День 1. «Терраса. Махинация. Сигареты»
«Я дышал синевой.
Белый пар выдыхал,
Он летел, становясь облаками»
Первый полный день во Франции расцвёл мерзким дождем и ветром. Не лучшая погода, чтобы писать пейзажи под открытым небом. Благо на самой крыше отеля есть крытая терраса с великолепным видом на Эйфелеву башню. Весь город как на ладони. А пахнет миндалём, сдобой и черепицей мокрых крыш! После завтрака в ближайшей кондитерской – круассана и чашечки кофе – Мэри захватила свои творческие инструменты и поднялась на самый верх отеля. Облюбовала место по центру, примостилась на стул, поджав ноги и оперев полотно о стол. Палитра, кисточки и небольшой альбом с важными набросками – рядом.
В правое ухо изредка влетают приглушённые разговоры из ближайшего помещения. Конференц-зал. Кто-то активно обсуждает деловые вопросы.
Один мазок кисточкой, второй, третий. Масло плыло по холсту, создавало изящные формы хмурого неба, влажных улочек, старых крыш домов.
– Кхм... Добрый день, – за спиной слышится мужской голос, и Мэри оборачивается. Тот самый молодой незнакомец стоит прямо возле неё и заглядывает в полотно. – Разрешите внести свою лепту?
Она прижимает кисточку губами, чтобы освободить руки, закручивает волосы в небрежный пучок и закалывает их этой же самой кистью, которой рисовала минутой ранее. Все они, творческие, с долькой странности.
– Разрешаю, – любезно отзывается она, и незнакомец рисует вдумчивый взгляд. Через миг подносит палец на небольшом расстоянии к изображению дождливого неба.
– Здесь не хватает серо-чёрных голубей. Эти птицы – визитная карточка Парижа.
Мэри щурится – всегда так делает, когда прикидывает детали в голове – и, заулыбавшись, с согласием кивает.
– Вы правы. Хорошо разбираетесь в искусстве. Тоже художник?
– Нет, я по профессии инженер-строитель, но взгляд набит на такие мелочи, – тот буднично осведомляет и понимает, что пришло время представиться. – Кит Мартин, – и вежливо протягивает руку.
Дверь конференц-зала отворяется, и из помещения выходят трое мужчин, в числе которых Том МакКензи. Он цепляется незначительным взглядом за парочку, но, до невозможности равнодушно проходит мимо. Берет с бара стакан воды и вальяжно заваливается на диван напротив. Воздух вокруг будто плавится серебром. Вновь это чувство опасности в перемешку с дикой нервозностью из-за его присутствия.
– Мэри Гилберт, – ответно жмёт руку и завершает знакомство. Ветер усиливается и шевелит ее наспех закрученную причёску.
– Приятно познакомиться, Мэри. У меня на примете есть чудесное место, откуда открывается шикарный вид на город. Можем прогуляться, когда погода наладится.
– С удовольствием! – соглашается искренним желанием. Периферийным зрением замечает, что Том нагло сверлит их взглядом.
Но МакКензи плевать. Пле-вать. Кто и как трогал ее почему-то бледную руку, кому она там добродушно улыбается. Его интересует нечто больше, чем раздражающая Гилберт.
Полотно.
Вернее сам факт того, что та самая зазнайка пишет картины. Мысленно он потирает руки, на языке ощущает сладкий вкус триумфа. Точит нахальным взором, медленно попивает воду, чтобы промочить горло после долгих переговоров.
– Тогда не буду отвлекать. На вечер передают солнце. Встретимся в холле в шесть? – интересуется Кит.
– Да, до вечера. И спасибо за бутылочку полусладкого. Было очень вовремя, – она не упускает возможность поблагодарить его до того, как Мартин уходит вниз, поцеловав на прощание руку Мэри.
Ох, французская манера! С ума сводит!
Воздух до невозможности накаляется – в полной тишине, без посторонних людей, МакКензи и Гилберт остаются наедине на мучительные двадцать минут. И никто не роняет ни единого звука, черт тебя подери!
Она «погружается» в полотно с головой, но даже в такой медитации нутром чувствует его изучающий взгляд. А тот и не собирается что-либо говорить, язвить, задевать. Так и сидят на приличном расстоянии друг от друга: молча, ужасно некомфортно и неопределённо.
Чего он хочет? Ненормальный!
