегда очень занята, - я подхожу к вешалке и беру куртку. - Мама, извини, но я не могу остаться на ужин.
- Это еще почему? Ты что, вот так и убежишь? - она неодобрительно хмурится и укоризненно смотрит на меня. - Я даже фруктовый салат приготовила, тебе обязательно нужно поесть фруктов! - Потом оглядывает меня с подозрением. - Элена, ты такая бледная. У тебя все хорошо?
Бледная? Мне только что казалось, что я горю. Черт! А вдруг она что-то поняла? Учась в лицее, я никогда не рассказывала ей, кто из парней мне нравится, иначе она бы замучила меня вопросами. И сейчас не скажу ни слова, мой рот на эту тему под замко́м. Мне почти тридцать лет, и я хочу, чтобы мои родители уважали меня и мой образ в их глазах оставался бы всегда чистым. Моя мама, женщина, которая нашла суть жизни в рецепте штруделя и вышитых салфетках, никогда бы не смогла понять отношений между мной и Леонардо. На самом деле я тоже их пока не понимаю.
- Да все хорошо, мам, наверное, это все из-за больной шеи.
Моя мама, женщина, которая нашла суть жизни в рецепте штруделя и вышитых салфетках, никогда бы не смогла понять отношений между мной и Леонардо.
Мама расправляет юбку и смотрит вниз. Она расстроилась. Сначала подаю ей надежду, а потом говорю, что не могу остаться на ужин. Быть единственным ребенком - это ответственно. У меня нет братьев и сестер, которые могли бы прийти на замену, когда я ухожу.
- Да ладно. Не обижайся, - приближаюсь и целую ее в щеку. - Гайя настаивала, ты же знаешь, какая она. Ей нужно рассказать мне что-то важное.
- Ну и что там может быть такого важного?
Ну вот опять... Может, почувствовала, что дело не только в Гайе, и хочет проверить, не сдамся ли я.
- Не знаю, мама, но мне показалось, что это срочно... Все, убегаю.
- Ладно, будь молодцом, - в конце концов она смиряется, но, прежде чем отпустить, дает мне коробочку с ньокки из тыквы. - Положи в холодильник, их хватит до завтра. И ешь!
* * *
Я могла бы остаться на ужин дома у родителей и пойти к Леонардо позже, но мне совсем не по душе идея о стремительном переходе от домашнего очага в объятия моего Пигмалиона. Но и о том, чтобы остаться одной дома, тоже речи быть не может - я буду изнемогать в ожидании. Поэтому я позвонила Гайе и пригласила ее поужинать вместе. Она сразу же согласилась. Когда мы виделись в последний раз, ее роман с Якопо был в полном разгаре, но думаю, что уже появились интересные новости и она горит желанием мне их рассказать.
На мне черное белье, которое я купила несколько дней назад в магазинчике в центре, чулки и кружевное платье, тоже черное, оно висело в шкафу, и я его еще ни разу не надела. Мне подарила его Гайя, уже не помню в связи с чем, я всегда считала это платье чересчур коротким и декольтированным.
Сегодня вечером я одеваюсь с мыслью о том, что потом меня разденет Леонардо, и это заставляет меня осмелеть.
Мы встречаемся с Гаей в «Алле Окке» - пиццерии в районе Заттере. На входе стоит очередь, поэтому предлагаю пойти в ресторан неподалеку. Я не хотела бы опаздывать на встречу с Леонардо, но Гайя настаивает: она умирает от желания поесть пиццы и клянется, что закатит истерику, если в ближайшее время ситуация не изменится. Это, конечно же, меня успокаивает. Я наблюдаю за ней: сегодня вечером она выглядит еще более сияющей, черты лица разглажены, волосы - в безупречной прическе, на мочках ушей - пара броских сережек из жемчуга и платины.
- У меня что-то с лицом? - спрашивает она, похлопывая себя по щекам.
- Я просто рассматривала твои серьги, очень красивые...
- Правда? Мне их подарил Якопо, - говорит, ослепительно улыбаясь.
- Похоже, Брандолини никогда не ошибается, а?
Гайя улыбается. Сразу видно, что она не могла дождаться, когда я затрону эту тему.
