Больше, чем страсть

Решетку с шумом задвинули на место, мужик что-то кому-то сказал, видимо, пришел не один, и снова наступила тишина.

Казарин отпил воды, но набрасываться на лепешку не торопился. Он не ел уже больше двух суток и понимал, что делать это надо осторожно, чтобы не навредить. Разделив лепешку на четыре равные части, три из них он завернул в пиджак и отложил к стене. Сел, поставил между ног крынку с водой и, размачивая в ней понемногу лепешку, принялся осторожно, не торопясь кушать.

В первый момент ему показалось, что это самая вкусная еда, которую он когда-либо пробовал! А потом Даниил понял, что это так и есть на самом деле – вопрос только в том, каким образом и в какой момент ты вкушаешь пищу.

Засиживаться за завтраком Даниил не стал – у него было намечено много дел. Первым в списке числилось приведение организма в порядок. Для этого требовалась диагностика, а следующим этапом физическая нагрузка.

Казарин сел в позу лотоса посреди ямы, занялся дыхательной гимнастикой, постепенно сосредоточиваясь на своем теле и, не спеша, начиная с волос на голове, начал прислушиваться к организму, словно просматривая его. Никаких серьезных повреждений он не нашел, только с глазом было не очень хорошо – гематома под ним серьезная, к тому же рассечена кожа и, видимо, попала инфекция, потому что глаз так и оставался заплывшим, да еще дергать начало, как от воспаления. А в остальном – истощение от побоев и голода, естественно, боли, но все само затягивается и восстанавливается.

Как мог в таких условиях, Казарин промыл глаз и рану под ним и приступил к пункту два – физическая нагрузка. Но сначала он провел «тестирование» нового туалета. Ну... крышку бы на него не мешало, а так все лучше, чем без него.

Мысленно прогоняя болевые ощущения, он отжимался от пола, приседал, делал некоторые упражнения из айкидо и вдруг услышал, как кто-то тихонько засмеялся. Запрокинув голову, Даниил посмотрел наверх. Два мальчишеских личика тут же исчезли, как только дети заметили, что он на них смотрит.

Казарин стоял и ждал, точно зная, что они появятся снова. И оба любопытных чертенка не заставили себя ждать – осторожно высунувшись с краю ямы, хихикнули, и один из них крикнул:

– Русский, лови! – И неожиданно что-то кинул.

Даниил схватил летящий предмет автоматически, не успев даже сообразить, что делает, но успев подумать, что это вполне может быть граната и трындец ему! Не такой, разумеется, длинной и вразумительной мыслью, а больше матом и конкретней...

Он медленно разжал кулак и увидел на ладони, чуть примятый крупный оранжевый абрикос, который источал умопомрачительный запах...

– Лови! – снова крикнул кто-то из мальчишек.

В течение, наверное, получаса Казарин ловил все, что кидали в него эти два пацаненка, – абрикосы, желтые медовые сливы, алычу и три небольших камушка. Он не пропустил ни одной подачи, поймав все, чем привел двух мелких абреков в полный восторг.

Мальчишки, получившие новый увлекательный аттракцион, стали приходить к нему почти каждый день в одно и то же время, видимо, в перерывах между делами или сбегая от занятий и обязанностей, которые имеются в большом количестве у каждого ребенка в горных аулах.

И это стало второй крупной удачей Казарина.

Пацаны редко кидались в него камнями, только войдя в азарт и растратив все принесенные с собой метательные орудия в виде фруктов. Как понял Даниил, мальчики резонно рассудили, что, если русского до сих пор не убили и не пытают, значит, он нужен взрослым живым, и, боясь зашибить ненароком, старались камни в своих играх не использовать. Да и приходили они явно тайком ото всех, придумав себе забаву на двоих.

Но эти фрукты сослужили Даниилу великую службу.

Благодаря им он не испытывал голода, а вместе с лепешкой и водой это стало вполне достойным рационом питания. К тому же косточки Казарик использовал для других целей.

«Человек не блоха, ко всему привыкает», – через несколько дней вспоминал высказывание Зощенко Даниил.

И впрямь – ко всему!

Он провел в яме неделю и уже приспособился к этой жизни. Мало того, эта жизнь была переполнена делами и смыслом. Для начала Казарин принялся улучшать и облагораживать свое жилище.

Теперь у него имелся улучшенный клозет – ту первую яму он закопал, выкопав рядом более глубокую, прикрытую оторванной от пиджака подкладкой, сложенной в два слоя и обложенной по краям камнями. Напротив туалета у него условно находилась столовая и спальня одновременно. Там он стал, как мозаику, плотно, одну к одной, укладывать в землю косточки от фруктов, устраивая себе таким образом более удобный пол. Рядом лежал пиджак, служивший буфетом и холодильником одновременно. В нем Даниил хранил лепешку и фрукты. Центр же ямы служил ему спортивным залом.

День Казарина начинался рано, с рассветом, когда ему приносили еду, далее следовал короткий завтрак, земляные работы, после – длительная серия серьезных спортивных упражнений, потом, как правило, приходили мальчишки. Когда пацаны, наигравшись, убегали, – легкий перекус, после него земляные работы, снова серия физических упражнений, на сей раз айкидо, на несколько часов. Обед – земляные работы – небольшой отдых – спортивные занятия. Длительная прогулка по периметру ямы. Ужин. И только с темнотой Казарин садился в позу лотоса и начинал иные занятия – успокаивался, прислушивался к организму, стараясь отключиться от действительности и погрузиться в плавное течение времени.

Странно, никогда до этого Даниил не практиковал медитаций, с разумом не экспериментировал во всякие погружения и отключения, не испытывая в этом необходимости. Но отчего-то здесь это стало жизненно важным.

Что-то менялось в нем. Что-то очень важное.

И именно здесь Казарин понял всю глубину высказывания кого-то из философов: «душу можно услышать, если тело затихает». А он очень хотел ее услышать и понять по-настоящему, почему оказался здесь. И вовсе не причину чьих-то злых умыслов и действий, хотя и до них он обязательно докопается и накажет виновных. Так, что он рекомендовал бы тем людям, что участвовали в его похищении, начинать бояться. Но что-то внутри требовало понять, осмыслить, что с ним не так, с его жизнью, мыслями, душой не так, что привело его в эту яму. И это казалось Даниилу самым важным.

Ну а поскольку по складу своего характера каждый русский сам себе великий философ, вот и сидел в позе лотоса, как йог, и посмеивался над этим.

Да, упомянутые в расписании дня многочисленные земляные работы не сводились к рытью ям под отхожее место – Даниил делал ступени в стене.

Просто и незатейливо.

Как человек, мыслящий инженерными категориями, Казарин рассчитал, что незаметней всего ступени будут именно на той стороне стены, с которой смотрят вниз. Он прикинул, как удобней подниматься, на каком расстоянии ставить ноги-руки, какой глубины и уклона вглубь должны быть ступени, и принялся за работу.

Вот так.

Работы предстояло много, довольно хлопотной и трудоемкой, но это не пугало Казарина. День сменялся днем, распорядок не менялся. Сутки, проведенные в яме, Даниил отмечал маленькими камушками, складывая их у стены, куда каждое утро добавлял еще один. А еще Казарин не забывал изображать больного и ослабевающего, морально раздавленного, валяющегося все время на полу русского перед своим «официантом», приносившим ему еду.

Однажды, недели через две его заточения, Даниил услышал несколько громких голосов, приближающихся к яме. Решетка отъехала в сторону, и вниз начала опускаться лестница.

– Русский! Поднымайся! – приказали ему сверху и предупредили: – Стрэляю сразу, нэ глупи!

И он увидел дуло автомата, направленное на него.

Казарина грубо выволокли с последних ступенек, он сразу же вошел в образ теряющего силы, грязного и болезненного заключенного – еле переставлял ноги, щурился на солнце одним здоровым глазом, запинался и падал постоянно, за что получал тычки, пока его просто не подхватили под мышки и не поволокли по земле.

Его притащили в большой дом, где усадили на скамейку у стены в практически пустой комнате, сунули в руки газету, почему-то «Коммерсант», юмор, что ли, такой незатейливый у чеченских братьев. Сфотографировали и заставили сказать в камеру, что он молит о помощи и просит исполнить все требования похитителей.

Казарин сказал, ему было по фиг. Он точно знал, что потом разберется с любыми последствиями, какими бы катастрофическими они ни оказались для его бизнеса.

Если выживет, конечно. А он собирался выжить!

Газету у него забрали. Но сразу не увели обратно, а привели какого-то мужика, который стал внимательно осматривать и ощупывать закрытый глаз Казарина и опухоль вокруг него. Мужик вышел из комнаты, но очень скоро вернулся, поставил Даниилу на колени поднос с инструментом и пузырьками, протер ватой, пропитанной спиртом, область вокруг больного глаза, взял скальпель, плеснул на него спирта из бутылки и быстрым, ловким движением сделал надрез ниже века.

Казарин по привычке не произнес ни слова, сцепив зубы, но спохватившись, решил покричать в рамках образа сдавшегося, опустившегося человека. Образ дополнился, но за крик он получил в челюсть от стоявшего рядом с лекарем бойца.

– Давай, я его сначала вылечу, – строго отчитал того за удар лечивший мужик, – а то подохнет раньше времени!

Он обработал разрез антисептиком и залепил широким лейкопластырем. Обратно Даниила снова волокли, ухватив с двух сторон под мышки и, пользуясь этим, он осторожно, насколько мог, осматривал окрестности. Шутку со скидыванием с лестницы повторили.

Без фантазии ребята. Факт.

Но главное, Даниил понял: он не представляет для похитителей ничего значимого, они его вообще за человека не считают. Даже бить не стали, настолько он для них перестал быть одушевлен. Так кусок мяса – отработает свое положенное, и его спокойно пристрелят.

А вот это большая ошибка, ребята!

Любого противника, даже поверженного, следует по умолчанию считать равным себе, иначе рискуешь потерять здоровье вместе с головой.

Но это их безразличие давало Казарину дополнительные бонусы в его борьбе за жизнь.

Больше его не тревожили ни разу. Кучка из камешков, отмечающих сутки, проведенные в яме, все росла, день сменялся следующим, полным занятий и дел. У Казарина за это время заметно подкачалась и налилась мускулатура, тело слушалось безупречно, обретя былую гибкость и подвижность, а глаз практически выздоровел.

Как-то раз ночью он вдруг понял, что видит свою вытянутую руку. Наверное, полнолуние, подумал Даниил, вот и светло. Но сразу же вспомнил, что даже солнце, находясь в зените, не проникает прямыми лучами сюда, на глубину, что уж говорить о луне. Но сомнения остались. На следующую ночь небо заволокло тучами, но Даниил по-прежнему видел свою вытянутую руку. Он начал прислушиваться и присматриваться к своим чувствам и ощущениям и с удивлением обнаружил, что обострились все его органы чувств.

Он стал видеть в темноте, и довольно хорошо видеть. Он умудрялся слышать шаги наверху, когда кто-то подходил к яме, и различать, кто идет и сколько человек, обострились обоняние и ощущение перемены погоды.

Удивительно! Какие загадочные резервы скрыты в наших организмах.

Ночное зрение дало Даниилу возможность работать и в темноте. А делать это становилось все сложнее – находясь на высоте, приходилось рыть одной рукой, удерживая равновесие, потом медленно спускаться, маскируя вырытые ямки камнями и землей, чтобы не бросались в глаза. Но дело двигалось, и Даниил понимал, что через пару дней уже достигнет края колодца.

Ночи. Ночи для Казарина наполнились болезненным, мучительным душевным очищением и осмыслением.

Он вспоминал наставления Клео и понимал, что давно не боится смерти, как она и учила. Но только здесь, сидя в яме, анализируя свою жизнь заново, Казарин осознал, чего надо бы бояться больше, чем смерти – пустоты! Пустоты и никчемности проживания, бессмысленных дней, которые он искусственно заполнял шумными тусовками, сменяющимися бесконечно женщинами, романами, пьянками до утра, хорошо хоть к коксу не пристрастился, стараясь сохранить светлой голову для работы.

И понял, честно себе признавшись, что давно исчез куда-то азарт от первых больших денег и побед, от новых проектов и что все, чем он занимается, – это не его! Все это пустое – ни о чем! Давно не греет, не приносит радости и душевного удовлетворения, творческого поиска и подъема. Все не то! Не то!