Ветер поднимается все сильнее. Сносит сильным порывом принадлежности Мэри со стола, но холст она успевает придержать. Кисточки, палитра и краски падают на пол – альбом с важными набросками улетает к ногам Тома. Он наступает подошвой на край бумаги и довольно ставит стакан с водой на пол, возле себя. Копотливо поднимает альбом и выпрямляется.
– Отдай, МакКензи! – грубо приказывает Мэри, расторопно приближаясь к нему. С вызовом вытягивает руку, но внезапно останавливается, когда видит, как он хитро, очень самоуверенно улыбается. До трясучки тошно!
– Тц-ц-ц, – наиграно цокает языком, покачивая головой. Дразнит, что у Мэри тянет низ живота от его поведения. – Услуга за услугу, Гилберт.
– Ты вообще умом тронулся, а?! Какая, мать твою, услуга? – бесится, гордо задирая подбородок.
Вид ее так и говорит: попробуй меня задеть, при этом не обжигаясь об меня, словно я золото, которое плавится под сотнями градусов.
– Не кипятись. Ты мне и даром не сдалась, – сплёвывает фразу точно землю пожевал. – Картина. Мне нужна только одна картина. Доходит?
Мэри, услышав его странную просьбу, в голос смеётся и хватается за живот.
– Тебе? Картина? Ты у нас заделался ценителем искусства?
– Заткнись, – ровно бросает Том, заставляя ее прекратить смеяться. Заливает с ног до головы ядовитой жижей.
– Не буду я тебе помогать!
– Хм... – он протягивает фальшиво и вдумчиво, а двумя пальцами раскачивает альбом. Передразнивает, наблюдает ее реакцию. Давит на слабые места! – Там что-то важное, раз ты бросилась спасать эту потрёпанную вещицу?
Рот ее открывается, чтобы возразить и отвести подозрение, рука машинально дергается, желая вырвать альбом из его легкой хватки, но все действия рассыпаются, когда Том нагло открывает альбом и листает страницы.
– Сейчас же отдай!
– Так-так, и давно ты художница, Гилберт? – от слов так и прет презрением! Взгляд его цепляется за наброски вроде портретов случайных прохожих, дамы с собачкой, натюрморта и... – Жесть, ты реально чокнутая! – Том никак, ни при каких условиях, не ожидал увидеть там самого себя. Вернее, его вчерашнюю версию: пьяную, уставшую, ту, которую Мэри запомнила в холле глубокой ночью и перенесла на бумагу карандашом.
– Не обольщайся, это для личной коллекции «Полные уроды»! – скрещивает руки на груди, ощущая себя очень уверенно. Все, что нельзя, он там уже увидел. Бояться или стесняться нечего.
Кроме...
– А это уже компромат, – он плавно отрывает листок с наброском самого себя, посматривает на то, как меняется выражение лица Мэри. – Я не давал своего разрешения меня нарисовать.
Руки ее медленно, подобно невнятным действиям, разнимаются и опускаются, с лица стирается былая храбрость.
– Это подло! Прекрати! – пискляво срывается с губ. – МакКензи, не порть альбом! Что тебе нужно?!
– Картина, Гилберт. Я непонятно выразился? – Том все же борзо оторвал своё изображение, созданное тонкими линиями серого грифеля, сложил пополам лист и убрал в карман брюк. – До завтра нужна, а пока твоя вещь побудет у меня. Если действительно дорога – не сглупишь.
– Зачем тебе? – сдаётся окончательно и на выдохе изрекает она.
– Не задавай ненужные вопросы раньше времени. Даю тебе полчаса на сборы. В два часа дня по этому адресу, – лениво подходит к ней и всучивает в руку небольшую чёрную визитку, где серебром выведены название улицы и номер неизвестной квартиры. – Бери с собой чистый холст и побрякушки, чтобы рисовать.
– Ты сумасшедший, ей-богу! – совершенно не понимая сути пугающей «операции», молвит Мэри ему вслед.
– Расслабься, тебя там и пальцем не тронут... – замирает в проходе, нарочно поднимает пристальный взгляд с ее ног до головы, – ...если ты, конечно, не будешь сопротивляться, – ухмыляется на «прощание» да так, что б ещё раз задиристо кольнуть.
Конечно, по пути в свой номер Том ещё долго рассуждал, с чего бы надоедливой Гилберт вздумалось его нарисовать. Кривится от любых невольных мыслей, не вынимает из кармана свёрнутый листок. Прямо сейчас в голове есть раздумья и поважнее.