- Он пригласил меня на курорт на Тосканских холмах, и мы провели потрясающие выходные. Я познакомилась с кучей людей, думала, что они снобы. А на самом деле...
Она начинает рассказывать, чтобы заполнить скуку ожидания, потом спрашивает, как прошли мои выходные.
- Отлично, - говорю, - я работала. Полностью сконцентрировалась на фреске.
- А Леонардо ты встречала после того раза? - спрашивает рассеянно она, пока нас провожают к столу на верхнем этаже. - Я его не видела с вечера открытия. Надо будет зайти как-нибудь в его ресторан.
Сердце ухает в груди: «Конечно, надо бы». Стараюсь держать себя в руках, но чуть не спотыкаюсь на лестнице.
Доходим до стола, и, когда я снимаю плащ, на лице Гайи появляется удивленное выражение.
- Наконец-то я вижу тебя в этом платье! - восклицает она и разглядывает меня с удовлетворенным видом в освещении ресторана, заставляя поворачиваться кругом. - И накрашена хорошо. Молодец, хоть иногда меня слушаешь: вся эта фигня про натуральный вид умерла в конце семидесятых, вместе с феминистками.
- Я всегда прислушиваюсь к твоим советам, - возражаю я, смеясь.
- Ну конечно, - она обмакивает сельдерей в соус. - Цепочка тоже красивая. Немного яркая, но прекрасно подходит.
Жаль, что она не знает, что скрывается под одеждой. В любом случае то, что я понравилась Гайе, усиливает мои надежды понравиться Леонардо.
К нашему столу подходит официант, чтобы принять заказ. Гайя заказывает пиццу с руколой и брезаолой, я - только салат. Леонардо просил меня прийти голодной, не хочу испортить себе аппетит.
Гайя смотрит на меня с удивлением.
- Ты что, ничего не закажешь? - говорит она. - Позволишь мне обжираться углеводами в одиночестве?
Стараюсь успокоить ее:
- Я же тебе сказала, что поужинала дома с родителями. Ты же знаешь, какие штрудели у моей мамы...
- Ах, штрудель Бетты... Ну ладно, на сегодняшний вечер тебя прощаю.
Говоря со мной, она смотрит на официанта, который все еще рядом с нами, и не могу отрицать, он действительно красавец. Он улыбается, а она улыбается в ответ. Кокетка.
- Пожалуйста, обратите внимание, пицца должна быть пропечена как следует, - она сдвигает набок волосы.
Официант подмигивает и уходит. Гайя не спускает взгляда с его задницы, обтянутой черными узкими брюками.
- Он слишком молод для тебя, - говорю ей, не беспокоясь о том, что он на расстоянии вытянутой руки и может услышать.
- Что? - отвечает она с невинным видом. - Ой, да ладно, я совсем не флиртовала. ...Но только потому, что он гей. Понятно?
Начинаем хихикать. Несмотря на роман с Брандолини, Гайя осталась неисправимой роковой женщиной. Это я изменилась: я всегда рассказывала ей о своей личной жизни, но поведать о Леонардо мне духу не хватает. Пришлось бы объяснить ей, что у нас не просто роман, что между нами - некая сделка, эротическая игра, где только он вправе выбирать ход, а мне остается лишь подчиняться. Нет, думаю, Гайя этого не одобрила бы. Наоборот, она, возможно, испугалась бы за меня и посоветовала немедленно прекратить все это. Но я сама не хочу, чтобы это закончилось, только не сейчас...
У нас не просто роман, между нами - некая сделка, эротическая игра, где только он вправе выбирать ход, а мне остается лишь подчиняться.
- Слушай, расскажи мне о Филиппо, - говорит вдруг она, вытирая кончики губ салфеткой. - Когда вы общались в последний раз?
- Давно, по скайпу. Он очень занят по работе.
- Боже, вы были бы прекрасной парой уже потому, что вы оба трудоголики, - поднимает руки к небу, потом наклоняется ко мне с серьезным видом. - Эле, я тебе уже говорила, ты должна решиться на что-то большее с ним.
- Не знаю, - неуверенно говорю я. Филиппо в этот момент кажется мне таким далеким.
Гайя морщится:
- Ну почему ты всегда такая сдержанная? Расслабься и хотя бы раз в жизни прислушайся к своим эмоциям.
