Глава 2
Голова болит так, будто кто-то методично бьёт по ней молотком. Мне хочется лишь одного — тишины. Но, увы, заставить всю столовую замолчать я не могу. Хотя было бы неплохо, если бы Ева и Оливия, сидящие рядом, перестали обсуждать одно и то же по сотому кругу.
Я бросаю взгляд на Еву и не могу не завидовать. Вчера она пила не меньше меня, но выглядит так, будто я тащила её на себе не потому, что она не могла идти, а просто ради развлечения.
— Он такой сексуальный... настоящий мужчина, сразу видно, — мечтательно тянет Оливия, закатывая глаза.
— Говорят, он глава мафии, — добавляет Ева с нескрываемым восхищением. От этого тона меня едва не выворачивает.
— Я читала, что он владелец какой-то фирмы, — продолжает Оливия с видом эксперта. — Но это же прикрытие. Мафия всегда старается выставить бизнес максимально законным.
Она говорит так, будто действительно что-то знает. Смешнее всего то, что она не знает и крупинки всего того, что есть на самом деле. Та самая Оливия, которая закрывает глаза на фильмах, когда появляется кровь. О каком «опасном мире» вообще может идти речь?
Им по девятнадцать. Девятнадцать лет — и они восхищаются мужчинами, которые без колебаний могли бы их убить или продать в рабство, даже не моргнув глазом.
— Вивиан, смотри! — кто-то тычет мне телефоном в плечо.
Я не поднимаю головы. Даже шевелиться не хочется, поэтому просто отрицательно машу головой. В ответ слышу разочарованный вздох Евы.
— Ты упускаешь шанс увидеть самого красивого и сексуального мужчину, — смеётся она.
— Ты про того... как его там? — спрашиваю я, хотя и так знаю ответ. Она уже измучила меня разговорами о нём.
— Мароно, — подсказывает Оливия.
Она повторяет его имя так часто, что оно начинает раздражать само по себе. Слушать это невыносимо, особенно когда ты ненавидишь всё, чем они восхищаются.
— Да-да, про него, — отвечаю я, с трудом скрывая раздражение.
— А про кого же ещё? — оживляется Ева. — Он сильный, богатый, властный. Настоящий мужчина, а не мальчишка, который даже не знает, где находится клитор у девушки.
Их резкий смех режет слух.
— Он убийца, Ева.
Я поднимаю голову и смотрю на них.
— И что? — пожимает она плечами с таким равнодушием, будто это абсолютно нормально.
— Вы вообще понимаете, что такое мафия? — спрашиваю я, вглядываясь в их лица.
Ответа не следует.
— Это люди, которые убивают таких, как мы, — голос срывается. — Продают в рабство. Издеваются. Считают, что им всё позволено. И вам это нравится? Серьёзно?
Девочки переглядываются, и я понимаю — им всё равно. Пара фильмов, несколько биографий преступников — и вот уже страх кажется им чем-то привлекательным. Власть через насилие — «крутой».
— Вивиан, не будь такой серьёзной, — Ева пытается сгладить ситуацию. — Мы же просто шутим.
— И если мы об этом говорим, это не значит, что хотим быть частью этого мира, — добавляет Оливия. — Да и никогда не станем.
Я встаю, не говоря ни слова. Знаю: стоит мне уйти — и они продолжат этот разговор, будто меня здесь никогда не было
Я выхожу из столовой, через дверь что ведёт в сад университета и шум за спиной наконец-то постепенно глохнет, будто кто-то медленно закрывает дверь не только за мной, но и за всем этим разговором. Воздух снаружи кажется холоднее и чище.
Пока я иду по дороге, что ведёт за территорию замечаю как кто-то смеётся так громко и искренне, будто бы услышал что-то самое смешное в своей жизни.
Я перевожу взгляд, одна девушка сидит на бордюре, поджав ноги, читает книгу и время от времени улыбается строчкам, понятным только ей. Возле неё мирно спит Локи, рыжий кот который живёт на территории университета, и его присутствие всегда желанное, ведь он из тех кто не к каждому пойдёт. Вспоминая как многие ребята пытались заманить его к себе своим ланчем заставляет меня засмеяться.
Перевожу взгляд и вижу парней которые спорят о чём-то глупом и важном одновременно, размахивая руками, как дети.
Над клумбой с цветами медленно порхают бабочки. Они садятся на цветы, на камни, на чьё-то плечо — и тут же взлетаю как только их заметили. Я иду медленно, почти считая шаги, и ловлю себя на том, что впервые за утро не думаю о головной боли.
Солнечный свет пробивается сквозь кроны деревьев, ложится пятнами на траву, на лица людей. Этот момент такой тёплый и приятный, что такое невозможно подделать никакими деньгами и никакой властью. Это такая добрая и настоящая жизнь которую хочется проживать много раз и не задумываться, что где-то там есть что-то ужасное.
И именно в этот момент меня накрывает большое непонимание.
Как можно восхищаться злом? Как можно называть жестокость силой, а страх — привлекательны ? Как можно мечтать о мужчинах, чьи руки привыкли ломать, уничтожать, забирать чужую жизнь — когда вокруг столько хрупкого, светлого, человеческого?
Зло не красиво. Его просто романтизируют те, кто никогда не стоял рядом с ним по-настоящему.
Я родилась в небольшом городе Баффало. У меня была самая обычная семья, ничего необычного в моей жизни никогда не было. Мама, папа, учёба и друзья, всё как у всех, но в один момент я потеряла даже это. Когда дела пошли плохо, папа одолжил деньги у тех, к кому обращаться не стоило. Это стало точкой невозврата. Моя мама потеряла своего любимого мужа, а я — отца, который был для меня всем.
Он не успел вернуть долг с процентами, и они пришли за ним. Ублюдки не просто убили его, а мучили, издевались до тех пор, пока он не перестал дышать. Лучше бы убили меня, чтобы я не видела то, что сделали с ним, чтобы мне не пришлось хоронить его изуродованное тело.
Когда мы открыли гроб, я едва узнала своего отца. Лицо, некогда доброе и светлое, превратилось в бесформенную массу боли и страха. И никто за это не ответил. Никто не посмеет открыто выступить против. Никто не сможет защитить нас от таких, как они.
С тех пор каждый раз, когда я закрываю глаза, ко мне приходят кошмары. Я вижу, как они мучают его, и чувствую свою беспомощность. Просыпаюсь вся в слезах, едва переводя дыхание, и снова вспоминаю, как сильно я его любила, а его забрали. Забрали так жестоко и несправедливо.
После его смерти мы с мамой оказались на грани. Он был нашей опорой, нашей защитой. Мы едва сводили концы с концами. Мама хваталась за любую работу, часто забывая о себе, а я видела её опустошённый взгляд и ненавидела себя за то, что не могу ей помочь.
Мне тогда было всего шестнадцать. Мне нужно было готовиться к поступлению в университет, бороться за своё будущее, каждый день вспоминая к чему приводит безвыходность из-за бедности.
Я до сих пор не понимаю, как смогла выдержать это, как сдала экзамены и поступила на бюджет, когда казалось, что мир рушится вокруг меня. Но я сделала это, и теперь я здесь, в Лас-Вегасе. Я учусь, чтобы помочь маме выбраться из нищеты.