Глава 4
Он вернулся домой в половине четвертого. По дороге зашёл в магазин на остававшиеся от последней зарплаты деньги взял четыре банки пива. И пусть пустой желудок требовательно урчал, а колбаса в витрине выглядела соблазнительно, выбор был сделан в пользу пива, именно оно у Фрейда вызывало слюноотделение. Да и что толку тратиться на колбасу, когда дома найдётся что-нибудь съестное оставленное Алёной. Она сегодня не появится раньше девяти. Кстати тоже немаловажный фактор. Пока жена на работе, он спокойно насладится пенным напитком ещё, и выспаться успеет.
Однако пошарив по полупустым полкам холодильника, Фрейд пожалел о не купленной колбасе. Алёна ничего не приготовила. Мало того, ничего не покупала как минимум три дня.
Захлопнув дверцу холодильника, Фрейд потёр шею. Последние три дня он помнит смутно. Сорвался. Пил, спал, просыпался снова пил, заходил к Максу, пил, спал…, кажется тоже у Макса. Одну ночь точно. Сегодня первый день после короткого запоя, когда он, опохмелившись «притормозил». Выслушал злобную тираду Алёны, сел за ноутбук, сочинять резюме. Утром аппетит отсутствовал напрочь, поэтому он не задумывался над тем, чем его будут потчевать, а вот когда действительно захотел жрать, вспомнил истерику жены двухдневной давности, обещавшей устроить ему бойкот. «Хорошо живёшь!», — буйствовала Алёна. — «Пожрал, поспал, потрахался, пивом залился и на бочок! А я на работу сбегай, осмотры эти, карты, жалобы пациентов наслушаешься, а потом ещё домой приди, по дороге не забудь в магазин, ведь Илюша голодный! С полными пакетами тащишься. Потом остатки вечера у плиты в кухне, здесь за тобой прибери, постирай, покорми тебя, а потом ещё и посуду сбегай, перемой! А Илюша пьяный в жопу! Хрен вот тебе Илья! Сам себе готовь. И за продуктами сам ходи. А деньги заработай. Я умываю руки!».
— Вот такая тяжёлая, эта ваша семейная жизнь, — выплюнул Фрейд в пустоту комнаты.
Он открыл первую банку пива, устроился на диване перед телевизором. Денег он ещё не заработал, продукты покупать не на что, а значит сидеть ему голодным до первой зарплаты. Или до тех пор, пока у Алёны не сдадут нервы, и она не побежит в кухню с кастрюлькой под мышкой.
Когда третья банка опустела, желудок умолк, но чувство голода продолжало терроризировать Фрейда. Поднявшись с дивана, он вернулся к холодильнику. В ячейке для яиц нашёл три яйца. Взял два. Вынул из навесного шкафчика сковороду, сбрызнул её растительным маслом, взял солонку, сковородку, яйца. Влезши в шлёпки, вышел из комнаты, зашагал по коридору в кухню.
Коридор общежития — бег с препятствиями. Дети, катаются на трёхколёсных велосипедах, ползают на четвереньках, толкают перед собой пластиковые грузовики, груднички угукают в колясках в пропахшей жаренным, душной кухне, наблюдают за мамками, суетящимися у плиты. Подростки сидят на подоконниках, уткнувшись в телефоны, громко смеются. Помимо неугомонных детей, коридор, кухня, туалет с прилагающим к нему помывочно-умывочным помещением кишит женщинами с тазами с бельём, посудой, кастрюлями. В «помывочной» сидят мужики на деревянной длинной лавке, с сигаретами в зубах. Дым никотиновым облаком повисший в воздухе просачивается в щель между створок приоткрытого окна, уносясь в февральский вечер. Туда же вылетают обрывки матерной брани — разговора мужиков. Ничего нового, ничего необычного, всего лишь будничный вечер.
Поздоровавшись со всеми, кто встретился по пути, Фрейд вошёл в кухню, обнаружив свободную конфорку, зажёг газ, поставил на неё сковородку, разбил туда яйца, после чего отошёл к окну, дабы не мешать женщинам, готовить «настоящий» ужин.
— Фрейд, — позвала его одна из женщин шинковавших капусту на длинном разделочном столе. Катя Яковлева, тридцатилетняя мать одиночка — симпатичная на лицо, но несоразмерно телу огромной попой. Она работает фармацевтом в аптеке, воспитывает двоих мальчишек близнецов.
— М? — отозвался Фрейд, бросив взгляд на сковородку с побелевшими на дне яйцами.
— У Максима, в самом деле, дочь есть?— продолжая шинковать капусту, при этом подозрительно взглянув на Фрейда, спросила она.
— В самом деле. Что за недоверие в голосе?— ухмыльнулся он.
— Да просто никогда её никто не видел, а сегодня пришла такая девушка… — Катя почесала кончик носа, деревянной рукояткой ножа. Оторвавшись от капусты, понизила голос, подалась вперёд, ближе к Фрейду. — Я даже грешным делом подумала, не завёл ли он малолетку себе. — При этих словах на щеках Кати заиграл лёгкий румянец.
Фрейд выключил конфорку под своей сковородкой. Представил юную особу, выдающую себя за дочь Макса, делящую с ним постель. Должно быть, девушка выглядела вульгарней Ленки. О чём он и хотел спросить Катю, когда та его опередила:
— Неуверенно она его папой называла, вот мене в голову и полезли, мыли всякие. Он ещё побритый, умытый в рубашке, точно на свидание собрался. И непохожи они нисколько. И смотрел он на неё во все глаза…
— Потому что дочь видел только на фотографиях, а вживую — впервые. То и смотрел. — Фрейд взял сковородку. — Меня всегда поражала эта ваша бабская фантазия. Насмотритесь сериалов, потом всякую чушь выдумываете.