- Я же тебе говорила, меня пугает расстояние между нами, - отвечаю я.
«И это помимо того, что занимаюсь сексом с другим», - думаю про себя.
- Так поезжай навестить его! Или вы можете заняться кое-чем по скайпу, - продолжает она заигрывающим тоном.
- Да прекрати! Филиппо совсем не такой...
- Боже мой, Эле, проснись! Он же мужик... Не думаю, что он отличается от других.
- Все, прекрати! - я прячусь за салфетку. И в этот самый момент вспоминаю свое отражение в зеркале, в экстазе в объятиях Леонардо.
К счастью, приносят наш заказ. Пробую салат и понимаю, что мне будет сложно его доесть. Совсем нет аппетита, и это блюдо мне кажется абсолютно безвкусным. У меня в мыслях только запах и вкус Леонардо, что-то напоминающее амбру, море и далекие края. Задаюсь вопросом о том, что ожидает меня в продолжение вечера, во время нашей встречи, но отгоняю от себя эту мысль.
Чтобы отвлечься, стараюсь разговорить Гайю.
- И что, похоже, Якопо действительно тебе нравится. Слушай, а велосипедист на какое место перешел в твоей классификации?
Неожиданно она меняется в лице, даже не думала, что задену чувствительную струну.
- Пока что, к сожалению, мне не удалось забыть Белотти, - вздыхает Гайя, - знаю, что сейчас он на сборах с командой, но рано или поздно он мне перезвонит, вот увидишь!
Я удивлена. Даже не подозревала, что ее чувства к этому типу настолько сильны.
- Ну и что ты тогда сделаешь? В два счета расстанешься с Брандолини?
- Не знаю, возможно, я способна даже на это, чтобы быть с ним, - делает знак официанту подать счет, расписываясь воображаемой ручкой в воздухе, - а пока что держусь за Якопо.
- И правильно, - комментирую. - Между графом и велосипедистом я выбираю графа.
- Пошли выпьем чего-нибудь в «Скайлайн»? - предлагает, возвращаясь к своей обычной беззаботности.
Я выдаю заготовленную заранее реплику.
- Не могу, завтра рано вставать на работу, - говорю ей притворно сонным голосом и даже показательно зеваю.
- Я бы поспорила на мои «маноло бланик», что ты именно это скажешь!
Хорошо. Значит, мое притворство было убедительным.
- Но пообещай мне, что как только придешь домой - включишь компьютер и позвонишь Филиппо по скайпу.
- Ладно. Если он еще не спит...
Мы прощаемся на углу моста. Обнимаю Гайю и благодарю за вечер. Прохожу несколько шагов в направлении моего дома, но, как только она пропадает из вида, сворачиваю на вторую улочку направо и бегу в направлении искушения, которому не могу больше противиться.
* * *
Вдоль Гранд-канала добираюсь до площади Сан-Паоло, лишь в некоторых из окружающих ее палаццо еще горит свет, остальные уже погрузились в полутьму.
Темнота кажется еще насыщенней благодаря тому самому легкому туману - предвестнику зимы: он сглаживает острые углы и затемняет цвета. Мне холодно, руки заледенели, но внутри меня бушует огонь. Я сняла цепочку и шарф, которому больше нет смысла оставаться у меня на шее. Теперь я хочу принадлежать Леонардо каждым сантиметром кожи.
Ресторан закрыт. Звоню Леонардо по мобильному. Не отвечает, но я сразу же вижу его тень на веранде у входа. Открывает дверь и появляется на пороге со своим обычным помятым видом - видом человека, который не слишком доверяет окружающему миру и надеется в основном на собственные силы. Он затаскивает меня внутрь, взяв за талию, и награждает глубоким поцелуем в губы.
- Добро пожаловать!
Льну к его спине, как к надежной скале. Он истомил меня, уехал, не оставив следа, но теперь он здесь, в моих объятиях, и я уже обо всем забыла.