Где он потерялся на пути к благополучию? На каком этапе исчез тот задиристый, ни черта не боящийся юноша, у которого от полноты и радости жизни аж визжало все внутри, который спал по три часа, жалея на сон время и успевая везде.

А еще ночами к Даниилу приходила Надежда.

Она садилась рядом с ним на пол, вытягивала ноги, поворачивала к нему лицо, смотрела своими необыкновенными глазами, светящимися в темноте, и говорила:

– Это не страшно, что ты не понимаешь, главное, что ты хочешь понять.

– Я понимаю, что это все бред какой-то и тебя тут на самом деле нет, но, Надюшка, я хотел попросить прощения: прости, что обидел тебя, – осторожно просил Даниил, пугаясь, что с его головой не все в порядке.

А она смеялась тихим звонким смехом, проводила нежно пальчиками по его щеке и растворялась в темноте. И он ждал ее нетерпеливо, подгоняя наступление ночи, и звал частенько, разговаривал с ней, и одновременно боялся своего возможного безумия, и отдавал себе отчет, заглядывая в ее глаза, что очень близок к умопомешательству.

На тридцать второй день своего заточения Даниил закончил делать ступени, доведя их до самого верха. Он приготовился к побегу, лежал в центре ямы и смотрел через решетку на звезды в небе, ожидая наступления глубокой ночи, когда заснет и утихомирится весь аул.

И вдруг увидел рядом с собой Надю, она наклонилась к нему сбоку и тихо произнесла:

– Не сразу и не сегодня. Надо осмотреться.

И исчезла, как только он повернул к ней голову, чтобы лучше рассмотреть.

Как это осмотреться?! Где? Зачем? Дрожало недоумением и нетерпением все в нем. Бежать! Немедленно! Разве не для этого проделана такая работа?! Бежать!

Но Даниил уже понимал, что не побежит в эту ночь и что привидившийся образ лишь озвучил его подсознательные мысли и опасения. Бежать вот так на дурака, не проведя хоть какой-то разведки, не осмотрев местность, не попытавшись запастись хоть теми же абрикосами в дорогу или чем-то более существенным, если повезет. Даже просто сориентироваться на местности не мешало бы!

Нет, вы можете себе представить – иметь возможность бежать, все для этого сделать и остановиться, когда сердце, разум и тело стремятся вперед, кровь закипает – вырваться из плена, освободиться! И вернуться в яму?! Самому?! Добровольно?!

А если завтра не получится?! Если события с выкупом развиваются быстрей, чем он слышал в разговорах захватчиков?!

Твою ж... Наденька... чтобы тебе хорошо жилось, где бы ты ни находилась!

Ночь звенела тишиной, и Казарин, поднявшись наверх, предпринял попытку отодвинуть решетку – то еще занятие! Хоть она и не была никак закреплена, а просто лежала сверху, но весила прилично, и сдвигать ее одной рукой, не имея опоры на тело, зацепившееся крабиком на выдолбленных в стене ступеньках, оказалось офигенно тяжело. Но со второй попытки ему удалось сдвинуть эту суку железную ровно настолько, чтобы проскользнуть в образовавшуюся щель.

Он выбрался наружу, присел на корточки и начал старательно прислушиваться и медленно осматриваться вокруг. Большую часть села было видно с точки, где он сидел, как на ладони – оно словно раскинулось перед ним, спускаясь уступами по горе. Везде темно, и только в одном доме горел свет. Даниил прикинул и понял, что это, видимо, тот дом, куда пленника приводили для съемки.

Ну что ж, объект для разведки появился. Туда и двинемся в первую очередь.

Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, с наслаждением задерживая в легких и смакуя почти сладкий после затхлости ямы воздух свободы! Продышался несколько минут и осторожно двинулся на ориентир, светящийся в темноте.

Дисциплина с охраной у чеченских хлопцев не просто хромала, а была откровенно хреновой – Даниил совершенно свободно добрался до дома под самые его распахнутые окна и около часа слушал разговоры бойцов, забивших на запреты Корана и с удовольствием принимавших водку под закуску. Узнал нечто интересное для себя, и немало, – судя по тому, что обсуждали чеченцы, операция по его вопросу должна завершиться через несколько дней передачей денег и смертью Казарина. Не так прямолинейно, разумеется, они это обсуждали – ребята в основном беспокоились о том, сколько им обломится с этого дела, делились планами будущих трат, упоминали какие-то имена, полевых «батяней» скорее всего.

Наверное, они много об этом говорили, устали сидеть возле ямы и ждать завершения дела, вот и попивают ночами, пока Аллах и командиры не видят, и болтают всякое. Их всего трое. Ну, это понятно, не отряд же держать возле полудохлого русского в яме.

Ладно, еще послушаем, поузнаем, поразведуем.

В яму Даниил вернулся перед самым рассветом, да не с пустыми руками – привязал добычу к веревке, которую прихватил у овечьего загона, долго возился с решеткой, маскировал ступеньки, спускаясь, и, когда достиг дна, почувствовал себя совершенно обессиленным.

Особенно морально – спуститься назад это как душу вывернуть наизнанку оголенными нервами наружу! Он чувствовал, как глаза горят слезами.

И раскинулся на полу, ощущая, как все внутри дрожит от напряжения, и желая только лежать, лежать и больше ничего! Но! Даниил понимал, что прежде чем отдыхать, надо разобраться с результатами разведки, если он хочет все-таки свалить отсюда.

Казарину удалось обследовать все село, благо оно оказалось небольшим, он увидел цель и направление, куда следовало двигаться, – серебристо изгибающуюся змеей под лунным светом асфальтированную дорогу. И примерно понятно, куда следует идти по ней – от гор к низине. Подружился с тремя свободно гуляющими по селу собаками – с животными с детства, как практически у всякого циркового ребенка, у Даниила было полное взаимопонимание и любовь. А это важно, чтобы не забрехали на чужого человека. Эти теперь не забрешут – признали.

Он добыл и интересную информацию от доблестных моджахедов. Надо бы побольше, но придется довольствоваться тем, что есть. Прихватил в одном дворе позабытую на летней кухне засохшую лепешку, там же разжился парой луковиц и морковкой из большой плетеной корзины, стоявшей у стола. Видимо, хозяйка не сильно радивая в этом доме: и ворота не закрыла, и лепешку оставила. В овине возле другого дома нашел веревку и в углу засыпанный сеном кусок дерюги – все пригодится. Стильные туфли, например, грозят развалиться в любой момент.

Завтра, – решил Даниил.

Завтра – точно, и уходить надо раньше, не дожидаясь глубокой ночи, как сегодня. В ауле спать ложатся рано, а дом с охранниками спокойно можно обойти стороной, зато у него будет больше времени, чтобы уйти как можно дальше, пока не обнаружат его привет ручкой.

Вот и наступила эта ночь. Тридцать третьи сутки.

Он снова лежал на спине, смотрел через решетку на звезды в черном небе, старался дышать правильно, сосредотачиваясь и успокаиваясь. Позвал мысленно Надюху и Клео, но никто на сей раз не пришел ему в видениях.

Остались только он и его дерзновенность. Вдвоем.

Как порядочный гость, уходя, Казарин закрыл за собой двери – задвинул решетку на место, после того как выбрался наружу. Посидел, прислушиваясь к ночным звукам, поправил веревочные лямки на плечах, проверяя их удобство. Накануне он соорудил из веревки и остатков пиджака нечто вроде рюкзачка, куда сложил добытое в разведрейде, а оторванные рукава послужили защитой на плечах, чтобы не врезались и не терли веревочные лямки.

Все. Вперед!

Даниил осторожно пробирался по улочке между домами на окраину села туда, где начиналась горная земляная дорога в две колеи, ведущая к асфальтированной трассе. И вдруг на какое-то мгновение перед глазами возникло лицо Надежды, которая, сверкнув настороженными глазами, выкрикнула:

– Стой!

Даниил замер. И перестал дышать, стараясь понять, что происходит, почему он остановился и откуда исходит опасность. И вдруг из непроглядной темноты большого куста у забора одного из домов, возле которого застал его этот нереальный окрик, совершенно бесшумно отделилась огромная тень какого-то животного и двинулась к Казарину...

У Даниила от неожиданного страха, близкого к мистическому ужасу, адреналин ударил кровью в лицо, непроизвольно напряглось все тело, и сжались кулаки, готовясь к поединку без всякой команды от мозга.

– Ганди, нет! – услышал Казарин резкий, но тихий приказ.

И от того же забора отделилась и шагнула вперед вторая тень. Человеческая. Она приблизилась к Казарину – прокапали почти осязаемо секунды в вечность, в прошлое, а потом человек спросил тихо:

– Ты русский из ямы?

– Да, – подумав, ответил Казарин, прикидывая, что можно предпринять.

– Иди за мной, – сказал человек на очень хорошем русском языке.

Развернулся и пошел вперед, легко ориентируясь в темноте, хоть и не беспроглядно черной – луна светила половинкой на небе. Даниил постоял, прикидывая свои шансы, и все же двинулся за мужчиной, резонно заметив про себя, что раз тот не закричал сразу и хватать не стал, может, есть еще возможность уйти.

Человек прошел через двор, поднялся по ступенькам и вошел в дом в сопровождении волкодава размером с телка.

Даниил постоял, сомневаясь, но все же поднялся следом, раз уж позвали, и вошел в дом. Хозяина он застал за странным занятием – тот занавешивал окна комнаты кусками плотной ткани, управившись, он зажег свет. Только теперь Даниил смог рассмотреть человека.

Старик. С гордо поднятой головой, прямой спиной, весь излучавший спокойное достоинство и мудрость.

– Садись, – указал он рукой на стул у стола.

Казарин сел, спорить не стал. И осмотрелся по сторонам – отметил волкодава, разлегшегося лениво на пороге комнаты, грамотно перекрывая гостю этот путь к отступлению, и скудную обстановку. Вот и все, что успел.

– Ты правильно сделал, что замер, иначе Ганди тебя бы порвал, не издав ни звука, – ровным тоном произнес хозяин и сел за стол напротив Даниила.

– Я вас не видел и не знал, что надо остановиться, – признался Казарин.

– Почему же остановился? – без особого удивления поинтересовался старик.

– Почувствовал, – пожал плечами Даниил.

– Это ты вчера по селу ходил ночью?

– Я, – спокойно признался Казарин, чего уж теперь юлить?

– Мы с Ганди подумали, может, зверь какой забрел, вот и решили сегодня проверить, – объяснил старик и, помолчав, рассматривая пристально ночного беглеца, добавил: – Оказалось, вот какой зверь, – снова помолчал и спросил. – Как из ямы выбрался?

– Вырыл в стене ступени и вылез, – глядя ему в глаза, объяснил Даниил.

– Такой ловкий? – удивился старик.

– Жить захочешь, и не такое придумаешь, – снова пожал плечами беглец.

Старик поднялся с места и вышел из комнаты, бросив какую-то невразумительную команду волкодаву. У Казарина ухнуло вниз сердце, подскочило обратно и принялось стучать набатом, а тело все собралось, сконцентрировалось, как перед броском или дракой.

Неужели старик его сдаст? Он тут сидит дураком, ждет не пойми чего, а старый акын сейчас дошкандыбает до горячих чеченских парней, и Казарину полный амбец настанет.

Но старик вернулся в комнату и поставил перед Даниилом глиняную миску с густой похлебкой, положил рядом ложку и половинку лепешки.

– Ешь, – приказал он и снова сел напротив.

Казарин не отказался, взял ложку и стал неторопливо есть, посматривая настороженно на старика. Похлебка оказалась очень вкусной и сытной. Внутри сделалось горячо и благосто, и так забыто мирно, что захотелось закрыть от удовольствия глаза и насладиться этим фантастическим вкусом и минутами спокойствия.

– Как тебя зовут? – спросил старик.

– Даниил, – представился Казарин, продолжая есть.

– Я Мурат Арсланович. Ты можешь называть дядя Мурат.

– Дядя Мурат, – спросил прямо Даниил, – ты меня сдашь бойцам?

– Нет, – ровным тоном заверил старик, – я пригласил тебя в дом и, соблюдая нохчалла, наши традиции, обязан о тебе позаботиться и предоставить свою защиту.