— Да я просто спросила, — обиделась Катя. Она взяла разделочную доску с капустой, спустила горку накромсанного овоща в одну из стоящих на плите кастрюль, где варилось мясо.
— Кать, ты логику включи, хотя бы вашу женскую. Будь у Макса отношения с малолеткой, стал бы он её в общагу приводить?
— А почему бы нет? — скрестив руки на груди, держа в одной нож, с вызовом ответила Катя.
— Логика Катя, ло-оги-ика. — Фрейд взял сковородку, направился к дверному проёму, ведущему в коридор.
— Выпендриться хотел! Зачесалось в штанах, вот и привёл сюда, потому что больше некуда вести. — Пожала плечами Катя. Её лицо сияло довольной ухмылкой.
— Полнейшего бреда я не слышал, — улыбнулся Фрейд, выходя с кухни.
— Ой, ли! Кто бы говорил, а тебе бы помолчать. Не ты ли при живой жене к Ленке в кровать прыгнул! — крикнула она ему вдогонку.
Две соседки, прибывавшие в куне вместе с Фрейдом и Катей, до сих пор хранившие молчание, прислушивающиеся к разговору, переглянувшись, захихикали. Одна из них заметила: «У него же не встал». И все трое разразились звонким хохотом, от которого передёрнуло Фрейда.
Что за народ? В этом и есть вся человеческая сущность. Ковыряться в чужых жизнях и душах, словно палкой в кишках мёртвого животного, выворачивать всё наизнанку, высмеивать, унижать, выставлять на всеобщее обозрение, но при этом прятаться самому, закрываться от других не позволять уколоть себя, бояться испытать ту же боль, которую причиняешь сам. От того что знаешь, какой у этого вкус.
Он не успел дойти до комнаты, когда в коридор выплыла сонная Лена в лёгком пеньюаре, приводившем женское население общаги в бешенство. «Постыдилась бы!», — возмущались они. — «Дети на всё это смотрят. Привыкла на работе голожопая ходить. Вот там и ходи, а здесь не смей!». На что спокойная, флегматичная Лена отвечала: «Не дети смотрят, а мужики ваши. А я дома! В чём хочу в том и буду ходить. У меня всё, что нужно прикрывать, прикрыто». И попробуй, возрази.
Заметив Фрейда, сонная Лена оживилась, стиснула зубную щётку и тюбик пасты в руках, поравнявшись с ним, поправила взбитые сном светлые длинные волосы, спадающие ниже лопаток. Коралловый шёлковый халатик с кружевными рукавами небрежно запахнут, подвязан пояском открывает декольте. Груди — ровные круги с торчащими сосками, выделяющимися сквозь тонкую материю. Длина халатика едва прикрывает попу. Сразу видно, откуда растут ноги. Фрейд при виде проститутки маскирующейся под официантку, крепче сжал ручку сковородки, чувствуя напряжение в яйцах, тех, что находились в штанах, а не лежали белыми пятнами с жёлтыми кругами посередине, на сковородке.
— Привет, — расплылась в улыбке Лена.
— Привет, — отозвался Фрейд, сделал шаг в сторону своей комнаты.
— Фрейд. Илья, — позвала его Лена. Фрейд обернулся. — Тебя Алёна кормить перестала?
— С чего ты взяла? — он старался смотреть ей в глаза, в голубые радужки в обрамлении бесцветных ресниц, которые с приходом темноты становятся чернильными, длинными, пушистыми. На бледные губы, которые, как и ресницы на пороге ночи переживают некую метаморфозу, краснеют до кроваво-красных. Он помнит их вкус, несмотря на своё далёкое от трезвого состояния. Старается, прикладывать все силы, но взгляд опускается ниже, ища выпуклость сосков на коралловом шёлке.
— Во-первых, яйца, — кивнула она на сковородку, — А во-вторых, твоя вчера Иринке жаловалась, что устала от тебя. Устраивает тебе бойкот. Больше не кормит.
Ирина Волкова одна из многочисленных соседок Фрейда, является единственной подругой Алёны. Жена поверяет ей всё, что случается в жизни, всё, что может произойти и что уже произошло и даже чего быть не может, но вдруг взбрело в голову Алёне. Ирина старше Алёны на десять лет, имеет «порядочного» мужа (Лена видела его в компании коллег «официанток»), и подростка сына — неприметного мальчугана, не выпускающего из рук планшет. Фрейд её недолюбливает, за нравоучения и закатывания глаз при его появлении в нетрезвом виде.
— Раз знаешь, зачем спрашиваешь? — оторвал глаза от груди Лены, спросил Фрейд, берясь за ручку двери комнаты.
— Думала, она просто стращает тебя. Слышала позавчера, как вы ругались. Слушай, Илюш, давай ко мне? Я тебя покормлю. — Последние два предложения Лена прошептала, опасаясь, что её кто-нибудь услышит.
«Молоком», — мелькнуло в голове Фрейда. Он видел себя приникшим губами к торчавшим под пеньюаром соскам.
— Спасибо, как-нибудь в другой раз, — сказал Фрейд. Не дав Лене больше возможности заговорить, зашёл в комнату с уже остывшей яичницей.
Проглотил ужин, запил оставшейся банкой пива. Он выключил телевизор, покинул комнату, направляясь к Максу. После разговора на кухне с Катей, его разбирало любопытство. Возможно, повезёт, и он застанет девушку у отца. Воочию разглядит ту, которая могла произвести на женщин впечатление малолетки лёгкого поведения падшей настолько низко, чтобы выбрать себе в любовники сорокалетнего алкоголика.