Уверенными шагами Леонардо ведет меня среди столов в зале в свое царство - на кухню. Это место вызывает во мне легкое чувство страха, такое чистое и аскетичное, погруженное в полутьму: кто знает, какой ад здесь творится в то время, когда гости удобно расселись в зале, ожидая свой заказ. Это было бы похоже на лабораторию, если бы не накрытый на двоих край барной стойки, выхваченный снопом оранжевого света. Далее, на той же столешнице, расставлено несколько блюд, накрытых серебряными крышками. Приборы, тарелки и бокалы настолько блестящие и утонченные, что кажутся высокотехнологичными инструментами. Действительно, все это больше похоже на подготовку к эксперименту, нежели на ужин.
Это место вызывает во мне легкое чувство страха: кто знает, какой ад здесь творится в то время, когда гости удобно расселись в зале, ожидая свой заказ.
- Вот это твое место, - Леонардо снимает с меня накидку и усаживает на стул, потом садится сам.
- Мне никогда не приходилось есть на кухне ресторана. Вообще, если подумать, то я даже никогда не бывала на кухне ресторана, - говорю, осматриваясь по сторонам с любопытством.
- Ты бы видела ее днем, полную людей, звуков, движения! Но я предпочитаю ее ночью, когда она пуста и безмолвна.
Окидывает взглядом мое платье.
- Ты очень элегантна, - замечает он с удовлетворением. Взгляд останавливается на шее. - А это что?
- Это осталось от тебя, - инстинктивно прикрываюсь рукой.
Леонардо сдвигает ее и, наклоняясь ко мне, накрывает след от засоса своими мягкими и горячими губами.
- Ты голодная? - спрашивает, предлагая мне аперитив из шампанского с клубникой.
- Немного, - отвечаю, и наши бокалы соприкасаются с легким звоном. На самом деле мой желудок сжался в судороге. Я хочу Леонардо, а не еду. Пригубливаю чуть-чуть и ставлю бокал на столешницу.
- Это ты должна выпить до дна, - укоряет он, мрачно и вместе с тем угрожающе.
- Не могу, у меня уже после второго глотка кружится голова.
- Отлично, придется отнести тебя домой на плечах еще раз.
Улыбается, но по его взгляду понимаю, что не могу отказаться. Задерживаю под языком глоток аперитива, но, как только проглатываю его, желудок скручивается в трубочку, словно сухой лист. Обжигающе, но, должна признать, вкусно.
- Не такая уж это и жертва, правда? - спрашивает он, выпивая в свою очередь.
Киваю и продолжаю отпивать шампанское. Леонардо берет из корзинки кубик льда и проводит по моей шее, потом доходит до округлости грудей и проводит языком. По моему телу мгновенно пробегает дрожь, соски затвердевают, взывая к касаниям языка, зубов, которые бы томили их. Но этот момент еще не наступил, мое желание должно подождать. У Леонардо что-то другое на уме.
- Сегодня вечером, Элена, твое желание будет руководствоваться вкусом, - шепчет он. - Я хочу, чтобы ты забыла собственные вкусы и привычки и попробовала всё, даже блюда, которые тебе не нравятся или не нравились до сегодняшнего дня, - говоря это, он поднимает серебряную крышку с блюда, полного маринованных устриц.
Так вот что у него на уме - он хочет разру-шить мои табу за столом. Но на сей раз у него не выйдет.
- Пожалуйста, нет, - умоляю его с полузакрытыми глазами.
Не думаю, что смогу сделать это. В какой то момент моей жизни, еще будучи подростком, я начала воспринимать все то, что прежде жило и двигалось, как несъедобное. В общем, с тех пор для меня съесть мясо любого животного - это как умертвить собственный желудок. Возможно, я слишком сентиментальна, но для меня это действительно так.
- Я уже пробовала устрицы. И уверяю тебя, меня от них тошнит, - говорю я в надежде умилостивить его.
Он качает головой, неприклонный.
- Прошлый опыт в данный момент не имеет значения. Позволь своим чувствам оценивать происходящее здесьи сейчас.
- Прошлый опыт в данный момент не имеет значения. Позволь своим чувствам оценивать происходящее здесь и сейчас.
Леонардо решительно берет одну устрицу и подносит к моим губам. Осторожно беру моллюска зубами и чувствую, как вязкая плоть растворяется между языком и небом. Он кажется еще живым. Вкус не мертвый, как я опасалась, а морской - бесстыдно женский и интригующий. Глотаю с изумлением и только теперь чувствую привкус цукатов.