– Ты меня отпустишь? – уточнил для полной ясности Казарин.

– Отпущу, – подтвердил старик. – И помогу. Ешь.

Он снова поднялся со своего места и вышел из комнаты. Даниил быстро доел похлебку, вытер тарелку кусочком лепешки и отправил его в рот, закрыл глаза, откинулся на спинку стула и попытался расслабиться, с удовольствием дожевывая. Он знал четко – если такой старик дал слово, то можно быть абсолютно уверенным, что он его не нарушит. Мурат Арсланович вернулся с кучей каких-то вещей и парой ботинок в руках, положил вещи на стул, поставил ботинки и спросил:

– Что у тебя в сумке за плечами?

– Кусок дерюги, две луковицы, морковка, абрикосы и сухая лепешка, – перечислил Даниил.

Старик снова сел напротив него, положил перед собой на стол натруженные, потемневшие ладони и стал объяснять:

– На дорогу тебе выходить нельзя, там искать начнут в первую очередь, и спрятаться на обочине не получится. Я выведу тебя из аула и покажу тропу, по которой пойдешь, она тянется вдоль ручья. Вот. – Он взял со стула и протянул Казарину кусок обычного хозяйственного мыла. – Сначала ты разденешься, войдешь в ручей и как следует вымоешься и одежду свою выстираешь. Иначе тебя собаки сразу найдут. Пройдешь голый по ручью до места, где он делает большую петлю. Там выберешься и переоденешься в чистое. Свое все соберешь и с собой возьмешь. Проследи внимательно, чтобы ничего не осталось, даже косточки от абрикоса. Отойдешь от ручья к большому камню, нависающему над низиной. От него иди параллельно дороге, она будет видна слева, но к ней не приближайся. Через пять километров увидишь на дороге пост милиции и военных. Не подходи к ним и смотри, чтобы они тебя не обнаружили. Эти с Мустафой дружат, дела для него любые делают. Они-то тебя искать в первую очередь и начнут с собаками и на машинах. Лес станут прочесывать. Поднимешься выше в горы и обойдешь их пост до развалин старой церкви. А от нее все время прямо, и снова дорога слева от тебя будет, только не подходи к ней близко. Идти до города долго придется. Для отдыха и сна ищи место поукромней в лесу. Под кустами, там, где листвы побольше, и зарывайся в нее с головой. На въезде в город стоит пост – милиция из местных и рядом русские военные. Ты сразу к военным иди, командир у них достойный человек, он поможет. Все запомнил?

– Да, – кивнул Даниил.

– Давай тогда посмотрим, подойдет ли тебе обувь. Твоя совсем развалилась.

– А чьи это вещи? – спросил Казарин, примеряя простые, но очень удобные ботинки из мягкой кожи, ему чуть большие по размеру.

– Моего сына, – строго ответил старик и объяснил: – Он погиб в Грозном. В девяносто пятом году, – затем посмотрел на гостя и разъяснил до конца: – Он воевал против русских. За свободную Чечню.

– Тогда... – осторожно спросил Казарин, – почему вы мне помогаете?

– Это была не наша война, – вздохнул старик, – молодые этого не понимали. А остановить их мы не смогли. Все хотят для своего дома и народа свободы, только каждый видит и понимает ее по-своему. Как и не наша война та, что ведут сейчас полевые командиры. Как те, что захватили тебя. Они не из нашего аула и даже не из нашей страны. Но Мустафа давно с ними вместе и привел их в наш дом, нарушив законы гор и не спросив стариков, – и совсем будничным тоном спросил: – Ну как обувь?

– Немного большеваты, но это ерунда, – и поблагодарил от души: – Спасибо большое.

– Носок толстый дам, наденешь. Ночью холодно и нога болтаться не будет. Давай, соберем тебя и пора идти.

Они прощались у ручья. Старик проводил Даниила дальше, чем собирался первоначально. Он по-отечески положил руку Казарину на плечо, посмотрел ему в лицо, повторил наставления и напутствовал:

– Дойди, Даниил, и пусть Аллах помогает тебе в пути и убережет, ты достойный человек.

– Вряд ли, – вздохнул, покрутив головой, Казарин, – много глупостей сделал, многих людей обидел. Кого и сильно обидел. Жил только ради себя и своего удовольствия, мало во что верил.

– Это всегда можно исправить, пока живой. А вот найти в себе мужество и силу духа достойно биться за свою жизнь дано не каждому, – заверил его старик и убрал руку с его плеча, словно отпуская. – Ну, иди.

– Мурат Арсланович, – уже разворачиваясь, вдруг вспомнил Даниил, – откуда вы так хорошо знаете русский язык?

– Я родился и вырос в этом ауле, а учился в России, вернулся и преподавал русский язык и литературу и другие предметы в местной школе.

– Ничего вам не будет за то, что помогли мне? – обеспокоился Казарин.

– Мустафа знает, что никто из местных не стал бы помогать русскому, чтобы не навлечь на своих родных и на аул неприятности, он поймет, как ты сбежал, спустится в яму и поймет, – разъяснил старик.

– Спасибо вам огромное, – поблагодарил еще раз Казарин и твердо пообещал: – Еще увидимся.

Он ушел не оглядываясь и все думал, что случилось какое-то странное чудо – вот как бы он уходил, не встреть этого дядю Мурата? Дураком бы попер по дороге, а увидев пост – настоящий пост милиции и военных, – рванул бы от радости к ним на плохих дядек жаловаться! Наши же? Наши! Спасители? А то! И где бы он сейчас был?

В яме. Догнивал. Теперь уж окончательно.

Сколько же чудес и удачных совпадений способствовали его побегу?

Казарин запретил себе думать об этом. Сейчас главное – бежать, идти, пробираться к городу! Все!

И Даниил старался уйти, как можно дальше, без остановок и привалов, насколько хватит сил. Он искупался в ледяной воде ручья, выстирал старую одежду, сложил ее в пакет, который дал ему дядя Мурат, спрятал в заплечный мешок, что вместо его импровизированного рюкзака выдал ему старик, и долго шел по ручью вниз, пока не замерз до такой степени, что перестал чувствовать стопы ног. Выбрался на берег, оделся в чистую простую рубашку с рукавом и брюки, натянул на заледеневшие ноги теплые носки, ботинки и побежал, чтобы согреться.

Долго бежал. Разгорячился, перешел на быстрый шаг. За ночь Казарин преодолел приличное расстояние, не уставая поражаться тому, как хорошо стал видеть в темноте, миновал пост на дороге, добрался до развалин церкви, представлявших собой большие истертые временем валуны фундамента, и углубился в лес. В один момент он вдруг понял, что не может больше идти – ноги перестали слушаться, и все. Даниил опустился на землю у какого-то дерева, привалился к нему спиной, вытянул гудевшие ноги, решив передохнуть, а потом искать место поукромней. Он достал из мешка кусок свежей лепешки, абрикосы и сыр, которыми снабдил его гостеприимный хозяин, стараясь не спешить и не заглатывать кусками от подсасывающего в животе голода, поел. Закрыл глаза, откинул голову на ствол дерева и разрешил себе немного расслабиться.

Она наклонилась к нему, заглянула сочувственно в глаза и вдруг нахмурилась, отвернулась, посмотрела куда-то в сторону, снова посмотрела на него своими янтарными глазами и строго приказала:

– Проснись! – И повторила еще требовательней и громче. – Проснись!!!

– А-а-м-м-м! – очнулся Казарин.

Он заснул! Он заснул в одну секунду, не понимая и не осознавая этого – отключился, и расслабленное тело упало на бок. Сколько он проспал? Сколько времени?

И тут Казарин различил вдалеке голоса!

В горах звуки разносятся очень четко и на большие расстояния, и определить, где сейчас люди, он бы не смог. Но то, что это по его душу, а не по грибы кто-то наладился, было понятно как ясный день.

И вдруг Казарин услышал два голоса совсем, казалось бы, рядом!

Даниил вскочил, быстро оглядел место, где лежал, самым тщательным образом проверив, не осталось ли каких следов – расшебуршил руками примятую жухлую траву и листья, сделал пару шагов назад, посмотрел с пристрастием – нет, ничего не указывает на то, что кто-то тут сидел.

Ходу! Ходу!

Осторожно, но быстро двигаясь между деревьев, помня наставления старика, он внимательно смотрел по сторонам и только поэтому смог заметить что-то вроде небольшой воронки, засыпанной прелыми листьями, образовавшейся между каменным валуном, двумя деревцами и низким разросшимся кустом. Раздумывать особо было некогда – голоса приближались – видимо, лес прочесывали цепью по два человека, хорошо хоть без собак. Даниил нырнул в углубление и принялся закапываться с головой листьями. Оставил лишь небольшую щелку у глаз, чтобы следить за обстановкой.

Они появились именно у того дерева, возле которого Казарин заснул – чеченец и русский мужик в милицейской форме. Оба с автоматами, шли грамотно – ступая осторожно на всю ступню сразу, осматриваясь острым взглядом вокруг, и говорили приглушенными голосами. Как он смог их услышать?!

Казарина пробило холодным потом, когда он понял, насколько близко они, оказывается, находились, пока он спал. И как он вообще успел спрятаться, закопаться в этом углублении – непонятно! Фантастика какая-то!

И тут ему сделалось еще фиговее, когда догнала мысль, что такие волчары, как эти двое, эту его лежку должны проверить в первую очередь – уж больно удобное место, прямо просится для того, чтобы спрятаться.

– Ты сам видел? – спросил русский, похоже, что не первый раз, судя по тому, как скривился чеченец.

– Я тебе говорю, да! – возмутился абрек новоявленный. – Сам в яму лазил: ступени в стене!

– Во мужик вас сделал! – хохотнул милиционер. – Поймаем, порасспрашиваю, как он до такого додумался.

– Ты поймай сначала, а то он и тебя сделает вместе со всей вашей бригадой, – зло посоветовал второй.

– А с чего бы, – довольно возразил мент. – Про наши дела здешние он не в курсе и про нас ни сном ни духом, а вас всех в лицо видел.

– Ты не болтай, – зло цикнул на него соратник. – Смотри лучше!

Но они его не заметили!

И эти двое прошли в метрах трех от него, переставшего дышать и даже думать громко!

Казарин пролежал в этой лежке несколько часов. Выбрался, когда уже солнце начало клониться к закату. Размялся, выпил воды из фляги дяди Мурата и двинулся вперед.

Шел он практически два дня. Поднялся повыше в горы, но так, чтобы не терять из виду дорогу как ориентир. Несколько раз замечал ищущих его людей, машины, гоняющие по дороге туда и обратно, – и ментовские газики, и гражданские джипы – движуха шуршала вовсю! Его искали, и искали всерьез. Но больше в такой смертельно опасной близости к преследователям Казарин не оказывался.

К городу вышел совершенно обессиленный, последний отрезок пути проделав без остановок – боялся сесть и снова вырубиться, как в прошлый раз. Долго лежал у дорожной насыпи и присматривался к контрольному пункту, соображал, откуда и как лучше выйти, чтобы оказаться сразу у поста военных, а не милиции, и даже смог рассмотреть командира, пару раз за это время выходившего из каптерки.

Мужик оказался грамотный. С простым русским именем – капитан Алексей Иванов.

– Я заложник! – сразу же поднял руки вверх Казарин, как только получил команду «стоять» от солдатика и увидел направленный на него автомат. – Сбежал из плена! Даниил Казарин из Москвы!

Капитан Иванов проверил его предполагаемую пока личность за пару минут – созвонившись со штабом в Грозном.

– Пусть остановят передачу денег, – подсказал ему Казарин, когда тот, слушая, что ему говорят по телефону, кивнул, мол, все в порядке: числишься в розыске.

Признать московского богатенького тусовочного хлыща в заматеревшем мужике с ранами на лице, заросшего бородой и одетого в простую помятую, грязную одежду, рискнул бы не каждый. Леша Иванов рискнул – признал сразу. Видимо, и не такого насмотрелся за время своей непростой службы в Чечне.

Тут же закрутилась особая операция. Опера из Грозного связались с Москвой и что-то там заварилось – передача денег, слежка, вели курьера, отслеживали звонки, черт знает что еще делали – обычная оперативная работа фээсбэшников.