Мэри приехала в назначенное время и место, захватив с собой все то, что «попросил» МакКензи. Быстрее бы справиться и улизнуть подальше. Что за грязные игры он проворачивает? Зачем ему чертова картина маслом?
На типично парижской лестничной площадке, отделанной деревом и устланной ковром вдоль всех ступенек, поджидает не менее парадный МакКензи, прислонившийся спиной к стене. Весь в чёрном: рубашка также немного расстегнута, рукава закатаны, фамильный перстень блестит прямо в глаза, а поверх мрачного образа – лёгкое пальто, чтоб не привлекать лишнего внимания к своей персоне.
А далее все, как на быстрой перемотке: без лишних слов заходят в квартиру, здороваются с незнакомым Мэри мужчиной – не менее подозрительным, к слову, – выносят какую-то незамысловатую картину речного пейзажа и просят повторить изображение на ее холсте точь-в-точь!
Галимые махинации...
Но назад пути нет. И она пишет, мажет, водит кистью, прикусывает губу, снова мажет, но уже шпателем. Двое наблюдающих, подобных надзирателям, о чем-то негромко переговариваются между собой. Процесс игры с красками идёт, как заворожённый. Время от времени она забывает, что делает гадкую услугу для такого же гадкого МакКензи. Не замечает, как пролетают сквозь неё три быстрых часа, то ли от желания скорее сбежать, то ли, все же, от любимой работы кистью.
Закончила! Получи и отвали!
Мэри не глупа! Просто так отдавать картину не собирается. Вцепилась в полотно, сняв его с мольберта, отскочила на два шага назад и выставила руку вперёд, мол, сначала верни то, что забрал.
– Пошли, – холодно бросает Том, направляясь к выходу из небольшой квартирки с антиквариатом на каждом шагу.
Мэри нехотя бредёт за ним, в руках охраняя «свой» шедевр, пока они не поднялись на мансарду и не завернули на узкий балкон, который выходил на внутренний двор французской многоэтажки.
– Держи рот на замке, – коротко заявляет МакКензи и всовывает между зубами сигарету. Поджигает. – Ясно?
Нет, теперь в корне ничего не понятно!
– Не ясно, МакКензи. Зачем ты тогда взял меня, раз боишься, что я проговорюсь? – бесстрашно повышает тон и взмахивает рукой. Задирает острый подбородок, а сердце ходуном ходит.
– Поиздеваться решил, – легко роняет он, смотря на неё, и затягивается сигаретой. Ни души, ни сердца. Один холодок в крови.
Гилберт вспыхивает адским огнём! Сейчас испепелит его до самых конечностей.
– Ты... – она грозит ему пальцем, щурит глаза, но забывает все буквы алфавита, когда МакКензи невозмутимо протягивает ей открытую пачку сигарет.
– Расслабься, угощаю.
Растерянная Мэри хватается за лоб, нервно выдавливает защитный смех, и отворачивается от пугающего предложения.
– Ну, нет, так нет... – он убирает пачку.
– Подожди! – внезапно для обоих, прерывает его. – Дай, – открывает свободную ладонь в ожидании.
– Бери, – пресно изрекает МакКензи и вновь подносит пачку ей. Мэри все-таки вынимает сигарету и легонько зажимает ее зубами.
Том делает ей единственное исключение в жизни: поджигает сигарету. Отворачивает голову от Мэри и скользит отрешённым взором по вычурной многоэтажки.
Париж процветал где-то там, по другую сторону дома, улицы кишели народом, пульсировали энергий. А здесь, на тесном полукруглом балконе, поместились двое недругов с тлеющими сигаретами в руках. Без особого стеснения, что как-то даже дико, на первый взгляд.
– Отпусти уже картину, я не украду ее у тебя, – указывает МакКензи после продолжительного молчания и выдыхает дым. Лепит ироничную ухмылку, после того, как мельком глянул на полотно.
– Сначала отдай мне мой альбом, – в очередной раз тянет руку. Он глядит выжидающе: не двигается и затягивается сигаретой.
– Зачем ты меня рисовала? – впервые не просто спокойно, а скорее ужасно равнодушно спрашивает Том и обводит взглядом ее незамысловатую причёску, которую раньше она никогда не сооружала на своей светлой головушке.