- Сочетание с цукатами - это мой секрет, - он смотрит на меня, как будто понимает все, что я чувствую, а затем тоже съедает одну. - Ну вот, видишь, ты пережила это. Давай возьми еще одну.
В нерешительности беру еще одну ракушку и на этот раз подцепляю моллюска языком, словно даря распутный поцелуй. Я чувствую себя поглощенной его магнетическим взглядом, но меня это не сдерживает, а только больше возбуждает. Не переставая на меня смотреть, Леонардо берет открытую бутылку «Вальполичеллы» и наливает в два высоких бокала.
- Теперь попробуй вот это, - говорит, протягивая один бокал мне.
Пью вязкое темное вино. Оно крепкое, ароматное, разогревает сердце и затем поднимается в голову, внося сумятицу. Пока я соскальзываю в приятное опьянение, Леонардо поднимается, чтобы взять два других блюда. Наблюдаю, как его крупное тело двигается с удивительной ловкостью, бессмысленная улыбка появляется у меня на губах. Когда он оборачивается, пытаюсь замаскировать ее, опуская подбородок на руку.
- Ты уже опьянела... Но мне ты нравишься и такой. И не пытайся скрыть это, - упрекает он меня с видом родителя, который поймал ребенка, запустившего руку в банку с конфетами. Леонардо ставит тарелки на столешницу и изучает меня. - Ты такая красивая с покрасневшими щеками и блестящими глазами.
Инстинктивно смотрюсь в отражение на серебряной крышке, покрывающей блюдо, и понимаю, что он прав: мой цвет лица приобрел красноватый оттенок, особенно на скулах, а взгляд светится странным отблеском, похожим на переливы жидкости. Но меня это веселит. Я все еще смотрю на свое отражение, когда Леонардо поднимает крышку: тартар из красного мяса появляется во всей своей вызывающей монструозности. Я застываю в ужасе, потом отшатываюсь, стараясь скрыть гримасу отвращения: запах крови, смешанный со специями, заполняет мои ноздри. Смотрю на Леонардо в растерянности. Он кивает с невозмутимым видом:
- Да, Элена. Ты должна съесть это. Сырым.
Отпиваю глоток вина для храбрости, мне она понадобится, чтобы пройти это испытание. Сглатываю слюну.
- Даже и не пытайся представить, какой у него вкус, - советует мне Леонардо, - просто узнай это, и все!
Он вонзает вилку в тартар и пробует, слегка обмакивает два пальца в соус из имбиря и смазывает мне губы, вытирает, проводя языком мне по губам, через мгновение проникая в мой горячий от желания рот. Вместе с его вкусом чувствую легкий и настойчивый вкус мяса и имбиря.
Леонардо берет вилкой мясо из порции на моей тарелке и подносит к моим губам. Пытаюсь противостоять, но этот жестокий, кровавый вкус уже у меня во рту. Почти рефлекторно жую и проглатываю, но желудок протестует и сжимается в судороге. Быстро запиваю все еще одним глотком вина. Он следит за каждой моей реакцией.
- Ну же, Элена. Попробуй еще раз. Если что-то не нравится тебе в первый раз, не значит, что не понравится во второй. В удовольствии нет ничего инстинктивного или данного от рождения: надо постигать его постепенно, завоевать.
Опускаю взгляд на тарелку, сжимая кулаки. Усилием воли беру еще кусочек. Но теперь пытаюсь распробовать мясо и дышу спокойно. Не знаю, вкусное оно или нет, для меня это запретный, двусмысленный вкус нарушенного табу. Постепенно расхрабрившись, беру еще. И еще. Не могу поверить: я ем мясо после многих лет, в течение которых забыла даже его запах. Это примитивный, животный поступок. Я совершаю его не только потому, что Леонардо попросил меня об этом, но и потому, что я именно так чувствую себя под его изголодавшимся взглядом: мясо, жертва, инстинкт. И должна признать, мне это нравится. Наш ужин друг напротив друга, глаза в глаза, с вином - это тоже занятие любовью. Как будто мы питаемся друг другом.