Но Казарину было откровенно по фиг – намывшись, напарившись в настоящей бане, что соорудили для себя солдатики, переодевшись в чистое, что не пожалели для него вояки из обмундирования, налопавшись наваристого борща из походной кухни, он спал на казарменной койке, и в этот момент глубоко ему было наплевать на все деньги и злодеев.

Он спал. Первый раз за тридцать шесть суток Даниил спал беспробудным исцеляющим сном без сновидений.

А дальше провели операцию по поимке банды, в которую входил тот самый Мустафа из аула, не уважавший обычаи гор, накрыли и арестовали всех ментов и военных, что сотрудничали с ними, и те практически сразу начали давать показания, что помогло раскрыть и обезвредить в дальнейшем все бандформирование.

Даниила привезли в аул для опознания и проведения следственных мероприятий. И все опера и военные, что были с ним, без исключения, спускались в яму, чтобы собственными глазами убедиться в наличии ступенек, вырытых в стене, да еще разок его «на бис» попросили повторить этот трюк якобы для протокола.

С ними приехал фотограф, и, отведя его в сторонку, Казарин попросил мужика сделать лично для него несколько снимков Мурата Арслановича.

Они встретились как старые друзья после войны – обнялись и долго не отпускали друг друга. Даниил, заняв у мужиков денег, накупил всяких подарков семье дяди Мурата – спросил совета у знающих людей, какие вещи и угощения будут самыми актуальными для далекого горного аула. Они посидели у дяди Мурата в саду под старым абрикосовым деревом, пили чай, смотрели на горы и молчали.

Большая фотография, вставленная в рамку, на которой замер на фоне гор и лазоревого неба гордый человек с прямой спиной и поразительным мудрым и печальным взглядом, положив одну свою натруженную руку на плечо самой младшей своей внучки, висит теперь у Казарина дома на самом почетном месте.

В Москве, в аэропорту, его встречали Ритуля с Костей и... и родители с бабушкой и дедом Архаровыми. Он не ожидал! Честно, не ожидал почему-то родителей и старших Архаровых.

Ритуля кинулась Даниилу на грудь, он ее подхватил, прижал, оторвав от пола. Она плакала, что-то говорила громко, беспорядочно, а он смотрел поверх ее головы и видел, как мама, прижав ладони к губам, качает головой и плачет беззвучно и крупные слезы текут по ее пальцам, а она, не замечая их, все смотрит и смотрит на сына с такой мукой в глазах, с таким страданием...

Он поставил на пол Риту, поцеловал в щеку. Затем пошел к родителям, остановился на пару секунд в нерешительности перед мамой, а потом обнял, крепко прижал к себе, поцеловал в макушку и попытался успокоить:

– Ну все, мам, все. Я живой, в порядке.

– Данечка! – заливалась она слезами.

Отец подошел поддержать жену, Даниил, не выпуская маму, протянул к нему руку – тот шагнул еще ближе под эту сыновью длань, обнял Даниила и жену вместе, похлопал сына по спине и прижал еще сильней. Они так и стояли втроем обнявшись – мама плакала, и отец не удержал мужских слез.

Два дня вся архаровская родня прожила у него в квартире, забросив цирк и все свои обязанности. Родители вместе с Даниилом ходили в следственный комитет, общались с фээсбэшниками и оперативниками, не пропуская ни одной подробности происшествия, и разговаривали, разговаривали с сыном, словно хотели наверстать упущенные годы.

Казарин замолчал, смотрел в бокал, который держал в руке и из которого так и не сделал больше ни одного глотка.

– Я была на шестом месяце, – тихо начала говорить Надя.

Даниил поднял голову, вернулся из своих воспоминаний и посмотрел на нее. Она кашлянула, прочищая горло, пересохшее от непролитых, удержанных волевым усилием слез и сильнейшего потрясения, которое пережила, слушая рассказ.

– Однажды Глашка вдруг начала сильно крутиться у меня в животе, беспокоиться, – продолжила Надя.

...Она прижимала ладони к животу и все успокаивала ребеночка:

– Ну ты чего? Ну все же хорошо. Что с тобой? – спрашивала Надюшка.

И так обеспокоилась, что пожаловалась Риве. А та посмотрела, как ходит ходуном ее живот, и повезла девочку в поликлинику в город. Врач ничего подозрительного не нашла, предположила, что мамаша могла что-нибудь съесть, что не понравилось плоду. В общем, фигню всякую наговорила. Так и уехали обратно. Глашуня все капризничала и крутилась-вертелась беспокойно.

А днем в новостях передали срочное горячее сообщение, что в сочинском аэропорту похищен и увезен в неизвестном направлении бизнесмен Даниил Казарин. И показали съемку с камер наблюдения, на которой Казарин отбивается от четырех кавказцев и как его бьют сзади по голове, он падает на пол, больше не двигается, и его подхватывают под руки и утаскивают через двери. Картинку показали с разных камер под разными ракурсами.

И никто! Ни одна собака, ни один человек не вступился! Не остановили бандитов – никто! В охраняемом здании аэропорта, на глазах тысяч свидетелей, днем под прицелами видеокамер и целой кучи охранников и милиции избивают и похищают человека! Вот так запросто!

Глашка билась в животе еще двое суток, а Надюха все ходила, ходила, гладила живот и успокаивала ее:

– Да ты что?! С ним все будет хорошо! Ты знаешь, какой он у тебя? Он умный, сильный и очень храбрый! Чего ты испугалась? Он справится, вот увидишь! Еще и всех победит!

Так ходила и уговаривала.

На следующую ночь он ей приснился – в какой-то темноте лежал, скрючившись, и Надя наклонилась к нему и сказала, чтобы он встал – нельзя же так спать, неудобно.

Мучительный какой-то был сон, неприятный.

Новости о похищении Казарина прошествовали по всем каналам, прошуршали еще несколько дней и сменились другими, более свежими и горячими. Потом как-то прорвалось сообщение, что за господина Казарина потребовали выкуп, и по одной из версий следствия он скорее всего находится в Чечне. И надолго замолчали о нем. Надюха искала любые сообщения в газетах, журналах, в Интернете, на альтернативных телевизионных каналах – но ничего.

Он стал ей сниться практически каждую ночь, и они о чем-то разговаривали во сне, но она не помнила о чем. Он всегда находился в темноте, и рассмотреть его было сложно, приходилось придвигаться совсем близко. Несколько раз она отчего-то сильно пугалась за него и просыпалась от испуга.

А потом по всем каналам сообщили, что Казарина освободили из плена, он вернулся в Москву и ведется следствие.

Надя замолчала. Даниил долго смотрел на нее, что-то думал и вдруг спросил:

– Ты тогда, – замолчал, словно решался спросить, – когда уходила и отповедь мне читала, сказала, что тебе меня жаль и ты поставишь свечку в церкви за мое здравие. Ну как, поставила?

– Да, – кивнула она. – Один раз, через несколько дней после той субботы. А когда тебя похитили, каждый день ходила и ставила. У нас здесь церковь замечательная, старинная, и батюшка – светлый человек.

– Ты понимаешь, что ты мне жизнь спасла? – тихо спросил Казарин.

– Ничего подобного, – отрезала решительно Надежда. – Ты сам себя спас! Только ты сам. А что там тебе виделось, так в таких обстоятельствах и архангелы разговаривать начинают, и кто угодно спустится с небес. Человеческий разум способен на странные выкрутасы.

– Способен. Это точно, – подтвердил Даниил и усмехнулся. – Но мне спасла жизнь ты, это тоже точно.

– Нет, – со всей серьезностью отрицала Надя. – Твоя сила воли, твой характер, твой разум и способности спасли тебя. И этот старик дядя Мурат помог. Все сделал ты сам.

– Слушай, – не проникся он ее пламенной речью, – есть у вас тут местечко такое, где прилечь можно покомфортней?

– Здесь есть одно клевое место на втором этаже, мы его с Глашкой очень любим: под скатом крыши, там окно, через которое можно на звезды смотреть.

– Пошли, – поднялся Казарин, поставил на стол бокал с коньяком и протянул Надежде руку.

В чилауте русского «разлива» – для расслабления после бани, на матрасе они накидали подушек, устроились поудобней, так чтобы полулежать и видеть друг друга, и Надюха задала так мучивший ее вопрос:

– Но кто это сделал, Даниил? Кто и зачем?

– Всегда, Надь, большинство преступлений совершаются ради денег. Большая часть всяких войн, криминала, происшествий в мире и с человеком именно из-за них.

– Но кто?

Мишка Дружинин.

Зависть и жадность. Так банально пошло и просто до слез!

Он давно хотел, просил, намекал вроде как в шутку, а иногда и настаивал – больше денег, больше власти, больше возможностей, но Казарин его придерживал. В партнеры не брал – а на фига? Капитала такого, чтобы брать в партнеры, Мишка не нажил, тратя большинство заработанного на поддержание имиджа ну очень богатого, крутого мужика, была у него такая фишка – рисоваться перед миром и самим собой, чтобы машина дороже, чем у Казарина, квартира богаче, шмотки самые-самые, курорты и девочки – в том же русле, даже спорт он выбирал только элитный и модный.

Отец ему помогать финансово отказался, аргументируя это тем, что Миша и сам большой мальчик: «Ты же зарабатываешь, так вкладывайся, а я чем смогу, поддержу: делами, связями, проектами – а уж денежки делай сам!»

А Мишке хотелось не делать, а уже иметь, и желательно вчера.

Особых дарований и талантов Казарин в нем не видел. Более того, бизнесменом Мишка был так себе, хреновеньким – ни чутья отцовского, ни хватки, чуть не завалил пару серьезных сделок. Но помощник на подхвате все равно нужен, а Дружинину Даниил доверял, не на все сто процентов, это понятно, но все же доверял.

Меж тем Мишку годами разъедали изнутри зависть и чувство глубочайшей жизненной несправедливости в извечном человеческом вопросе – почему ему все, а мне не очень?

Да вашу ж дивизию, народ! Что вы все об одном и том же! Скольких людей погубила эта херня!

Ему – все, а тебе фиг, потому что ты, сука, завидуешь, ненавидишь, исходишь ядом, вместо того чтобы делать что-то для себя, свое! Вместо того чтобы строить свою жизнь, зарабатывать свои деньги, создавать свое дело, семью, тебе нужны именно его деньги, бизнес, семья, фарт!

Задумка у Дружинина вызрела такая – похищение с целью выкупа. Красивое похищение, громкое! А как только похитители потребуют выкуп, он разовьет кипучую деятельность, начнет собирать деньги, сотрудничать с органами на всю «честную» катушку, поддерживать родных и близких Дани.

А сам тем временем переведет деньги со счетов фирмы на свои в неком офшоре на каком-нибудь красивом острове в океане и перенаправит все поступающие от работающих проектов прибыли туда же. В последний момент, в день передачи денег выяснится, что Даниила уже нет в живых, и собранные деньги от проданных казаринских активов, кстати, с разрешения его родни ради спасения любимого человека, вернутся на счета фирмы. А с этих счетов куда? Правильно, – на новые офшорные счета Дружинина.

Даже не элегантно. Топорно, но сработало бы, как лом, против которого нет приема. Если бы... А вот на этой фигне, на таких вот «если бы» многие крысы Мишкиного типажа сломали свои наточенные зубки – на совокупности непросчитанных мелких деталей и вариантов. Хотя могло и сработать.

Найти выход на чеченских боевиков оказалось проще, чем Дружинин предполагал, но они сразу запросили половину всех доходов от операции и торговаться не собирались. Мишка крякнул от жадности, но отступать и давать «заднюю» испугался – хотя бы потому, что уже изложил им весь план. Дурачок. Мишка не понимал простой вещи – что с того момента, как обратился к боевикам, он стал гораздо большим заложником, чем Казарин, сидящий в яме.

Какие офшоры? Какая счастливая богатая жизнь? Окстись, мальчик!

Половину вперед, а дальше ты на крючке – все! Месяц-полтора и все твои деньги станут чеченскими, а тебя найдут в подворотне с перерезанным горлом в лучшем случае.

И какого хрена его вообще понесло выходить на чеченов? Нанял бы простых бандюков родного московского разлива, и дешевле, и безопасней. Да и договариваться с ними проще.

