Варенье из одуванчиков

Мэй всего двадцать пять, и иногда ей кажется, что она — мать целой оравы детей.

— Дорогая, ну можно мы ещё немного поиграем?

— Мам, я не хочу обедать!

— Госпожа Ренгоку!

Мэй устало прикрыла глаза, позволив себе короткий вздох и попытку на миг отрешиться от суеты. Затем медленно открыла их и посмотрела на запыхавшуюся троицу — мужа, дочь и вечно появляющегося без приглашения гостя, Тенгена. Подавив улыбку, она мягко произнесла:

— Можно.

Все трое широко улыбнулись и, тяжело дыша, выбежали на задний двор, где начали резвиться и запускать в небо воздушного змея. Мэй проводила взглядом двух крепких мужчин, которые, визжа от восторга, носились вокруг девочки, словно дети, и устало закатила глаза. Кто бы мог подумать, что этим двоим так придётся по душе роль нянек?

— Ты была такой же в детстве, — раздался рядом добродушный голос.

Мэй нехотя оторвала взгляд от шумной картины и посмотрела на присевшую рядом старушку Микото.

— Как Аяме? Или как Тенген с моим любимым? — спросила она с прищуром, изогнув бровь.

Старушка на мгновение задумалась с самым серьёзным видом, а потом важно кивнула:

— Как все трое сразу.

Из-за дома раздалось громкое «Уии-и!» — явно принадлежащее Тенгену, — и Мэй, не удержавшись, прыснула со смеху вместе со старушкой.

— Тогда не представляю, как ты со мной справлялась, — с улыбкой произнесла Ренгоку.

Они некоторое время молчали, наблюдая, как по небу медленно плывут облака, похожие на небесных драконов. Слов и не требовалось — ведь рядом с дорогим человеком приятно было и поговорить, и просто помолчать. Мэй обожала такие тихие, светлые дни, наполненные покоем и теплом, когда всё вокруг дышало умиротворением. Оставалось лишь молиться, чтобы это хрупкое счастье длилось как можно дольше.

— Я очень рада, что всё сложилось именно так, — тихо прошептала она.

Старушка не ответила — да и не нужно было. Лишь мягко улыбнулась, с той особой добротой, что говорила больше любых слов.

Через мгновение послышались быстрые шаги, сёдзи отъехала в сторону, и в проёме показались улыбающиеся Шинджуро и Сенджуро.

— А, вот вы где! — радостно воскликнул Сенджуро.

— Чего расселись, — по-доброму проворчал старший Ренгоку. — Пойдёмте чай пить.

Женщины обернулись через плечо.

— Надеюсь, чай с вареньем? — лукаво спросила Мэй.

Шинджуро скрестил руки на груди, и уголки его губ дрогнули.

— Разумеется. Из одуванчиков.

Все присутствующие тихо рассмеялись.

⋇⋆✦⋆⋇

— Мама, я никогда не выйду замуж! — воскликнула Аяме, топнув ногой.

Мэй на мгновение прикрыла глаза, стараясь сохранить спокойствие. Похоже, у её дочери начался тот самый капризный и непростой возраст.

— Хорошо, милая, — ласково ответила она. — Главное, чтобы ты была счастлива.

Аяме глубоко вдохнула, явно готовясь к спору, но, не дождавшись нужной реакции, растерялась. Щёки её залились краской, она сердито фыркнула, надулась, словно хомяк, а затем стремительно развернулась и вышла из комнаты.

Мэй уже давно для себя решила: она примет любой путь, который выберет её дочь, если только он не будет угрожать её жизни и здоровью. Поэтому воспитывала Аяме в атмосфере мягкой свободы и разумной дозволенности. Но в этом году всё было особенно непросто — девочка стала ещё более вспыльчивой и упрямой, чем прежде. К тому же добавились новые волнения. Сенджуро неожиданно объявил, что хочет посвятить себя инженерии и уехать работать подмастерьем. Теперь он уже вовсю учился и готовился к будущему. Никто не был против, напротив, все поддерживали его решение. Но для Мэй всё это было странно и немного горько: трудно было привыкнуть к мысли, что дети растут, и однажды даже Аяме покинет родительский дом.

— Кажется, моя дочь всё же унаследовала мой характер, — со смешком заметила Мэй.

Переведя взгляд на тябудай, она спокойно налила чай на две персоны.

— И что же мне с ней делать? — спросила она вслух, прекрасно зная, что их разговор с дочерью слушали.

В комнату тихо вошла нянечка Микото, по-доброму покряхтывая. За прошедшие годы она не раз выручала Мэй — помогала в воспитании Аяме, вела хозяйство, передавала те житейские знания, которых молодой Ренгоку когда-то не смогли дать собственные родители. О последних иногда Мэй даже вспоминала, но воспоминания эти она быстро отгоняла, как назойливое насекомое, не желая омрачать настоящее.

Микото опустилась рядом, легко хлопнула Ренгоку по плечу и мягко произнесла:

— Ничего, дитя. Просто наблюдай за ней. Позволь малышке познавать этот мир самой, вмешивайся лишь тогда, когда действительно нужно.