Мы покончили с тартаром, и Леонардо уже заправляет маслом и острым перцем салат из фенхеля, апельсинов и черных оливок. Потом мешает руками. Он домогается меня взглядом, а я, не скрываясь, жду, пока он не спеша доберется до меня. Я чувствую себя дерзкой и в то же время беззащитной, нахожусь в состоянии опустошенности и всемогущества одновременно. Это он или вино? Уже не знаю, да это и не важно. Я потеряла контроль и совсем не хочу обрести его снова: что бы ни было у него в мыслях, я хочу, чтобы он воплотил это.
Леонардо кладет мне в тарелку немного салата и, пока я пробую его, придвигается поближе. Огонь острого перца распространяется по горлу, смешиваясь с кислотой апельсина, горчинкой зеленых оливок и свежестью фенхеля.
- Приготовься, Элена, потому что следующим блюдом, которое я съем, - Леонардо дует мне в лицо, - будешь ты!
Его рука проскальзывает под юбку, проходит край чулок и достигает нижнего белья, потом пробирается под резинку и проникает в меня без колебания. Вилка падает из руки, у меня перехватывает дыхание. Между ног горит огнем перец, оставшийся на его пальцах. Стараюсь отдалиться, абсолютно ошеломленная, но Леонардо удерживает меня.
- Не пытайся убежать, это бесполезно! - приказывает он.
Потом снимает с меня трусики, которые падают вниз, раздвигает мне ноги, держа за колени, и опускается на пол передо мной. Его рот приникает к моему естеству в голодном поцелуе. Лижет, пробует на вкус, сосет. Теперь колючесть его шершавой, с рыжиной, бороды становится единым целым с перцем. Я хватаюсь руками за барную стойку, подавленная этой сладкой пыткой. Леонардо на мгновение поднимается, словно желая посмотреть на эффект, который это оказывает на меня.
Я чувствую себя дерзкой и в то же время беззащитной, нахожусь в состоянии опустошенности и всемогущества одновременно.
- Не останавливайся, пожалуйста, - умоляю я его. Хочу, чтобы он продолжал поглощать меня этим изысканным способом.
Его влажные красные губы на мгновение складываются в дьявольской улыбке, потом возвращаются к моему клитору, но глаза не отрываются от меня, а язык прокладывает дорогу внутрь лона. Его рот - на моей вульве, его руки - на моих бедрах, его взгляд - в моем взгляде. Это рай сладострастия, в котором я даже и не думала оказаться. Кладу в рот два пальца и начинаю сосать их, постанывая и двигаясь без остановки. Огонь разрастается все сильней, я достигаю вершины удовольствия, с громким криком откидываю голову назад, потом обрушиваюсь на барную стойку среди приборов и тарелок.
Леонардо встает на ноги, облизывая губы. Я вижу его затуманенными глазами, когда отхожу от оргазма. Все это кажется мне одновременно чувственным и веселым. Потом наши взгляды встречаются, мы улыбаемся друг другу и начинаем хохотать. Если это чувство полноты жизни и счастья было подарено мне вином, то мне остается лишь сожалеть о годах глупого воздержания. Но не думаю, что дело только в вине. И теперь, когда Леонардо обнимает и целует меня, я понимаю это.
- Ты красавица. А когда смеешься, становишься еще красивее, - шепчет он мне.
Внутри меня все сжимается, и вот я уже начинаю мечтать, чтобы мы так и оставались вместе навсегда.
Через некоторое время он отодвигает меня от себя и берет мое лицо в ладони.
- Ужин еще не закончен, остался десерт. Хочешь?
- Да, - сейчас я ответила бы так на любой вопрос, какой бы он мне ни задал.
Он достает из холодильника бутылку и ставит ее на стол, на этикетке написано «Пикколи» [35].
- Мне очень нравится это вино, - говорит он, открывая бутылку, - его делают из редкого сорта винограда. Благодаря случайному генетическому дефекту только некоторые ягоды на лозе созревают до конца, и с первого взгляда эти кисти винограда кажутся негодными. Никогда не скажешь, что из них можно получить что-то сто́ящее. А на самом деле... попробуй, - заключает Леонардо, наливая мне чуть-чуть.
Отпиваю и чувствую щемящую сладость.
- Очень вкусно, - говорю я.