Как потом признался на следствии Мишка, ему казалось, что так масштабнее будет, шум ведь на всю страну поднимется, и сразу станет понятно всем, что дело очень серьезное, все-таки Чечня.

Лавры крутого полководца на мозг давили. А еще хотелось, чтобы Казарину было как можно больней, страшней и унизительней – отомстить хотелось, опустить.

Маму родную не пожалел! Подлил ей в чай сильнодействующий препарат, чтобы у Веры Семеновны случился сильнейший сердечный приступ, чтобы достовернее выглядел отказ лететь в тот день в Сочи. Крысеныш.

Но все и сразу пошло наперекосяк. Следственная группа, взявшая это дело, оказалась не милицейской, как предполагал Дружинин, а служба безопасности, потому как все дела по Чечне вела тогда ФСБ. А это «мальчики» жесткие и работают по определенной схеме – все счета казаринские и карточки заморозили через час после его похищения и никаких операций с ними провести уже не имелось возможности.

К тому же Костя Бальдин, великий бухгалтер и умнейший человек, усмотрел на нескольких счетах и документах, переданных ему Дружининым для проведения оплаты еще за пару дней до похищения, подписи Казарина, показавшиеся подозрительными, и поделился своими мыслями со следователями, не поставив в известность Мишку, которого сразу же заподозрил в причастности к исчезновению Даниила.

Ну а дальше все по обычной оперативной схеме – похитители назначили сумму выкупа: десять миллионов долларов, которую, разумеется, надо было собрать. Оперативники затребовали доказательство, что Казарин жив, получили это доказательство в виде фото– и видеосъемки с газетой, датированной нужным числом.

Родители и бабушки-дедушки готовы были подписать любые документы и отдать все, что угодно, чтобы спасти Даниила, но оперативники делать это запретили. Отслеживались средства связи Дружинина: телефоны, компьютеры, электронная почта, и за ним велись круглосуточная слежка и прослушка. Через два дня следователи уже знали, какая чеченская группировка занималась этим делом, вышли на исполнителей, которые тоже, в свою очередь, следили за Дружининым, Ритой и дедом с бабушкой Казариными в Москве.

Мишка даже не подозревал о родстве Даниила с известными Архаровыми, Казарин никогда не рассказывал об этом, впрочем, он никому о своем родстве не рассказывал. Но что удивительно, и бравые бандюки не узнали про Архаровых, что сильно облегчило работу чекистов. Следили за теми, кто вел переговоры в Чечне. Да, все ребята делали грамотно, профессионально, не пропуская ни одной детали, только...

Только они прекрасно понимали, что живым Казарина им не вытащить уже ни за какие деньги. Вот так.

Руководство операцией по освобождению Даниила Казарина провело беседу, собрав всех родственников и объяснив им реальность – Даниила никто не отпустит и не собирался делать этого с самого начала. Найти его в Чечне нереально. Готовьтесь к худшему.

Никто поверить не мог, что Казарин сбежал! Фээсбэшники в шоке! С помощью показаний Даниила накрыли пост ментовский и военных, а через них и всю банду.

Дружинина арестовали, судили, дали пять лет колонии строгого режима. Его отец, Андрей Львович, приходил к Казарину и просил за сына прощение. Плакал.

Даниил простил. И жалел про себя этого придурка. Так жизнь собственную испоганить на ровном месте!

Любимая тетка Ритуля на почве страшных переживаний сошлась с Костей Бальдиным, утешавшим и не отходившим от нее все эти страшные дни. И они через эти совместные переживания сроднились уже через три месяца после возвращения Даниила, поженились. И, не побоявшись сорока одного года Ритули, родили доченьку Елизавету. Девчонка классная.

С родителями Даниил много разговаривал и испытал настоящий шок, когда выяснилось, что все эти годы они считали себя виноватыми в том трагическом случае с падением сына и не знали, как себя вести и как загладить свою вину.

А когда его понесло вразнос и он, пьяный, обвинил их в кабинете у бабушки, родные и вовсе поняли, что потеряли сына и теперь он будет ненавидеть их всю жизнь. Решили, что лучше его не трогать, не надо им мальчику мешать жить, с головой погрузились в работу, справляясь с душевной болью единственным известным им образом.

Кто рассудит? Архаровы жили по каким-то иным законам и пониманиям, как правильно выстраивать отношения с детьми. Цирковые дети взрослеют очень рано, и спрос с них, как со взрослых, и ответственность для них наступает слишком рано, и относятся к ним как к взрослым людям. Вот старшие Архаровы и посчитали, что, раз сын решил, что они ему не нужны, – он взрослый человек и имеет право жить так, как решил.

Нет, ну не дураки, а? Ну так-то, между нами! Взрослые люди!

А поговорить с сыном, рассказать, как любите его, как переживаете за него, как гордитесь им, что вините себя! Нет?

Нет – переклинило что-то в мозгах, обвинили себя навсегда и решили держаться на расстоянии, чтобы мальчика не травмировать и своим присутствием не напоминать, что он потерял из-за травмы.

Все непросто.

Больше чем на десять лет Даниил словно вычеркнул их из своей жизни, отрекся от них, а вернуть былую близость и доверие очень сложно. Практически невозможно. Но они стараются.

Теперь дни рождения и праздники проводят вместе. Даниил часто ездит к ним в город, иногда по нескольку дней живет в доме Клео со стариками. И мама все эти годы посматривает на него виноватыми глазами, полными боли и надежды на сближение. Но Казарин пока так и держит некую дистанцию.

Боится, что ли?

И есть еще одна закавыка в нем и в его отношениях с родителями – он так и не вошел в их цирк ни разу за все эти годы. И ни в один другой цирк в мире.

Глашка стояла у окна и смотрела на светящиеся окна банного комплекса. Так ее и нашел Максим Кузьмич – задумчивую, притихшую, глядящую в окно.

– Ты чего, Глашуня? – мягко спросил он и погладил девочку по голове.

– У них, что, дед, роман? – спросила девочка, продолжая, словно завороженная смотреть на окна бани, подсвечивающие желтым уютным светом сквозь стволы деревьев на участке.

– У кого? – усмехнулся Максим Кузьмич.

– Ну зачем ты шутишь! – насупилась она и пояснила: – У мамы и Даниила Антоновича.

– Про роман ничего не знаю, – уверил, улыбаясь, дед.

– Но они же там вдвоем, – посмотрела на него Глаша и, сделав значительное выражение лица, развернула пояснение: – И давно уже, даже ужинать не пришли. И может, останутся там ночевать.

– А может, они просто парятся и отдыхают? – улыбался он.

– Так долго? – выказала большое сомнение Глаша, покрутила головой отрицательно и утвердила: – Нет, у них точно роман.

– А тебе хотелось бы, чтобы он у них был? – посмеивался ее серьезности дед.

– Ну конечно! – с нажимом утвердила внученька. – Он такой классный. Акробатом был и так много знает! И он так на нее смотрит!

– На нее многие мужчины так смотрят, – напомнил Максим Кузьмич.

– Не, не так! – опровергла Глаша. – Он с любовью смотрит, а не по-другому. И он же... – вдруг сбилась, замолчала, смутилась и снова отвернулась к окну.

– Что, Глашунечка? – подошел ближе, спросил и погладил ее по головке своей большой, теплой и надежной рукой Максим Кузьмич.

– Дед, как ты думаешь... – посмотрела на него с робкой надеждой Глаша, – ...он мой папа?

– Почему ты так решила? – улыбнулся ей мудро Максим Кузьмич.

– Потому что он говорит, у меня данные хорошие, а он был акробатом, ведь от кого-то у меня должны быть эти данные. И потом, они с мамой, оказывается, давно знакомы. Она же сама за обедом сказала, что они были знакомы еще до моего рождения. И потом, дед, – воинственно заявила Глашка, – я очень умная и, если ты забыл, уже большая. Не так сложно было и догадаться, сопоставив факты.

– А ты хотела бы, чтобы Даниил Антонович был твоим отцом? – осторожно поинтересовался он.

– Конечно! – сверкнула она глазами. – Он замечательный!

– С чего ты взяла? – остудил восторги дед. – С того, что он тебя похвалил и показал парочку упражнений?

– Нет. Не поэтому. Он классный, я просто точно знаю! – твердо заявила Глафира и добавила тише: – И мне кажется, что он все-таки мой папа. Иначе, что они там делают?

– Еще когда вовсю шло следствие, я попросил одного из следователей найти тебя, – рассказывал Даниил. – Уже через два дня он передал мне официальную справку, в которой говорилось, что Надежда Петрова с твоей датой рождения не учится ни в одном высшем учебном заведении Москвы и Подмосковья.

– Я в то время как раз ушла в академку, – пояснила Надежда.

– Да. И я подумал, может, ты институт бросила или уехала домой и перевелась в какой-нибудь местный институт. Снова обратился к этому следователю, но в тот момент им всем было не до моих просьб. Я нанял частного сыщика и поставил перед ним задачу. Через неделю он тебя нашел. Точнее, не тебя, а твое личное дело, которое ему, понятно, не дали, но он смог его посмотреть в присутствии секретаря и выяснил, что ты выписалась из города Благовещенска, а где прописана, теперь неизвестно. Он полетел в Благовещенск искать твоих родственников и знакомых. Нашел. И соседи ваши бывшие рассказали про вас с Максимом Кузьмичом, и бабушка твоя. Он и друзей вашей семьи нашел. Но оказалось, что никто из них понятия не имеет, куда вы переехали. Что ты учиться в Москву уехала, знали все, а вот куда Максим Кузьмич делся, нет. И выяснился интересный факт, что с бабушкой ты вообще никаких контактов не поддерживаешь, а друзьям вашим твой дед звонит всегда сам, но редко, а они даже его нового номера телефона не знают.

– Папа сказал тогда: еще рано, вот обустроимся, обживемся, тогда и пригласим в гости всех. А сейчас и принять-то по-человечески не сможем. Да и не определился он до конца в тот момент, еще присматривался к другим местам и думал, может, и совсем уйти из сельского хозяйства, – пояснила Надюша. – Почему-то он так решил.

– Понятно. Наверное, тяжко ему приходилось, не до гостей и праздных разговоров. Хотя, если честно, странное решение, – заметил Казарин.

– Может, – пожала плечами Надя. – Я об этом не задумывалась. Наверное, ему так было проще и удобней. Не знаю. Какая разница?

– Такая, что на этом и закончились мои поиски. Сыщик оставил вашим друзьям номера телефонов мои и свои для связи, записки Максиму Кузьмичу позвонить по этим номерам и улетел. Передал ли кто-нибудь ему записки, можно спросить у твоего деда. Но он так и не позвонил. Потом, когда закончилось следствие и суд над Мишкой и накрыли всю банду, следователь предложил мне помочь в твоих розысках. Но к тому моменту я уже решил отказаться от них. Подумал, что я так настойчив, потому что это нужно мне, а нужно ли это тебе, вопрос. И что ты почувствуешь, когда я все-таки тебя найду? Обрадуешься? И почему-то подумал, что вряд ли. Если бы это было нужно тебе, ты бы объявилась. И отказался от дальнейших поисков. – Он посмотрел на нее и грустно усмехнулся. – Но я держал в голове, что с сентября ты должна вернуться в институт, и, знаешь, пару раз приезжал к этой вашей Высшей школе, и стоял там, когда студенты вываливались с занятий, все выглядывал тебя. А потом подумал, что если б ты немного интересовалась мной, то хотя бы позвонила Ольге Павловне, ну хотя бы узнать, как у меня дела или у нее.

– А она все еще работает у тебя? – радостно удивилась Надя.

– Она все еще работает у меня, – улыбнулся в ответ на такую искреннюю радость Даниил.

– Все там же? В том же офисе?

– Да нет, – задумчиво протянул он.

– Но ты занимаешься тем же, чем и тогда? – уловив в этой его задумчивости интригу, спросила она.

– Нет, – откинулся на подушки Даниил и посмотрел в окно на потемневшее небо. – Сидение в яме, знаешь, сильно прочищает мозги по многим, многим аспектам.

Любая трагедия прочищает мозги, отбрасывая шелуху амбиций и слепого, нездорового потребительства, если, разумеется, в человеке есть еще что-то, кроме этого.