Молодая Ренгоку покачала головой.

— Иначе она вырастет неугомонной обезьянкой...

— Она и так ею станет, — рассмеялась няня.

— Утешила!

Няня беспомощно развела руками, на что Мэй тихо хохотнула. И действительно, Аяме росла точной копией своей матери — такая же упрямая, взбалмошная, неугомонная, какой когда-то была сама Мэй. Конечно, теперь Ренгоку стала сдержаннее — материнство внесло в неё немного мудрости и терпения, — но от её природного нрава обезьяны ничего не исчезло. Даже будучи матерью семейства, она всё так же могла залезть на дерево, носиться по крышам и сводить всех в округе с ума своим легендарным вареньем из одуванчиков. Потянувшись к чашке с дымящимся чаем, Мэй добавила несколько ложек варенья из одуванчиков. Няня, не раздумывая, повторила её жест. Сделав первый глоток, Мэй зажмурилась от удовольствия — сладость мягко разлилась по языку, пробуждая нежное ощущение тепла, почти волшебного в своей простоте.

Сквозь приоткрытые сёдзи проник лёгкий ветерок, шевельнув пряди её волос. Мэй поёжилась — холодок подкрадывался незаметно, и осень была уже близко.

— Посмотри, — вдруг тихо ахнула няня, повернувшись к окну и указав пальцем в сторону закатного неба. — Вон там, небесные драконы плывут.

Мэй проследила за пальцем няни и мягко улыбнулась, заметив в небе облака, очертаниями напоминавшие драконов. С детства она верила, что на таких воздушных драконах странствуют души тех, кто давно покинул этот мир. Наверняка и на этом драконе плыла чья-то душа.

— И правда... красивые, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, почти с благоговением.

Няня кивнула, собираясь что-то сказать, но вдруг закашлялась, прижимая ладонь к губам и стараясь поскорее прийти в себя, скрывая усталость. Мэй тревожно повернулась к ней, вглядываясь в лицо, но старушка уже успела придать себе невозмутимый вид, желая показать, что всё в порядке. Ренгоку нахмурилась, поджав губы. В последнее время няня чувствовала себя всё хуже — постоянно кашляла, быстро утомлялась и всё чаще проводила дни, отлеживаясь в своей комнате, выделенной для неё в доме Ренгоку. Но она всегда старалась развеять тревогу молодой Ренгоку, мягко уверяя, что всё будет хорошо. Ведь не за горами зима — любимая пора Мэй. В детстве она часто сидела у окна, наблюдая, как тихо падают снежинки, и слушала сказки няни. Старушка помнила это и каждый раз улыбалась, обещая, что непременно поправится. Что они снова будут пить чай с вареньем из одуванчиков, и она обязательно расскажет Мэй какую-нибудь новую, занимательную историю — как когда-то в детстве.

⋇⋆✦⋆⋇

Однако няня не сдержала своего обещания, так и не дожив до первого дня зимы.

Мэй запрокинула голову, и глаза её, покрасневшие от слёз, блеснули под серым небом. Старушка Микото ушла тихо и спокойно во сне, как человек, проживший долгую и счастливую жизнь. Последнее, по крайней мере, говорили другие. Но Мэй от этих слов легче не становилось. Небо было тяжёлым и беспросветным, снег падал густо и без остановки, укрывая землю ровным белым покровом. А Мэй всё сидела на энгаве, не замечая, как снежинки ложились на плечи, на волосы и руки. Она не отводила взгляда от неба, всматриваясь в его холодный простор, надеясь разглядеть там небесного дракона, на котором её няня отправилась в своё вечное путешествие.

— Пойдём в дом, — прозвучал за спиной низкий голос.

Кто-то тихо опустился рядом и обнял Мэй со спины. Сильные руки сомкнулись на её талии, и она ощутила у затылка тёплое, тяжёлое дыхание. В воздухе скользнул знакомый аромат лаванды и мёда — запах, который мог принадлежать только одному человеку. Её Кёджуро. Мэй грустно улыбнулась и легонько коснулась тыльной стороны его ладони. Он довольно часто вот так приходил к ней обниматься. Как мило.

— Как думаешь... няня сейчас путешествует на драконе? — тихо спросила она.

Его руки едва заметно дрогнули.

— Конечно, — ответил он после короткой паузы.

Мэй задрожала — но вовсе не от холода. Низко склонив голову, она жалобно всхлипнула, и несколько тёплых слёз упали на руку мужа.

— Мне её так не хватает... так не хватает... — прошептала она.

Весть о смерти нянечки стала ударом для всех. За годы жизни в доме Ренгоку к ней успели привязаться не только домочадцы, но и соседи, и просто неравнодушные путники. Для каждого её уход стал личной потерей. Кто-то пытался заглушить боль делами, кто-то замкнулся в себе, а кто-то просто плакал, не скрывая горя. Однако сильнее всего эта утрата ударила по Мэй.