- Это вино - доказательство того, что даже в ошибках и дефектах может скрываться нечто утонченное. Достаточно иметь терпение, чтобы обнаружить это.
- Это вино - доказательство того, что даже в ошибках и дефектах может скрываться нечто утонченное. Достаточно иметь терпение, чтобы обнаружить это.
Он награждает меня нежным поцелуем, потом достает из кармана брюк шелковый платок. На мгновение решаю, что он опять сейчас завяжет мне глаза, но Леонардо спешит успокоить:
- Не волнуйся, на сей раз это не для глаз, - обращаясь ко мне проникновенным голосом, он разворачивает меня и связывает запястья за спиной. Потом выпивает глоток вина и подносит бокал к моим губам. Пью так, будто для меня это уже самая естественная вещь на свете.
Из морозильника появляется новый поднос. Лео поливает десерт вином и ставит передо мной - цилиндрик шоколадного сорбетто во всей своей греховной красоте.
- Смелее. Попробуй его! - коварная улыбка появляется на его лице.
Я наклоняюсь вперед и начинаю лизать его сначала осторожно, потом с возрастающей жадностью. Шоколад тает под горячим языком. Леонардо обнимает меня сзади, ощущаю его твердый член на ягодицах, мускулистая грудь прижимается к моей спине, а язык легкими движениями скользит по моей шее.
Чувствую тяжесть и полное отсутствие каких-либо мыслей. «Пикколи» вернуло мне опьянение, а Леонардо - зажег желание.
Внезапно он отрывается от меня. Краем глаза вижу, как он снимает брюки и рубашку, а затем приподнимает мне платье. Под платьем ничего нет, и я вся мокрая. Когда Леонардо входит в меня, я распахиваюсь ему навстречу. Чувствовать его внутри - опьяняющее ощущение, будто я приняла в себя всю вселенную. Его голодная плоть питается моей. Мне кажется, что я вот-вот взорвусь, и я не могу дождаться этого момента, но вместе с тем я бы хотела, чтобы это продолжалось вечно. Леонардо движется внутри меня, следуя нотам какой-то быстрой мелодии, мои бедра горят желанием следовать за ним в этом движении. Я быстро забываюсь в новом оргазме, наводнении пота, слюны и стонов.
Леонардо не дает мне опомниться, поворачивает к себе и развязывает руки.
- Ну, а теперь твоя очередь, Элена, - говорит он, кладя мою руку на свой напряженный орган и прислоняясь к барной стойке.
С нерешительностью начинаю ласкать его, сначала медленно, потом все быстрее. Становлюсь перед ним на колени и увлажняю губы и язык слюной. Его член призывает к себе. Беру его, придерживая указательным и средним пальцами, а свободной рукой ласкаю внутреннюю часть бедер и мошонку. Облизываю его пару раз, заставляя слюну стечь до основания, затем начинаю посасывать.
Леонардо с нежностью придерживает меня за голову и начинает медленно скользить вперед-назад, в такт моим движениям. Он растет во мне, возбуждая текучесть моего желания. Я поднимаюсь по члену вверх, потом концентрируюсь на головке, расположив язык под ее нижним краем и мягко нажимая на уздечку.
- Да, Элена, вот так, - стонет он, - мне нравится, как ты это делаешь!
Смотрю на него. Его глаза и рот полуоткрыты. Леонардо близок к оргазму. Мне тоже нравится, что я могу взять этого мощного и огромного мужчину и превратить в сгусток желания. Это дает мне ощущение власти.
Продолжаю в том же ритме до тех пор, пока Леонардо не издает сильный стон, и я чувствую, что он кончает. Позволяю ему кончить мне в рот, принимая в себя его горячую струю, член продолжает пульсировать на моих губах. Когда он утихает, я с осторожностью высвобождаюсь. Леонардо берет меня за плечи, помогает подняться, обнимает за талию и смотрит на меня. Его сперма осталась на моих губах. Прежде я не пробовала ее проглотить, но на сей раз мне интересно, что я при этом почувствую. И глотаю. Она сладковатая и вязкая, но с волнующим привкусом, как и все остальные части тела Леонардо. Теперь я знаю это.
Это не я. А может быть, это и есть настоящая я, просто теперь мне нужно научиться открывать себя заново, при-мириться с новой Эленой, которая спала внутри меня все эти 29 лет.