В нем вот обнаружилось. Вопросы, которые Даниил задавал себе, сидя в каменном мешке, никуда не делись. И самый главный из них, самый важный мучительно стучался в виски каждую бессонную ночь, которые начались после возвращения в Москву.

Что мое? В чем мое призвание и реализация в этой жизни? Что мне так интересно делать, чтобы захватывало всего целиком, чтобы чувствовать процесс творчества, радость от работы?

А тут еще под шум и тарарам его резонансного дела все фискальные органы решили проверить финансы Казарина – и началось! И налоговая, и органы власти – со всех сторон. А Даниил отчего-то чувствовал, что ему почти безразлично. Однажды ночью сидел за столом в кухне, потягивал остывший и ставший совсем невкусным чай и поймал себя на мысли – жаль, что Дружинину не удалось обобрать его подчистую, пришлось бы начинать все с нуля, вот тогда бы азарт пробил по полной и вернулся тот импульс, заставлявший крутиться и чувствовать себя живым, загораться новым делом, идеей.

Даниил даже как-то испугался такой мысли – чур меня, чур!

Уж он с мыслями-то старался быть осторожнее, после откровений непростых с самим собой в яме и от четкого понимания, что сами мы к себе все притягиваем и создаем – своими делами, поступками и мыслями.

И тут его осенило! Вспомнил вдруг Даниил, как сделал Косте новый протез!

Это было где-то год назад. Они с главным бухгалтером сработались, притерлись уже друг к другу, и Казарину показалось, что можно позволить себе задать вопрос о протезе. Отчего, мол, он у него совсем неподвижный, сейчас же вроде есть новые модели – гибкие, более удобные? Бальдин интеллигентно и художественно послал начальника куда подальше с его грубым любопытством. Но Казарин не отставал, уверяя, что интересуется из лучших побуждений – с коими вместе был послан бухгалтером еще дальше. Неделю Бальдин разговаривал с Даниилом Антоновичем холодным, исключительно деловым тоном.

А Казарин завелся, как трактор без тормозов, и уже остановиться не мог. И подговорил Ритулю пригласить Бальдина в гости под каким-нибудь предлогом. А там у нее за столом – якобы! – случайно зашедший к любимой тетушке племянник, под разговор душевный достал-таки своего главного бухгалтера так, что тот, плюнув в сердцах, громко послав его еще раз, но уж теперь более конкретно – сдернул с себя пиджак и рубашку, снял протез и сунул Казарину в руки.

– С тобой, Даниил Антонович, в разведку хорошо ходить! – шумел разбушевавшийся Константин. – Ты врага так достанешь, что он тебе все свои секреты выложит, лишь бы ты отстал наконец!

А сам на Риту поглядывал исподлобья, наблюдая за ее реакцией на его уродство, а она хохотала аж до слез – вот и вся реакция.

– Родственнички! – устало заметил Костя и так и уселся за стол с голым торсом, остывая от вспышки возмущения.

Казарин же протез изучил, насколько смог, и культю руки, отрезанной выше локтя, осмотрел.

И загорелся интересом, идеей. Просидел несколько дней и ночей в Интернете, дергал Костю, привозил к себе домой, рассказывал, что задумал, снимал с него мерки. Заказал в Германии новейшую модель протеза.

Доставили. Честно – дорого для простого человека.

И взялся Казарин протез модернизировать. Не зря же он изучал не только робототехнику и комплексную автоматизацию, но и окончил факультет биомедицинской техники.

И влез он в это дело с го-ло-вуш-кой! И такой кайф поймал!

А потом испытывал на терпеливом Костике свою разработку.

Во вещь получилась! Константин теперь мог управлять рукой – сгибать, разгибать, делать иные манипуляции, разумеется, не во всем объеме живой руки, но очень много. К тому же пальцы искусственной руки стали подвижными и тоже могли выполнять несколько простейших операций, что очень сильно облегчило жизнь Константина.

Той ночью, сидя над кружкой остывшего чая, Даниил вспомнил про этот протез и пережил сильнейшее потрясение от снизошедшего откровения. И пошел-пошел за мыслью, побежавшей вперед, и к утру совершенно четко понял, чем именно хочет заниматься.

Удивляйтесь не удивляйтесь – но делать протезы, аппараты, приспособления, искусственные имплантаты, которые могут максимально приблизиться к функциям человеческого организма. Все в принципе вполне в рамках образования Казарина, кроме одного... Он не обладал достаточными знаниями, как устроен человеческий организм, для того, чтобы разрабатывать и внедрять механизмы и приспособления такого рода новейших технологий на том уровне, которого ему хотелось достичь.

В то знаменательное утро Даниил уже точно знал, что для этого надо делать.

И пошел договариваться в мединститут, чтобы у него приняли экзамены в виде исключения, поскольку на дворе стоял конец августа и все, кто могли, уже поступили.

И, знаете, договорился. Представляете – взял справку в ФСБ, что не мог сдавать экзамены в положенное время в связи с тем, что находился в плену.

Ржали все! Начиная от мужиков в ФСБ до ректора мединститута. Но, как ни смешно, но формальности при предоставлении такой справки были соблюдены, и Казарина в виде исключения допустили до прохождения индивидуальных экзаменов.

И он сдал. Хорошо сдал, с химией, правда, не очень, но он обещал подтянуться во время учебы. И поступил. Внимание – на лечебный факультет!

Подобрал себе управляющего, молодого талантливого парнишку по достойной рекомендации, оставил его под присмотром Костика заниматься делами фирмы, а сам учился и на полставки нанялся работать инженером в Научно-исследовательский институт медицинской техники. За пять лет учебы Даниил сменил несколько мест работы по этому профилю, разного уровня крутизны.

Интернатуру проходил всерьез по полной в Склифе в экстренной неотложной помощи хирургом.

Сразу после окончания интернатуры открыл собственную фирму по разработке и производству протезов, имплантатов, аппаратов и иного специализированного оборудования для восстановительной медицины.

Нанял очень талантливых специалистов – инженеров и медиков – коллектив просто уникальный, люди исключительные! Ну и свои из бывшей фирмы – Ольга Павловна, Костя, понятное дело, и, как ни странно, управляющий. Оказался очень толковый парень. Свое конструкторское бюро, свои лаборатории и цеха производственные – Казарин вложил все активы.

И все эти годы учебы и выстраивания нового дела Казарин чувствовал, что это его! Вот от этого он получает настоящий, чистейший кайф творчества и чувство полной реализации! Ему интересно все – каждый новый проект, всякая информация, каждый новый человек, нуждающийся в помощи такого рода! Он просыпается утром с ощущением кайфа жизни, дела своего, радости от этого дела.

Как тот Иванушка, почти дурак из сказки, который прыгнул в котел с горячим молоком и вынырнул другим человеком, Даниил упал в яму и вылез из нее другим человеком.

– Так ты что, доктор? – поразилась до глубины души Надежда, даже села на матрасе от потрясения.

– Да, – скривился слегка от такого ее преувеличенного удивления он. – Хирург. Но не практикующий. Я все же больше инженер, чем хирург.

– Обалдеть! – Надя качала головой, глядя расширившимися от восхищения глазами на Казарина. – И что у тебя есть пациенты, клиенты? Много?

– Как ни странно, но много, – усмехнулся Даниил, но тут же стал серьезным: – Тяжелый травматизм – не такая уже и редкая штука у нас в стране, да и вообще в мире. Но есть вещи и пострашней. Мы, например, сотрудничаем с Институтом неотложной детской хирургии и травматологии. У меня в коллективе есть ребята, специализирующиеся именно по детской травматологии. Дело в том, что протезисты и врачи-хирурги работают вместе уже на этапе оперирования, чтобы сделать действительно уникальный протез, способный практически заменить утерянные органы. А в детскую хирургию сейчас привозят тяжелых деток из Донецка с очень страшными травмами. Мы делаем для них протезы бесплатно. Находим спонсоров, оплачивающих работы и материалы. На сегодняшний день протезирование выходит на уровень высоких современных технологий, а это очень дорого.

– Подожди, – остановила его красноречие Надюха, – я хотела бы уточнить. Получается, что в яму бросили тебя дьяволом-искусителем, совратителем наивных дев, прожигателем жизни и махровым эгоистом, а выбрался ты оттуда прямо ангелом белым, спасителем несчастных детишек? Чистым-чистым, иже херувимы, как говорит Максим Кузьмич?

– Э-э-э, нет, – сделал Казарин отрицающий жест рукой, – и не надейся. В каждом человеке есть и то и другое. Ты, можно подумать, когда дела ведешь, вся такая чистенькая, правильненькая, мечта налоговой и клиентов, желающих тебя нагреть по-крупному. В каждом сидит и ангел, и дьявол. Другой вопрос, при каких обстоятельствах тот или другой берет верх, каким образом проявляется в человеке и на что его толкает. Иногда эти обстоятельства могут быть очень жесткими.

У Нади тут же изменилось выражение лица от воспоминания о его жестких обстоятельствах. А Казарин, увидев эту смену настроений, обнял Надюшку за плечи, опрокинул на спину и навис над ней, приподнимаясь на локте.

– Жалеешь меня? – наигранно сурово спросил он.

– Нет, – честно ответила Надюха и погладила его по щеке. – Сочувствую, переживаю ужасно. Когда ты говорил о тех днях, что провел в яме, мне казалось, будто я чувствую то же, что ты переживал тогда, даже, знаешь, воздуха не хватало, и сердце щемило.

– А теперь скажи, что любишь меня, – потребовал Казарин на всем серьезе.

А она всматривалась в его лицо и молчала.

Когда-то прозрачным морозным утром Наденька Петрова вошла в заледеневший лес, подняла голову и посмотрела в лазоревое прозрачное небо, звеневшее от чистоты и простора, и снизошла на нее ясность. Поняла она, что любит Даниила Казарина любовью, которая «милосердствует, все покрывает, всему верит, на все надеется, все переносит и не ищет своего». Любит без всяких условий – где бы он ни был на этой земле.

– Я люблю тебя, – спокойно и уверенно сказала она.

– Во-о-т, – кивнул Казарин довольно. – Вот так правильно. – И принялся растолковывать ей, как маленькой девочке: – Ты должна понимать: я никуда тебя не отпущу и никому не отдам, потому что мы связаны чем-то очень сильным. Сильнее, чем можем представить. И кстати, раз ты меня спасла, теперь ты за меня отвечаешь.

– О-о нет, – застонала она. – Не начинай это сначала! Никто тебя не спасал, со своим спасением ты благополучно справился сам.

– Справился, – подтвердил он. – Но без тебя и некой необъяснимой, но очень сильной связи между нами этого могло и не произойти. – Он смотрел на нее несколько мгновений молча со странным выражением лица и вдруг спросил: – Ты помнишь тот кошмар, что приснился тебе утром в субботу, когда мы расстались?

– Помню, – тихо-тихо ответила она. – Но неужели это помнишь ты?

– Я очень четко помню тот день и все, что ты мне тогда сказала, – все смотрел и смотрел на нее он. – Когда в первую ночь в яме я ходил по периметру, то вспомнил, как ты рассказывала, что тебе приснилось, как кто-то звал тебя из ямы в земле, и ты чувствовала, как важно было найти, добраться до этого человека. И как ты тянула и тянула ему руку, и он смог дотянуться до нее из темноты. Ты же понимаешь, что это был я. Я четко тогда вспомнил твой рассказ и понял, что раз ты спасла меня в этом сне еще тогда, то, значит, совершенно точно, что спасешь в реальности. Я знал – не просто верил или надеялся, я четко знал, что спасусь и поможешь мне в этом ты. Мы связаны с тобой не только любовью, но чем-то гораздо большим. Поэтому я никому тебя не отдам и не отпущу тебя больше никуда.

– Так, вся эта мистика – ерунда! Мало ли что мне приснилось! – сбивая серьезность такого заявления, шутливо толкнула его Надя, а Даниил принял эту ее дурашливость, даже, наверное, благодарно принял и покорно откинулся на спину, а она села. – И что значит: не отпущу, не отдам? Куда не отпущу и кому не отдам? О чем мы вообще разговариваем? Третий день пошел всего, как встретились. Я даже не знаю, женат ты или нет.

– Нет, – начал посмеиваться Даниил, протянул руку и дернул девушку на себя.

Она упала боком ему на грудь и спросила, устраиваясь поудобней:

– Был?