Кёджуро молча наклонился и поцеловал её в шею, а потом, не спрашивая, бережно поднял на руки и понёс в дом. Мэй не возражала — лишь прижалась к нему, уткнувшись холодным носом в его грудь и обвив шею руками.

После этого варенье из одуванчиков ещё долго не появлялось в их доме — до тех пор, пока сердце Мэй не собралось вновь из разбитых осколков.

⋇⋆✦⋆⋇

Мэй было больно.

⋇⋆✦⋆⋇

Мэй было больно.

⋇⋆✦⋆⋇

Больно.

⋇⋆✦⋆⋇

...

⋇⋆✦⋆⋇

Время неумолимо неслось вперёд, забирая не только дорогих сердцу людей, но и сглаживая боль старых ран, затягивая их лёгкими, почти незаметными швами. Варенье из одуванчиков, однажды исчезнувшее из дома Ренгоку, со временем вновь вернулось на стол — но теперь оно имело другой вкус. В нём не было прежней безмятежности, зато чувствовалась добрая ностальгия, тихая память о том, чего уже не вернуть. И от этого оно стало лишь дороже. Теперь, когда Мэй готовила варенье, она остро ощущала, как многое изменилось. Мир словно разделился на «до» и «после». Там, в прошлом, осталась юная, наивная девушка, не ведавшая, насколько хрупким бывает всё, что любишь. А в настоящем — взрослая, пусть иногда по-прежнему чудаковатая, мать и любящая жена, уже знающая цену всему дорогому, что осталось рядом. И сколько бы раз она ни возвращалась мыслями к тем дням, ни поддавалась ностальгии, Мэй старалась жить настоящим — быть той, кем стала сейчас. Чтобы потом, однажды, не жалеть о том, что не заметила счастья, пока оно было рядом.

— Мама, я тебя люблю.

Мэй удивлённо повернула голову к Аяме и несколько раз моргнула, будто проверяя, не ослышалась ли.

— Милая, я тоже тебя люблю, — тихо ответила она, распахнув руки для объятий.

Девочка тут же подбежала и крепко обняла мать, вцепившись в ткань её одежды. Мэй, отложив готовку варенья из одуванчиков, обняла дочь в ответ и бережно погладила по голове.

— Что-то случилось? — мягко спросила она.

Аяме не ответила сразу — лишь прижалась плотнее, тяжело сопя. Потом, чуть подумав, тихо защебетала:

— И папу люблю тоже, но тебя сильнее! И дедушку, и дядю Сенджуро тоже... всех люблю.

Мэй только улыбнулась и не стала задавать лишних вопросов. Она продолжала гладить дочь по волосам. В воздухе стоял сладковатый аромат варенья из одуванчиков. После смерти старушки Микото Аяме словно повзрослела — стала спокойнее, внимательнее, чутче. Теперь она чаще замечала мелочи и нередко сама звала мать пить чай с тем самым вареньем, которое нередко объединяло людские сердца.

— Мне приснился страшный сон... что вас всех не стало, — прошептала она.

В груди Мэй что-то болезненно сжалось, но она быстро взяла себя в руки и, не прекращая гладить дочь по голове, тихо сказала:

— Понимаю, милая, это, наверное, было очень страшно. Но знаешь... такие сны иногда приходят, чтобы напомнить нам, как важно беречь тех, кого мы любим. Мы рядом, и будем рядом столько, сколько сможем. Всё хорошо. Сон закончился...

Аяме что-то неразборчиво пробурчала себе под нос. Речь матери, похоже, не особенно её убедила, но всё же немного успокоила. Резко вырвавшись из объятий, девочка шагнула в сторону и, как ни в чём не бывало, натянула на лицо невозмутимое выражение.

— Ты варенье готовишь? — спросила она, быстро сменив тему.

Мэй кивнула.

— Я помогу тебе! — с воодушевлением заявила Аяме. — Только в ответ расскажи мне какую-нибудь историю.

Мэй просияла, несколько раз кивнув, вспомнив, что как когда-то давно она точно так же сидела рядом с няней, наблюдала за кипящим вареньем и слушала её рассказы. Теперь всё повторялось, только роли поменялись. В уголках глаз Мэй блеснули слёзы, но она быстро и незаметно смахнула их, пока дочь отвернулась.

— Что ж... есть у меня одна история, — начала она заговорщицким тоном, улыбнувшись.

⋇⋆✦⋆⋇

Всё стремительно менялось, и как бы Мэй ни старалась удержать прошлое, оно неизменно ускользало, словно невидимые искры от огня, тающие в воздухе. Оставалось лишь смириться с тем, что ничего как прежде уже не будет. Но это давалось ей отнюдь нелегко. Стоило Мэй только привыкнуть к чему-то, как — бац! — и всё снова менялось.

— Ну, я пошёл, — тихо произнёс Сенджуро.

Он неловко взглянул на улыбающуюся Мэй, которая, обняв его на прощание, ловко сунула в его руки свёрток с вареньем из одуванчиков и подмигнула. Сенджуро смущённо принял угощение, едва заметно кивнув. И хотя внешне молодая Ренгоку упорно держала маску безмятежности и веселья, внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел, перехватывая дыхание. Хотелось лишь одного — чтобы время хоть на мгновение остановилось, хоть немного замедлило свой безжалостный бег, позволив Мэй подольше побыть рядом с теми, кто был ей по-настоящему дорог.