Это не я. А может быть, это и есть настоящая я, просто теперь мне нужно научиться открывать себя заново, примириться с новой Эленой, которая спала внутри меня все эти 29 лет. Леонардо улыбается мне почти с удивлением, потом прислоняется ко мне лбом.
- Элена, теперь ты познала и мой вкус, - и закрывает мне рот поцелуем.
Прислоняю голову к его груди и слушаю сердцебиение. Это спокойный, равномерный звук, который я могла бы слушать часами.
* * *
Пока мы одеваемся, думаю о днях, проведенных без Леонардо. О холоде этого расставания, о невероятной страсти между нами нынче, о том, насколько естественной была наша новая встреча. С ним я всегда в растерянности: я доверила ему самую интимную и секретную часть своей жизни и все же не знаю его.
У него будто двойная душа: одна сторона солнечная и гедонистическая (и ее ему нравится показывать), а другая - загадочная и мистическая, которую он ревностно оберегает и которая остается неизменно с ним, и не всем под силу увидеть ее.
Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, взгляд падает на ту самую странную татуировку между лопаток. Приближаюсь и трогаю ее пальцами. Понимаю, что его секрет скрыт именно здесь.
- Когда ты сделал ее? - осмеливаюсь спросить.
Его лицо в мгновение темнеет и становится каменным.
- Я не хочу говорить об этом, - сухо и мрачно отвечает он.
- Теперь мое желание узнать это лишь увеличивается, - замечаю.
- Я знаю. И это желание останется неудовлетворенным. - Он быстро надевает рубашку. Потом пристально смотрит на меня, стремясь прояснить ситуацию. - Некоторые вещи я хочу оставить при себе, Элена. Нам нет нужды знать друг о друге всё.
Между нами может быть только секс и ничего другого - вот что он имеет в виду. Я закрываю рот на замок, не желая показать Леонардо, что мне тяжело принять это условие.
Обстановка в кухне внезапно стала напряженной.
- Ладно, давай я провожу тебя, - говорит он, снова становясь вежливым, но сразу видно, что он просто хочет уйти отсюда.
Не теряя времени, надеваю плащ и обгоняю его на пути к выходу быстрыми шагами. Прежде чем успеваю открыть дверь, Леонардо задерживает меня рукой и притягивает к себе.
- Послушай, Элена, мне жаль, если я был резким, - обнимает меня так крепко, до боли. Сконфуженная, поднимаю взгляд и вижу на его лице выражение страдания, которое никогда не видела прежде. - Ты должна пообещать мне одну вещь.
- Какую?
- Что никогда не влюбишься в меня.
«Почему ты говоришь мне это сейчас?» - задаю себе этот вопрос в молчании. Скорее себе, чем ему, в то время как смотрю на него широко распахнутыми глазами.
- Я говорю это прежде всего ради тебя... - продолжает Леонардо, сдавливая пальцами мои предплечья, - потому что я никогда не влюблюсь в тебя. И если однажды я пойму, что ты слишком увлечена, все закончится. Клянусь, что я не передумаю.
Сглатываю, чтобы растопить узел в горле. Свыкаюсь с ролью сильной и независимой женщины. У меня тоже есть гордость.
- Хорошо, ты был откровенным с самого начала, - говорю, надеясь выглядеть спокойной и уверенной в себе.
- Тогда пообещай мне, - он легонько встряхивает меня, не ослабляя хватку.
- Да, обещаю.
Наконец Леонардо оставляет меня, и мы вместе выходим на воздух. Растираю предплечья и иду за ним в молчании вдоль переулка. Убеждаю себя в том, что не влюблюсь, и бессильная злость скручивает мне внутренности. Я ничего не знаю о нем, он ускользающий, переменчивый, даже грубый. А я - независимая женщина, вполне способная продолжать сексуальные отношения, не усложняя их чувствами. Все это будет длиться еще какое-то время, а потом мы разойдемся каждый в своем направлении, как решили с самого начала.
Я не влюблюсь в него.
Я не влюблюсь в него!
Я повторяю это себе снова и снова, до тех пор, пока слова не теряют смысла и все это не превращается в пустую мольбу.