– Женат не был, но жил с одной женщиной три года.

– Целых три года? – протянула Надюха с сарказмом. – Ну ты силен, Казарин.

– Да ладно. Это все потому, что я в этот момент учился и работал, как подорванный, и ее почти не видел, а так бы она давно слиняла.

– А почему это она слиняла? – допытывалась Надюха.

– Ну да. Тебе ли не знать, – хмыкнул Казарин. – Я, Нюшка, не сильно изменился в этом плане жизни. В быту тяжелый, приручаюсь трудно, капризный, эгоистичный. Мне тишина, чистота и спокойствие дома нужны. В еде разборчив стал до неприличия. Требовательный, как все эгоисты. Так что тебе трудно придется, ко всему этому как-то прилаживаться.

– Стоп, стоп! – снова села она на постели, высвобождаясь из его объятий. – Давай-ка уточним: это что, предложение? Ты предлагаешь пожить вместе, попробовать, что из этого получится, или что-то другое?

– Да не будет никакого предложения! – отрезал Казарин и тоже сел, напротив нее, сделавшись вдруг серьезным. – Самое главное, что я понял, находясь в этой яме, что не дается человеку никаких вторых шансов, все это миф, иллюзия и выдумки! Нет этих вторых или третьих шансов и времени никакого нет. Нет никакого прекрасно придуманного и спланированного завтра. Завтра начинается прямо сейчас. И делаешь ты его вот здесь и сейчас. Нет у человека ни прошлого, ни будущего – все, что у него на самом деле есть, что он реально держит в руках, – это настоящее. А дано человеку только одно – возможность! Изменить что-то можно именно в этот момент, и только! И дана ему одна-единственная задача в жизни – жить в настоящем на полную катушку. Понимаешь? Человек рожден для радости и познания бытия и должен жить в радости. Стремиться изо всех сил и возможностей жить в большой душевной благости, чувствовать ее – получать кайф от дела, которым занимается, любить его, учиться, совершенствоваться в нем и получать от этого процесса удовольствие, постигать что-то новое каждый день. Человек должен жить с любимыми людьми, друзьями и чувствовать любовь и радость от общения с ними и отдавать им свою. Человек обязан вести постоянный внутренний диалог со своей душой и природой, а может, и с Богом, познавать его в себе и переживать какие-то катарсисы очистительные, открытия духовные, но это тоже часть радости жизни, пусть и болезненная. У человека есть только настоящее, и больше ничем он не располагает. И если тебе хреново живется, трудно, меняй это прямо сейчас – никаких размышлений, сомнений, длительных прикидок! Вставай и делай! Сейчас сидишь, бздишь что-то исправить в своей жизни, репу чешешь: и так хорошо, и вполне уютно, тошно, правда, работа не в радость, в семье фигня какая-то, но привык и вроде как все нормально – а завтра в яме окажешься и поймешь, как много имел сил, возможностей для изменений, а теперь все – ничего не будет и ни фига уже не изменишь. Конечно, надо иметь планы и смотреть в перспективу, но только осуществлять эти планы требуется в настоящем, каждый день по кирпичику. Нет у человека времени на сомнения и страхи перемен, страхи выбираться из привычного мира, дает судьба тот самый шанс – хватай и благодари! Поэтому, Нюша, не будет никаких предложений, и ничего мы пробовать не станем. Случилось чудо: мы встретились. Уезжаем отсюда вместе в Москву и начинаем жить вместе. И тебе придется как-то справляться с моими капризами, бытовым эгоизмом и фиговым характером, как-то учить меня жить совместно и тому, что такое семья, устраивать наш быт и налаживать всю эту байду.

– Что это ты меня Нюшей принялся называть? – улыбалась Надюха его эмоциональному выступлению.

– Мне понравилось, как Максим Кузьмич тебя зовет. Тебе не подходит, не соответствует твоему типажу. Зато как-то приземляет твою нереальность: глаза эти фантастические, лицо и тело богини из эпохи Возрождения. Буду тебя так звать.

Казарин снова ухватил ее за плечи, опрокинул на спину и, наклонившись, поцеловал долгим, многообещающим поцелуем. И все споры-разговоры закончились. Загорелись оба в один момент и уже постанывали...

– Эй! Вы где?! – раздалось снизу, прерывая все их пожары.

– Мы здесь, Глаша! – прокричала в ответ Надя, торопливо поправляя халат. – В релаксе под окном!

Застучали барабанчиком по лестнице быстрые Глашкины ножки, и она встала над ними.

– Вы чего здесь? – задал ребенок вопрос.

– Да вот, напарились, теперь отдыхаем, разговариваем, – объяснила Надя и забеспокоилась: – Случилось что?

– Нет, – покрутила головой дочь и замялась, – я это... хотела спросить...

– Что? – подтолкнула ее вопросом Надя.

Глашка помялась, помялась еще, собираясь со смелостью, и выпалила, глядя прямо на Даниила, покраснев при этом:

– Вы мой папа?

– Да, – спокойно ответил он.

– Да? – переспросила девочка и смутилась еще больше, и заспешила: – Мне просто надо было узнать обязательно. Ну очень. Прямо сейчас, а то я ждать не могла больше, а вы тут сидите и сидите, и не идете никак... – Она тараторила, жестикулировала, не зная, куда себя девать, и заторопилась сбежать. – Ну ладно, ну тогда... я пойду, – махнула рукой, резко развернулась и пошла.

– Эй! – окликнул ее Казарин. – Глафира!

Девочка замерла, острые плечики поднялись, голову втянула, словно ждала нагоняя. Постояла так, затем медленно вернулась, подошла к краю подиума, на котором лежал матрас, и посмотрела настороженно на Даниила.

– Ты куда это рванула? – спросил удивленно он. – А обнимашки? – раскрыл ей свои отцовские объятия и предложил: – Давай к нам!

И Глашка, постояв в нерешительности всего пару секунд, осознав происходящее и что он ей предлагает, разулыбалась, взвизгнула от счастья и сиганула к ним снарядиком вперед. А отец – ее отец! – поймал девочку на лету, прижал к себе и поцеловал в макушку. Она откинула голову, посмотрела на него восторженными, счастливыми глазами и переспросила еще раз на всякий случай:

– А вы точно-точно мой папа? В том смысле, что родной?

– Роднее не бывает, – заверил Казарин.

– И что мы теперь со всем этим будем делать? – глядя на этих двоих, со вздохом спросила Надюха.

– Ура! – закричала ее дочь. – Жить будем, мамочка! Любить все вместе! В цирк пойдем! – ответила она на все вопросы и поделилась счастьем: – Как же клево, что ты мой папа! Просто полный отпад!

Казарин стоял на верхней ступеньке лестницы, спускавшейся между рядами зрительских кресел к манежу, держал за руку Глашу, чувствовал, как щемит сердце и перехватывает дыхание, и пытался справиться с застрявшим в горле комом и накатывающими слезами.

Он не ожидал, что испытает такое потрясение!

Думал, знал, что, наверное, будет непросто, и размышлял, что почувствует, когда вернется сюда, но чтобы так, с такой силой хлынули эмоции и чувства – честно не ожидал! Уже при виде купола цирка, что-то предательски сжалось внутри и потяну-у-уло за душу, потянуло.

Казарин не был здесь двадцать два года.

Двадцать два года он не видел арены цирка! Вот этой – своей, родной, в опилках которой родился! Арены его побед и краха всех надежд. Арены, взрастившей из него мужчину и по большому счету научившей вставать, как бы больно ни падал.

А теперь Даниил пришел сюда с дочерью.

На манеже работали репетицию сразу несколько групп артистов – воздушные гимнасты оттачивали на земле поддержки, акробаты репетировали свой номер. Отец уже много лет занимал пост директора цирка, сменив Элеонору Артуровну, а мама была его первым замом и главной помощницей во всем. И вроде как им, при таких должностях и занятости, проводить тренировки артистов не полагалось, да и времени не хватало, но каждый день они приходили на занятия и принимали участие в тренировках акробатов.

– Пап! – Глаша дернула Казарина за руку и, придвинувшись поближе, зашептала, затараторила горячо: – Я их знаю! Это же знаменитые Архаровы! Архаровы, пап! Они офигительные! У меня есть на диске запись номера, с которым они во Франции первое место и Гран-при взяли в конкурсе. Обалденный номер! Очень-очень крутой! Па, а ты их знаешь?

– Знаю, – наклонившись к ней, тихо ответил Даниил и распорядился: – Глаш, сядь на кресло и посиди. Подожди, пока я тебя позову.

– Папа! – визжала шепотом от восторга неугомонная Глашка, до которой вдруг дошло, зачем они здесь. – Ты меня им хочешь показать?! Да?!

Это же!..

– Так, дочь, – включил строго отца Казарин, еле сдерживая улыбку, – давай-ка договоримся: ты сидишь смирно, а я пойду поговорю. Потом покажешь свою программу, как мы планировали и отрабатывали, и будешь помалкивать до поры. Поняла?

– Поняла! – радостно кивнула она, усаживаясь на ближайшее кресло и, разумеется, не удержалась и шепотом же спросила: – А ты с ними, да, работал?

– Да, – улыбнулся он, погладил девочку по волосам, поцеловал в лоб и напомнил: – Помалкиваешь.

Она кивнула, светясь восторгом, сделала жест двумя пальчиками, застегнув рот, и демонстративно уселась поглубже в кресле – всем видом изображая послушную дочь, правда, с непослушными чертенятами, скачущими в глазах.

Но Даниил уже отвернулся и улыбаться перестал, глядя на манеж, в котором работали родители. Им обоим исполнилось по шестьдесят, но они находились в великолепной форме и, продолжая тренировать артистов, сами способны были еще многое показать и сделать – гибкие, подтянутые, энергичные, спортивные.

Первым его заметил отец. Он подошел к жене, приобнял ее за талию, что-то сказал ей на ухо. Она резко повернулась к Даниилу. От удивления у нее расширились глаза и подозрительно начали посверкивать, наполняясь слезами.

– Перерыв десять минут! – крикнул артистам Антон Илларионович.

Взял за ладошку жену, и они направились к бортику арены навстречу сыну.

– Данечка! – Мама смотрела на него радостным и в то же время настороженным взглядом, сложив почти молитвенно ладошки на груди. – Ты пришел в дом!

Домом их семья частенько называла свой цирк. И это было истиной гораздо в большей степени, чем те дома и квартиры, в которых они жили. Цирк, по сути, и являлся их единственным домом и смыслом существования.

– Пришел, – улыбнулся он грустно, переступил через барьер и обнял ее, отстранился, не выпуская из рук, посмотрел в лицо и признался: – Но по делу.

– Главное, что пришел, – сказал отец.

Даниил чмокнул маму в щеку, повернулся к Антону Илларионовичу, они пожали руки друг другу и тоже обнялись. Постояли так чуть-чуть.

– Двадцать два года не был, – сказал Казарин, отпуская отца, – даже сердце защемило.

– А ты подыши, подыши духом родным, оно и отпустит, – посоветовал отец, положив руку на плечо сына.

– Что за дело, Данечка? – забеспокоилась вдруг мама. – Приехал и не предупредил. Случилось что?

– Нет, – поспешил успокоить Даниил, но задумался и хмыкнул. – Хотя, как сказать. – И тут же переключился на деловой тон: – Я тут девочку одну привел, хотел чтобы вы ее посмотрели.

– Девочку? – недоуменно переспросила Стелла Ивановна.

– Девочку, – подтвердил Казарин и пояснил: – Ей десять лет, и мне кажется, что у нее очень хорошие данные, но она занималась у фигового преподавателя, который больше навредил, чем научил. Кое-какие элементы мы причесали, но до идеала далеко. Я хотел, чтобы вы посмотрели, насколько она перспективная.

– Давай, посмотрим, – сразу же перешел к делу Антон Илларионович. – Где она?

– Да вон, – указал на Глашку Даниил, махнул, подзывая дочь, и перешагнул барьер обратно: – Мы сейчас.

Глашка подбежала к нему в нетерпении, глаза горят, посматривает на великих Архаровых украдкой, но Казарин быстро привел ее в рабочее состояние.

– Так, Глаша, – строго руководил он. – Давай разоблачайся.