Но, к сожалению, время не щадило счастливых.

— Береги себя, — мягко сказала она, заботливо оглядывая его с ног до головы, проверяя, всё ли он взял. — И не забывай про нас.

Сенджуро почесал затылок и бросил взгляд через её плечо, не заметив, как Мэй скривила губы. Чуть поодаль стояли остальные члены семьи. Кёджуро, как всегда, ободряюще улыбался, уже успев пообщаться и попрощаться с ним ранним утром. Шинджуро стоял, скрестив руки на груди, и недовольно фыркал, притворяясь равнодушным. Рядом топталась Аяме, повторяя позу деда и выражение лица — лишь покрасневшие глаза выдавали, что она недавно плакала: ей явно не хотелось отпускать дядю. Однако время пришло: Сенджуро вырос, выучился и был готов шагнуть во взрослую жизнь, занявшись делом, к которому лежало его сердце. Конечно, все это понимали и поддерживали его, да и он пообещал не пропадать, навещать и писать письма, когда сможет. Но всё же было в этом что-то грустное: теперь его ждала собственная дорога, вдали от островка счастья, которым был дом Ренгоку.

Кивнув на прощание, Сенджуро махнул рукой и направился в путь. Мэй ответила тем же жестом, махнув рукой вслед удаляющемуся силуэту, — и лишь когда он скрылся из виду, позволила себе смахнуть быстро навернувшуюся слезу.

Спустя мгновение она почувствовала на талии тёплые ладони дочери.

— С дядей Сенджуро всё будет хорошо? — тихо спросила Аяме.

Мэй мягко улыбнулась и кивнула.

— Конечно, ведь у него есть мы.

Дочь отпустила мать, и Мэй обернулась к стоявшим позади Шинджуро и Кёджуро. Тоска, ещё недавно тяжело давившая на плечи, постепенно сползла, уступая место лёгкому, щекочущему умиротворению. Старший Ренгоку, наблюдая за сценой матери и дочери, чуть смягчился в лице, хмыкнул и произнёс:

— Ну, хватит тут стоять и сопли распускать. Пойдём в дом, пока к нам не нагрянули крикливые нежелательные гости.

Он выразительно закатил глаза — и всем сразу стало ясно, о ком речь. Конечно же, о Тенгене, который, по доброй традиции, являлся без приглашения, да ещё и в компании охотников, переворачивая дом вверх дном и неизменно доводя Шинджуро до нервного тика.

Все тихо рассмеялись. И хотя в доме ещё долго будет непривычно без Сенджуро, предстоящие вечера, как и этот, обещали быть тёплыми — наполненными уютом, смехом и тем самым хрупким, драгоценным чувством, которое называют счастьем. Ведь семья Ренгоку по-прежнему была вместе, невзирая на время и расстояние, согревая друг друга тёплыми разговорами и волшебным вареньем из одуванчиков.

⋇⋆✦⋆⋇

Прошло много-много лет — так много, что было даже неловко назвать эту цифру вслух.

Теперь в волосах Мэй поблёскивала седина, и всякий раз, причёсываясь, она старалась уложить волосы так, чтобы скрыть эти серебряные нити волнами всё ещё густых чёрных прядей. На что Кёджуро уверял, что с годами она стала лишь прекраснее, нежно целуя её сначала в макушку, потом в щёку, а после, под тихий смущённый смех Мэй, переходя к её пальцам.

— Ты у меня самая красивая, — ласково произнёс Кёджуро, не выпуская руки супруги.

И, кажется, это был уже десятый раз за день, когда он искренне пытался убедить её в том, во что верил сам.

Мэй поджала губы, отведя взгляд в сторону и чуть надувшись. Кёджуро, уловив её настроение, тихо рассмеялся и, не в силах сдержаться, притянул её к себе, увлекая в объятия. Мэй обняла его в ответ, уткнувшись носом в грудь.

Сколько бы лет ни прошло, их любовь всё равно не угасала.

— Я люблю тебя, — неожиданно шепнул он, отчего Мэй довольно зажмурилась.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она в ответ.

Кёджуро нежно погладил её по волосам. Он и вправду считал её прекрасной, не придавая значения тем «ужасным» недостаткам, о которых она так переживала. Какие морщины, какая седина, о которых она без конца говорила? Разве они вообще есть? Его красавица-жена иногда была такой забавной — придумывала себе всякие глупости, хотя на деле оставалась настолько неотразимой, что порой Кёджуро всерьёз боялся, как бы какой-нибудь подлец не увёл её у него.

— Закончили миловаться?