Не узнает прошлую Гилберт, ох, не узнает... Сейчас она какая-то... не от мира сего, что ли?
– Да какая тебе разница? – а вот в ее голосе – чистая сталь. Пепел от таяющей сигареты падает на плитку. МакКензи, кстати, мысленно удивился, что она даже не закашляла от первой сигареты.
– Ответь.
– Хотела увековечить твоё измученное личико. Знаешь ли, впервые тебя таким видела.
Он одобрительно хмыкает. Точно. Давно таким рассерженным не был. Сейчас же, казалось, для него все решилось и улеглось.
– Я жду, – она сжимает-разжимает ладонь: напоминает, что пора бы поиметь хоть крошку совести.
В период, когда Том лениво достаёт альбом из внутреннего кармана мантии, она бесстыдно выкидывает окурок с балкона.
– Что там такого важного? – он будто нарочно выводит ее на эмоции, не исполняя обещание. Тянет время, как резинку. – Обычные же каракули.
– Сам ты... – не выдерживает, пытается выдернуть альбом из его оков, но Том резко заводит руку над головой – Мэри чуть не впечатывается в его лицо.
Запах, черт... Да у него парфюм с ароматом жёсткого негатива и агрессии.
Глумится. Втаптывает в землю? Как там говорят? Пожевал и выплюнул. Именно так сейчас и происходит.
Я надеру тебе зад, Том МакКензи!
Секунда: полотно зависает в воздухе на высоте пяти этажей. Разожми пальцы – полетит вниз и вдребезги распластается на брусчатой дорожке как подарок романтичному Парижу! Презент от двух идиотов, которые не могут договориться.
– Руку убери, истеричка, – командует МакКензи моментально ледяным голосом. Нервничает. Звук пробрался под ее одежду, кожу, ввелся внутривенно.
– Живо отдавай, меня ждут дела, – диктует Мэри также развязно, убивает его огнём темно-карих, цвета шоколада, глаз.
– Конечно, а то «папочка» обидится, если его рыбка сорвётся с крючка и не придёт, – Том швыряет словно острыми копьями вместо слов, смекнув, на какие «дела» она рвётся.
По-прежнему безразлично. Лишь бы ужалить в самое слабое место.
Мэри молчит, мерит глазами и получает некое удовольствие от его злости. Сейчас она выворачивает его эмоции?
Он грубо суёт ей альбом, одновременно забирает очень значимую для него картину. И прежде, чем они разбегутся, оставив непонятное послевкусие совместно выкуренных сигарет, МакКензи добавляет:
– Не путайся у меня под ногами, ясно?
Вот теперь будто сплёвывает.
Она уходит, как можно быстрее – не видеть его лица, не слышать голоса, не видеть глаз, в которых разбился чистый хрусталь.
Хватит, Господи, потрошить!
Ее ждал другой, отзывчивый, приятный молодой человек. Какой явный контраст на фоне чёрного пятна душонки МакКензи. В холле Монти Палас, ровно в шесть, Кит встречал Мэри с небольшим букетом тюльпанов. Стоит ли упоминать, насколько этот жест ее ободрил? Мартин с огромным желанием и благими намерениями показал одну из главных достопримечательностей города: Триумфальную арку. Она гордо возвышается над Елисейскими полями и по праву считается символом Парижа наравне с Эйфелевой башней. А вечером, после всей прогулки, насладившись друг другом, они закрепили тёплый вечер совместным ужином в отеле. Мило хохотали под стать тем парочкам, которые вчера раздражили саму Мэри.
Покидали ресторан также вместе, под высокомерный взгляд серых глаз, хозяин которых, как обычно, попивал свою порцию виски.
А что ему? Вот именно, что ничего!
Единственное – нужно было выцепить Гилберт, чтоб кое-что швырнуть в смазливую физиономию и окончательно разорвать с ней контакт.
МакКензи зорко уследил, что парочка поднимается на этаж Мэри. Не в «города» же играть? Тут-то он и застанет их врасплох, в очередной раз потешит свое эго. Выжидает некоторое время. Быстро поднимается к ее номеру и стучит в дверь.
Как назло, никто не открывает. Это то, о чем он думает?
Тупость! Его никак не должно колыхать, чем именно они там занимаются, что не в состоянии открыть дверь.
А вдруг здесь пожар? Тогда что?