Они решили, что Глашка заранее оденется в костюм для тренировок, чтобы не тратить время на переодевания и поиск гримерной, она только легкую ветровку накинула сверху, которую сейчас быстренько сняла, сунула отцу в руки, переобулась в сменную обувь, а Даниил наставлял тем временем:

– Сделаешь ту связку, что мы с тобой репетировали, и пока больше ничего. Отработаешь и пойди посиди в первом ряду, посмотри, как артисты занимаются, пока мы все обсудим. Договорились?

– Да! – очень серьезно ответила Глаша, встала, вытянувшись стрункой, и очень серьезно уверила: – Я готова.

– Не нервничай, – посоветовал Казарин, – делай все в удовольствие, спокойно.

– Хорошо, пап! – кивнула Глашка.

Они вместе подошли к ожидавшим их родителям Даниила, и он представил девочку:

– Это Глафира, знакомьтесь.

– Здравствуйте, – поздоровалась она.

– Здравствуйте, – ответил Антон Илларионович и предложил: – Проходите на манеж и начинайте, – а затем спросил: – Вам надо подготовиться или что-нибудь еще?

– Нет-нет, – почти испуганно заверила Глашка и заторопилась.

Она встала в начальную позу, отсчитала про себя некий ритм и раз-два-три для вступления и начала выполнять упражнения. Даниил с родителями оставались за барьером и наблюдали за ее выступлением. Она неплохо работала, но ремесленности не хватало – того, что оттачивается годами на постоянных тренировках до автоматизма, до рефлекса, то, без чего не бывает мастерства.

Глафира закончила и вместо репризы, просто поклонилась, как они и договаривались с Даниилом и, кивнув отцу, перелезла через бордюр и села на кресло в первом ряду.

– Ну, – чувствуя, что напрягся от ожидания оценки, спросил Казарин у родителей. – Что скажете?

– Очень одаренный ребенок, – ответил отец.

– Данные потрясающие, – кивнула, соглашаясь с ним, Стелла Ивановна с неким удивленным восхищением. – Поразительные, я бы сказала, уникальные данные. Врожденная растяжка просто потрясающая. Но полное отсутствие базовых навыков. Хотя кое-что и есть, наверняка гимнастикой занималась.

– Да, очень сильная девочка, – подтвердил Антон Илларионович. – Согласен, что школы, конечно, никакой, да и раньше надо было начинать, но прыгучесть, гибкость, растяжка от природы мощнейшие. Очень перспективный ребенок. Может выйти особенный, уникальный артист, если, как ты понимаешь, есть упорство, трудолюбие, умение заниматься. И характер цирковой.

– Этого навалом, – усмехнулся Казарин и спросил: – Вы бы ее взяли?

– Я бы взял не задумываясь, если ты утверждаешь, что работать она готова, характер есть, и она адекватно управляемая, – ответил старший Казарин, но уточнил: – Правда, работы, как ты сам понимаешь, очень много, учить и переучивать, а девочке уже десять.

– С такими данными десять – это ерунда. Очень одаренная девочка, справится, – отмахнулась Стелла Ивановна и спросила: – Данечка, ты хочешь, чтобы мы взяли эту девочку? Почему? А ее родители не будут возражать?

Он посмотрел на них обоих, глядевших на него вопросительно, и, как всегда, со скрытой осторожностью и надеждой на полное примирение и прощение, вздохнул и выдал признание:

– Глаша – моя дочь.

– Что-о-о?.. – Мама схватилась рукой за горло и отступила.

– Моя дочь, – кивнул, повторив еще раз, Даниил и добавил: – И ваша внучка.

– О господи! – всхлипнула мама, покрутила потрясенно головой и повторила еще раз: – О господи!

– Внучка? – переспросил сиплым из-за спазма голосом Антон Илларионович и автоматически обнял жену защитным жестом: оберегая и поддерживая одновременно, вместе переживая потрясение.

– Внучка, – подтвердил Казарин тоже хрипло.

– Данечка... – заплакала мама. – Это же счастье. Это же такое счастье...

– И ты готов нам ее отдать, доверить? – не верил отец в такую возможность и, как ни избегали они все эти годы больной, мучительной темы, спросил: – В цирк отдать? После твоей страшной травмы и всего того, что ты пережил?

– Никто не застрахован от такого, пап, и вы лучше меня это знаете. Никто не виноват в том, что случилось со мной: ни вы, ни я, давно пора это понять и перестать изводить себя и друг друга. Но Глашуня, как и все Архаровы, не может жить без цирка, это у нее в крови, она бредит цирком и хочет жить им и дышать. И нет никого на этом свете, кроме вас, кому бы я мог доверить своего ребенка, кто бы любил и заботился о ней и осуществил все ее мечты. – Он почувствовал пощипывание в глазах, посмотрел на прижавшихся друг к другу, потрясенных родителей и поспешил убавить накал: – Кстати, она мечтает работать в Цирке дю Солей, чтобы вы знали. Перспективку прочувствуйте.

– А ее мама? – почти шепотом спросила Стелла Ивановна.

– Моя единственная женщина, – усмехнулся Казарин. – Ее зовут Надя. Одиннадцать лет назад я ее потерял по глупости, а недавно мы случайно встретились. А может, и не случайно, а по судьбе, но теперь уж без вариантов, невестка ваша. И сейчас она и дедушка с бабушкой Глаши сидят в кафе в холле и ужасно нервничают, ожидая вашего вердикта.

– А она знает о твоей травме и почему ты ушел из цирка? – напряженно спросил Антон Илларионовича.

– Знает, – кивнул Казарин. – Я ей рассказал.

– И она отпустит дочь, даже зная, как это опасно? – спросил напряженно отец, вглядываясь в лицо Даниила.

– Отдаст нам? Доверит? – расширила его вопрос мама, тоже тревожно рассматривая сына.

Он усмехнулся, подумав: вот оно то самое – «и в горе и в радости, пока смерть не разлучит!» Так всегда было – они одно целое – все друг в друге: и работа, и жизнь, и потери, и радости, и вину тяжкую столько лет в себе несли. А теперь вот такое...

– Отпустит и доверит, когда вы объясните ей, какой дар у ее дочери. Впрочем, Надюха всегда понимала, что у дочери есть определенная одаренность, – убежденно уверил он родителей.

– Боже, господи! – вдруг воскликнула Стелла Ивановна, всплеснув руками, только сейчас в полной мере осознав. – Антон, она же Архарова, ты понимаешь?! – Она схватила мужа за руки и посмотрела потрясенно ему в лицо: – Архарова, наша! Продолжение династии!

– И даже больше, чем вы можете себе представить, – таинственно высказался Даниил.

– В каком смысле? – переспросил Антон Илларионович.

– Сейчас увидите, – пообещал Казарин, махнул Глаше рукой и двинулся ей навстречу.

Они о чем-то пошептались, девочка кивнула, перелезла через барьер, снова вышла на манеж, встала в начальную позицию, сделала мостик, вышла из него на стойку на руках, вытянув вверх ножки. Снова вернулась в мостик, перевернулась, встала на ноги, сделала колесо и, подпрыгнув, раскинула руки в приветственной репризе, закончив упражнение.

– Боже мой! – совершенно потрясенным шепотом протянула Стелла Ивановна. – Это же Клео!..

– Кто-нибудь здесь в переселение душ верит? – наблюдая за дочерью, поинтересовался Казарин. – Или будем считать это ярким проявлением генов?

– Обалдеть! – произнес Антон Илларионович, не отрываясь глядя на внучку.

А Глафира, постояв в приветствии, улыбнулась задорно и побежала к ним. Перелезла шустренько через барьер, подскочила к Даниилу и – ну уже никаких сил терпеть у нее не осталось! – выпалила с надеждой:

– Ну как, я вам понравилась? – И посмотрела благоговейно сначала на Стеллу Ивановну, а потом на Антона Илларионовича и расширила вопрос: – То есть у меня есть способности какие-то?

– Способности у тебя исключительные, – со всей серьезностью ответил ей Казарин-старший.

– Так что, ура? – Девочка посмотрела широко распахнутыми глазищами на отца.

– Еще какое ура, Глашуня, – кивнул Даниил и наконец открыл ей главную интригу. – Познакомься, Глафира, это твои бабушка и дедушка.

– Они же Архаровы, – пожав плечами, напомнила Глаша.

– Глаш, все дело в том, что ты тоже Архарова, – растолковал Даниил.

– Я-а-а? – указала она на себя ладошкой, совершенно обалдев от такой информации и чуть не заикаясь, покрутив головой от шока, напомнила: – Но ты же Казарин!

– Глашунь, я и Казарин, и Архаров. – Даниил протянул руку обнять ребенка.

Но девочка сделала шаг назад, смотрела на него обалдевшими, расширившимися от потрясения глазами, крутила головой и вдруг неожиданно расплакалась, переводя ошарашенный взгляд с одного лица на другое.

– Ну, иди, бабушка, – легонько подтолкнул мать под локоть Даниил, – успокаивай, я пока понятия не имею, как это делается, только учусь.

Стелла Ивановна шагнула к девочке, обняла ее, прижала к себе, отстранилась, не выпуская из объятий, что-то прошептала на ухо, потом вытерла слезки, стала что-то тихонько объяснять, посмотрела на мужа, и он, поняв с полуслова, шагнул к ним и обнял внучку с другого бока, тоже что-то ей сказал. Глаша перестала плакать, кивнула, шмыгнула носом...

– Ждем вас в фойе, – сказал Даниил поднявшему на него глаза отцу.

Положил на барьер Глашкин рюкзачок с ветровкой и ушел, оставив их втроем в этой нежной интимной радости узнавания.

– Ну что? – встретила его нетерпеливым измучившим вопросом троица, сидевшая за столиком.

– Все, как я и говорил: Глашка совершенно уникально одаренный ребенок, редкий талант. – Казарин опустился на стул, чувствуя себя опустошенным.

– А где она? – осмотрелась по сторонам Надежда.

– Плачут и обнимаются с новообретенными бабушкой и дедом. Ребенок никак не может поверить, что она Архарова.

– Надо идти с ними познакомиться, – сказал Максим Кузьмич.

– Они сейчас сами подойдут, – махнул Казарин.

– И что, они ее возьмут в обучение? – расспрашивала Надюха.

– Да не возьмут, а заграбастают и никому не отдадут и, боюсь, залюбят ее до неприличия, и испортят нам ребенка.

– И что будет? – задала самый главный вопрос Рива.

– Будем любить все друг друга сильно-сильно! – прокричала Глашка, подлетевшая к столику, кинулась на шею матери, расцеловала ее в обе щеки и захохотала счастливо. – Жить будем счастливо-счастливо! И теперь все будем ходить в цирк!

– Здравствуйте, – подошли к столику Антон Илларионович и Стелла Ивановна.

– Нет! – прокричала перевозбужденная Глашка, посмотрев на них. – Я буду жить в цирке, а вы все будете в него теперь ходить!

– То есть, – заметила философски Надюха, – как я понимаю, все мы теперь будем жить в цирке.

– Да! – не поняла шутки гремевшая счастьем Глашка. – И всем нам будет хорошо!

И под громкий смех взрослых принялась расцеловывать их всех по очереди, создавая кучу-малу, пока взрослые знакомились, жали друг другу руки, обнимались, возбужденно разговаривали...

Надя, улыбаясь этому шумному знакомству двух семей, повернулась и наткнулась на взгляд Даниила – и исчезли куда-то звуки и люди, и растворилось пространство, окружавшее их. Они смотрели друг на друга и чувствовали, что две их жизни соединились, сливаясь в одну, наполненную любовью и чем-то недоступным нашему пониманию...

...Он вышел из плотного молочного тумана, укрывшего тропинку, и она сразу его узнала – мужчину, которого любила все эти одиннадцать лет, мужчину, которого любила, наверное, всю свою жизнь, мужчину, которого любила, наверное, гораздо дольше, чем жила на этом свете...

...Он вышел из туманного облака и увидел перед собой интересную, привлекательную женщину и узнал ее через несколько мгновений – женщину, которую ждал и искал все эти годы, свою единственную женщину, которую любил все эти одиннадцать лет, любил и ждал, наверное, всю свою жизнь, женщину, которую наверняка любил гораздо дольше, чем жизнь, которую прожил...

«Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу горы переставлять, а не имею любви – то я ничто».

«Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится...»