Мэй и Кёджуро отстранились друг от друга и обернулись на звук. У раздвижных сёдзи стоял хмурый Шинджуро. Годы, как и остальных членов семьи, не пощадили его: волосы полностью поседели, сам он осунулся, ссутулился и будто бы уменьшился в росте. По дому он теперь передвигался с тихим кряхтением, опираясь на резную трость — ту самую, что когда-то сделал для него Кёджуро. Однако даже почтенный возраст не мешал ему ворчать и язвить, особенно в адрес Тенгена, с которым он, на удивление, крепко сдружился. Мэй, не растерявшись, лишь хитро прищурилась.

— Так бы сразу и сказали, что тоже хотите обняться! — рассмеялась она, будто и не было её недавнего капризного настроя. Всё её внимание теперь было приковано к старшему Ренгоку.

Тот в ответ театрально вздохнул, махнул рукой и отвернулся, отчего супруги тихо рассмеялись.

— Все уже в сборе. Идёмте ужинать, — лишь и сказал он, растворяясь в полумраке коридора.

Мэй воодушевлённо хлопнула в ладоши и ринулась вслед за Шинджуро, Кёджуро неспешно последовал за ними. Им приходилось слегка сбавлять шаг, делая вид, что они едва поспевали за прихрамывающим Шинджуро, который, как глава дома, считал своим долгом идти впереди всех. Как же супружеская чета Ренгоку могла противиться такой прихоти пожилого главы семейства?

Когда они вошли в помещение, Мэй мягко улыбнулась, увидев знакомые лица, а Шинджуро страдальчески всплеснул руками.

— И кто его, спрашивается, позвал?! — прохрипел глава семейства, уставившись на бесстыжее лицо Тенгена.

Тот, как ни в чём не бывало, влился в круг семьи Ренгоку и теперь с аппетитом уплетал угощение.

— Это я сам себя блестяще пригласил! — объявил он с полным ртом, отчего все присутствующие, кроме Шинджуро, тихонько рассмеялись.

Старший Ренгоку отмахнулся, с кряхтением доковылял до Тенгена и опустился рядом. Выдержав короткую паузу, он отвесил наглецу подзатыльник. Тенген, размахивая руками, тут же пустился в болтовню, и уже мгновение спустя к беседе присоединился Кёджуро.

Мэй засветилась от радости, наблюдая за этой сценой и радуясь тому, как много веселья и смеха наполнило её дом.

— Мэй, присаживайся к нам!

Ренгоку заморгала, на мгновение растерявшись, и перевела взгляд в сторону, откуда раздался голос. Не меняя выражения лица, она безмолвно подошла и опустилась рядом с другими гостями. Её взгляд скользнул по сидящим за столом. Поодаль, ближе к стене, расположился Сенджуро со своей дорогой супругой Мизуки. От того милого юноши, которого Мэй помнила по прошлому, не осталось и следа — теперь перед ней был взрослый мужчина, с любовью сжимавший руку своей любимой, — настоящая опора и гордость для всей семьи. Что же касалось Мизуки, то она была настолько очаровательной, что вся семья сразу приняла её и полюбила. Невысокая и хрупкая, со светлыми, почти белоснежными волосами, которые сливались с её бледной кожей, она обладала выразительными фиолетовыми глазами, приковывавшими внимание. Однако за безобидной внешностью «маленького кролика» скрывался далеко не милый характер. Чего только стоила история, когда она довела до слёз мужчин, которые в пьяном угаре попытались приставать к ней и Сенджуро.

В общем, довольно колоритная парочка — боевой кролик и безобидный тигр.

Их знакомство было делом случая — они буквально столкнулись на улице, когда Сенджуро направлялся по служебным делам, а Мизуки вышла за покупками. Череда последующих судьбоносных встреч в конце концов побудила их познакомиться ближе. А дальше всё шло своим чередом: они понравились друг другу, затем полюбили и поженились. Их жизнь была благополучной, обеспеченной и наполненной счастьем, хотя детей у них так и не появилось, несмотря на все отчаянные попытки. Видимо, боги решили лишить их этой милости. Однако пара старалась не предаваться горю и обращала всю свою нерастраченную любовь друг на друга и близких, часто навещая дом Ренгоку.

— Как добрались? Всё в порядке? — мягко спросила Мэй, не переставая улыбаться.

Сенджуро и Мизуки дружно закивали, после чего та, внезапно вспомнив, воскликнула:

— А я кое-что привезла! Сейчас принесу!

И она поднялась, торопливо выйдя из комнаты. Тем временем Сенджуро слегка наклонился в сторону, приглашая присоединиться к разговору темноволосого мужчину с выразительной внешностью и европейскими чертами лица — Дэна, мужа Аяме.

— Хорошо у нас сегодня, — сказала Мэй, полуобернувшись к дочери.

Та всё это время тихо сидела рядом, наблюдая за происходящим и нежно поглаживая округлившийся живот.

— Верно, — спокойно отозвалась Аяме. — Интересно, кто же родится? Девочка или мальчик...

Мэй с нежностью посмотрела на живот дочери, а затем подняла взгляд на её лицо.

— Неважно, главное, чтобы ребёнок был здоров и счастлив, — сказала она и ненадолго задумалась. — Хотя кое-кому, чьё имя мы не будем произносить вслух, кажется, что лучше, если родится девочка.