Ловит себя на дурацкой мысли, что она перед этим олухом в том самом шелковом халате. Чертыхнувшись себе под нос и тряхнув головой, испаряет странное видение у себя в голове.
Последствия пьянки. Не более.
Даже если искренне признаться в самых недрах своей души – ему все также по-барабану. Максимум – новая она, дерзкая и толику необычная, вызывает в нем вполне очевидные мужские желания.
Но не чувства, нет.
Двигается на террасу – выкурить сигарету или опустошить стакан дерьмового алкоголя, от которого, честно говоря, скоро оскомину поймает – пока она ещё открыта для посещения, ибо ночью вход недоступен. А на диване, где днём сидел МакКензи, виднеется проклятый растрёпанный пучок.
– Гилберт... – тяжело шепчет себе под нос, словно это ругательное слово.
Шагает к ней и без «привет-пока» грубо швыряет на диван маленькую сумку.
– Забыла в квартире, – мрачно осведомляет о том, что внутри ее кисти и краски.
А в ответ: ноль эмоций, слов, взгляда. Ничего. Штрихует что-то в своём альбоме, не замечает Тома, будто он невидимое привидение.
Стало быть неожиданное безразличие задевает его сильнее, чем ее привычные колючие реакции.
– Я с кем разговариваю? Сказать: «Спасибо» не хочешь?
Нет, Том, она точно этого не хочет.
Решает уйти от этой ненормальной прочь, да только дверная ручка не отзывается. Закрыто. Сколько сейчас времени? Опоздали. Администратор на ресепшене и глух и слеп, по-видимому.
– Поздравляю, тебе обеспечена незабываемая ночь с Томом МакКензи, – закатывает рукава рубашки повыше и опускается на стул у барной стойки. Достаёт бутылку и плескает виски в стакан. – Молчание – знак согласия, Гилберт?
Будничным шагом прогуливается до прозрачных перил под звук скребущего по бумаге карандаша, опирается на стекло руками и видит сквозь полумрак скошенные крыши домов. Внизу ярко горят фонари, освещают безлюдный бульвар, а вдалеке мерцает Эйфелева башня разными бликами.
Сказка да и только!
Так и прошёл час, за который можно было бы обдумать моменты своей жизни. Или, может, что-то актуальнее? Устав от игры в молчанку, МакКензи примостился на диван, но поодаль от Мэри.
– Не веди себя, как маленькая. Уже смешно, – делает глоток виски из вновь наполненного бокала и цепляется взглядом за наброски города в альбоме Гилберт. – Тебе же интересно, зачем ты рисовала мне ту картину?
Не то слово, как! Но она кремень! Что просил, то и получи, МакКензи!
– Рассказать?
Она тихо-тихо дышит, изредка высовывает кончик языка или покусывает костяшку своего пальца – так глубоко нырнула в процесс. Поджимает ноги под себя. Поправляет смешной пучок с кисточкой в волосах. И со стороны кажется, будто она не здесь, не рядом с тем, кто недавно выворачивал ее сердце и тонкую душу, в надежде, как ей причудилось, что-то найти.
Хрупкая, маленькая, беззащитная. Как пушистый котёнок.
В то же время сильная, стойка, наглая, даже в образе ангела! Как кисло-сладкая долька апельсина. Горчит, сводит язык, но во рту обязательно раскроется сахаром.
– Жесть! – МакКензи подрывается с места, как ошпаренный. Больше не выдерживает на своих плечах ее будоражащее спокойствие. – Реально чокнутая, сиди тут одна! – прикрикивает и уходит в другую часть террасы.
Поиграть с ним решила? За кого его принимает? За вечно бегающего мальчика, как собачонка на поводу? Оборачивает его же браваду против него. МакКензи так и подумал.
Когда рассвет тонкими лучами лип к городу, пробуждал всех жителей, замочная скважина тихо повернулась.
Гилберт, как ни в чем не бывало, сладко потягивается, разминает задубевшие от длинной ночи и неудобного положения мышцы ног. Легко и изящно встаёт с дивана, не забыв взять с собой сумку с кистями и альбом. Плавно подходит к барной стойке и отхлёбывает с горла бутылки, начатой Томом. А после – шлепает с террасы, показав ему свой средний палец и каменное выражение лица.
Шах и Мат, МакКензи!
Подстрелен, ранен, убит. Вот невыносимая бестия!