Мэй и Аяме многозначительно переглянулись, а затем одновременно бросили взгляд на Шинджуро, который что-то шумно доказывал Тенгену и Кёджуро. Главе дома почему-то особенно хотелось, чтобы на свет появилась именно правнучка — хотя и правнуку он, конечно, был бы рад. И это несмотря на устои общества, где по традиции больше ценились наследники мужского пола. Но подобные условности никогда не имели власти над Шинджуро. Он уже живо представлял, какую одежду сошьёт для малышки, как будет читать ей сказки, сюсюкаться и заплетать косички — нянчиться, как когда-то в старые добрые времена с маленькой Аяме. Даже имя придумал заранее — Момоко, «персиковая девочка». А пока ждал её появления, уже начал вязать плед — с персиками. В такие минуты Шинджуро раскрывался с неожиданной стороны — доброй и трепетной, являя милые, никому не ведомые черты своего характера. Вопреки сложившемуся из-за его сурового нрава впечатлению, он оказался человеком по-настоящему заботливым, всей душой любящим свою семью. Даже Тенгена он принял как родного, хоть и ворчал на него при каждом удобном случае.

— В последнее время холодает, одевайся теплее, — с заботой в голосе сказала Мэй.

Аяме покачала головой.

— Ты сама береги себя, мама.

— Да куда я денусь? — отмахнулась Ренгоку. — Я дама боевая.

В ответ дочь неодобрительно сощурилась.

— Настолько боевая, что, пытаясь забраться на крышу, свалилась и чуть не покалечилась, — с упрёком говорила она, отчитывая мать, словно маленького ребёнка. — Ну почему ты всегда такая...

— Очаровательная, невероятно обаятельная, умная, смелая и просто самая лучшая? — парировала Мэй.

— И не в меру скромная, — рассмеялась Аяме, прекрасно понимая: сколько бы лет ни прошло, её мать так и останется бесшабашной.

Хорошо, что рядом с Мэй был такой человек, как Кёджуро Ренгоку. Если уж она и пропадёт, то только вместе с ним, а если вместе с ним — значит, точно будет в безопасности.

Как когда-то Мэй повезло встретить надёжного мужа, так и Аяме повезло с Дэном.

Поначалу они друг друга терпеть не могли.

Дэн приехал из-за границы, чтобы помогать родителям с семейным бизнесом. Аяме же, только-только вырвавшись из родительского гнезда, изо всех сил пыталась удержаться на плаву, работая в типографии. Выходить замуж она не хотела в принципе — ей претила участь стать послушной домохозяйкой, которая должна забыть о собственных желаниях, чтобы угождать мужу. Хотя перед ней и был прекрасный пример супружеской жизни её родителей, она мало верила, что сможет найти человека, с которым удастся построить такие же гармоничные отношения. Да и бунтарский характер давал о себе знать.

Они были совершенно разными людьми с разными судьбами, чьи пути не должны были пересечься, но всё же пересеклись по воле случая — прямо на её работе.

Он приходил в типографию заказывать печать. Им приходилось часто общаться: согласовывать макеты, обсуждать правки, переделывать то одно, то другое. Но — в отличие от Мизуки и Сенджуро, между которыми искра вспыхнула сразу — они с Дэном были как кошка с собакой. Дэн постоянно язвил и задевал Аяме, а она, вопреки всем канонам покорной традиционной девушки, не могла промолчать и отвечала ему тем же. Их любое взаимодействие превращалось в словесную перепалку. Их общение вполне могло закончиться на этой скверной ноте, но, забирая готовый заказ, он неожиданно пригласил её на свидание. Аяме очень удивилась, однако, увидев его самодовольную ухмылку, назло согласилась.

После этого он стал приходить в типографию каждую пятницу под конец рабочего дня, чтобы дождаться Аяме и прогуляться с ней. К тому времени она, конечно, уже оттаяла, но вредничать не переставала — как, впрочем, и он. Так и тянулась их бесконечная перепалка с подковырками и насмешками. А потом, как это часто бывает, они вдруг поняли, что испытывают друг к другу нечто большее, чем просто желание поддразнивать.

Впоследствии, случайно или не совсем случайно, они поженились. Два неудержимо вредных человека решили скрепить свою взаимную вредность узами брака.

Вопреки прежним опасениям Аяме, рутинная семейная жизнь так и не накрыла её с головой. Дэн оказался таким же свободолюбивым, как и она сама, и поддерживал все её начинания. Они жили насыщенной жизнью, и когда узнали о пополнении в семье, обрадовались обоюдно — к тому времени оба были готовы к рождению ребёнка.

В конечном счёте, люди любили. Каждый по-своему, каждый как умел — но всё же любили.

— А вот и я! — Вернувшись в комнату чуть запыхавшейся, Мизуки привлекла внимание всех присутствующих. Всех, кроме спорящей троицы, с азартом выяснявшей, кто умудрился сожрать все моти.

Естественно, главным подозреваемым был Тенген, затем Кёджуро. Но никто даже не догадывался, что на самом деле моти прикончил Шинджуро, который теперь пытался взвалить вину на Узуя, чтобы отвести от себя подозрения. И вообще, какого чёрта этот султанище к ним повадился? Его и так дома ждут жёны и дети — уму непостижимо! Набрал себе целый гарем.

А вообще, Шинджуро обожал поочерёдно дурачить то Тенгена, то Кёджуро, то даже Сенджуро, с наслаждением наблюдая, как у них от изумления вытягиваются лица.

— Всё в порядке? — деликатно осведомился Сенджуро, и Мизуки в ответ кивнула.

Дэн, наблюдая за сладкой парочкой, уже собрался их подколоть, но, поймав предостерегающий взгляд жены, благоразумно смолк. Он частенько любил подтрунивать над Мизуки и Сенджуро, несмотря на то, что все они были уже давно взрослыми людьми.

Мэй, глядя на эту сцену, с трудом сдерживала подступающий смех.

— Да, я просто оставила это в другой комнате... А, вот же оно! — Мизуки поспешно подошла к заинтересованной Аяме, присела рядом с ней и, развернув свёрток, который всё это время держала в руках, достала книгу. На её обложке были изображены дети — светловолосый мальчик, держащий за руку девочку с лисьими ушками, а на корешке красовалось название: «Зазеркалье». — Увидела и сразу подумала, что её обязательно нужно взять. Это сказка, которую можно читать будущему малышу...

Аяме с благодарностью приняла подарок и нежно обняла Мизуки. Дэн и Сенджуро, наблюдая за жёнами, не смогли сдержать одновременных улыбок.

— Что ж, — неожиданно произнесла Мэй, хлопнув в ладоши, — я, конечно, всё понимаю, но вы ничего не забыли?

Все присутствующие мгновенно притихли — даже Шинджуро прекратил спор, — и с недоумением, смешанным с интересом, уставились на Ренгоку. Та сидела, заговорщицки прищурившись, и на её лице застыла хитрая улыбка.

— Пора пить чай с вареньем из одуванчиков! — торжественно провозгласила она, и напряжённая атмосфера в комнате тут же сменилась весёлой.

Все переглянулись — и правда, как же без варенья? В дружеских посиделках в доме Ренгоку это давно стало своеобразным ритуалом: пить чай со сладким лакомством, которое удивительным образом объединяло настолько разных людей.

— И правда, куда уж нам без волшебного варенья, — рассмеявшись, откликнулась Аяме.

⋇⋆✦⋆⋇

С недавних пор на душе у Мэй стало неспокойно. Зима приближалась, подкрадываясь исподволь и неся с собой горькие воспоминания. Так уж вышло, что это время года у семьи Ренгоку отныне ассоциировалось отнюдь не с радостными событиями.

Например, с уходом любимой няни Микото, о которой Мэй никогда не забывала.

Госпожа Ренгоку невольно остановилась во внутреннем дворе поместья и запрокинула голову, наблюдая за парой птиц, устроившихся на ветке. Птицы внимательно смотрели на госпожу в ответ, а затем неожиданно взмыли ввысь — прямо к небесам, в обитель небесных драконов.

«А ведь эти птицы часто встречались у моего прежнего дома», — промелькнуло у Мэй.

Впервые за долгие годы память неумолимо возвращала её к тому, о чём она так отчаянно пыталась забыть. Всё вокруг — каждый звук, каждый лучик света — напоминало Мэй о родителях, причиняя щемящую боль. Но душевное смятение усугублялось и другими, куда более зловещими знаками. Повсюду стала твориться какая-то чертовщина: то фарфоровая чашка сама собой выскальзывала из рук и разбивалась пополам, то на заре фурин звенел будто бы без малейшего дуновения ветра. Мэй старалась не придавать значения этим приметам, однако, складываясь воедино, они неумолимо указывали на грядущие беды.

Ренгоку с трудом сглотнула, не отрывая взгляда от безоблачного неба.

— Чего тут топчешься?

Мэй повернула голову на звук шагов и увидела перед собой прихрамывающего, ссутулившегося Шинджуро. В последнее время он выглядел совсем плохо — будто иссох, стал дольше спать, реже выходить на улицу, почти потерял аппетит и былую энергию. Каждый в доме Ренгоку заметил эту перемену. Все беспокоились о его здоровье, на что глава дома лишь сердито отмахивался.

— Я просто прогуливалась... Вы не забываете отдыхать? Как вы себя чувствуете? — с беспокойством в голосе спросила Мэй, быстро подходя к главе дома.

В ответ Шинджуро сердито отмахнулся.

— Ой, ещё одна нашлась! То Кёджуро, то Сенджуро, даже Аяме ко мне пристаёт с этой ерундой... Теперь и ты. Сколько можно твердить, что я ещё всех вас переживу и до ста лет дотяну!

— Но всё же...

Старший Ренгоку, что-то невнятно пробормотав, протянул исхудавшую руку и взъерошил Мэй волосы — совсем как в старые времена, когда она была совсем юной.

— Брось ты, я хоть и старик, но ещё в полном расцвете сил! Разве могу я зачахнуть, когда мне ещё предстоит катать на плечах правнучку? Да и плед для Момоко нужно закончить.

Шинджуро широко улыбнулся, пытаясь её приободрить. В ответ Мэй лишь скептически поджала губы.

— А если родится правнук? — раздался третий голос.

Оба разом обернулись на звук шагов. Позади, держа в руках две чашки дымящегося чая, застыл Кёджуро — судя по всему, приготовил для себя и Мэй. И хотя на его лице лежала маска привычной бодрости, госпожа Ренгоку на мгновение уловила в его глазах притаившуюся тревогу — от этого у неё болезненно ёкнуло сердце.

— Ну началось, опять на старика накинулись! — заворчал Шинджуро.

Он повернулся и, прихрамывая, заковылял к дому.

— И чаю завари побольше! Кому ты тут две чашки принёс? Теперь все вместе будем чаёвничать, — бросил глава сыну, не оборачиваясь.

Кёджуро и Мэй переглянулись, не скрывая улыбок.

— С вареньем? — хитро протянула Ренгоку.

— А куда ж без него? — рассмеялся в ответ Шинджуро.

⋇⋆✦⋆⋇

В последние недели ноября Мэй начала видеть во сне незнакомку. И хотя женщина была ей совершенно чужой, Ренгоку казалось, что между ними есть какая-то связь.

С каждым разом её образ проявлялся всё отчётливее, медленно приближаясь. Незнакомка хранила молчание, не отвечая на немые вопросы, — лишь смотрела на Ренгоку с тихой печалью и странной, почти материнской нежностью. Мэй невольно оставалась неподвижной в белоснежной пустоте, где не существовало ничего, кроме них двоих. И только в последние ночи пространство вокруг начало меняться: оно потеплело, наполнившись пушистыми облаками и яркими красками заката, которые мягко обволакивали обеих.

И когда прошло достаточно ночей, женщина наконец остановилась перед Мэй в двух шагах, произнеся:

— Прости, но время пришло. Позаботься о Кёджуро.

Мэй по-прежнему не могла пошевельнуться и была не в силах вымолвить и слова. Какая-то неведомая сила сковала её: губы слиплись, язык одеревенел, а тело заледенело, сковав оцепенением с головы до пят.

Незнакомка неожиданно порывисто обняла её, сдерживая накатывающие рыдания, и тут же отпрянула. Ренгоку лишь удивлённо вздохнула, учащённо заморгав. Женщина вновь приблизилась и положила руки на плечи Мэй, глядя на неё алыми глазами, полными бездонной печали. Затем, горько скривив губы в подобие улыбки, она отвернулась и шагнула навстречу возникшему из воздуха небесному дракону, сотканному из облаков. И, прежде чем раствориться в лазурной вышине, она в последний раз бросила на Мэй извиняющий взгляд, смахнув с лица смоляную прядь волос.

С тех пор загадочная женщина больше не снилась Мэй.

Через два дня, разбирая старые вещи, она наткнулась на потрескавшийся от времени портрет. Как говорил Кёджуро, на нём была изображена его покойная мать — Рука Ренгоку.

К своему ужасу, Мэй узнала в смутных и поблёкших очертаниях ту самую женщину, что являлась ей в сновидениях.

Ренгоку никогда не позволяла себе рыться в старых вещах и подробно расспрашивать о бывшей госпоже, считая, что не стоило лишний раз тревожить душевные раны семьи. Поэтому эта находка, мягко говоря, потрясла бывшую Кавасаки, поселив в её сердце тревожное предчувствие надвигающегося несчастья.

Спустя несколько дней, в полной тишине безветренного утра, трижды прозвенел фурин.

А уже на следующее утро Шинджуро Ренгоку навеки сомкнул глаза, так и не успев закончить вязаный плед с узором из персиков.

С началом зимы Аяме благополучно разродилась, подарив миру девочку. Ей дали имя Момоко, как того и желал Шинджуро.

⋇⋆✦⋆⋇

С одной стороны, Мэй терпеть не могла зиму; с другой — сколько бы боли она ни принесла, именно зимой появилось на свет маленькое, драгоценное чудо по имени Момоко.

И теперь Мэй уже не знала, как относиться к этому времени года. Зима была беспощадной: она колола, терзала воспоминаниями, резала кожу холодом. Но одновременно — странным образом согревала душу, окутывала её тихой надеждой. И этой надеждой для Мэй стало крохотное существо, которое она сейчас нежно убаюкивала на коленях.

— Баю-баю, моё маленькое чудо... — тихо пропела Ренгоку, прижимая Момоко к груди. — Спи, засыпай... сладкий сон познавай, — добавила она почти шёпотом.

Несмотря на тяжёлые роды, вызванные поздней беременностью Аяме, малышка появилась на свет абсолютно здоровой и росла не по дням, а по часам. Сейчас дочь с мужем гостили в поместье Ренгоку, и на Мэй свалилось поистине счастливое бремя — нянчиться с любимой внучкой.

Неужели она теперь бабушка? Даже представить сложно! А ведь когда-то она сама была той самой внучкой, которую её любимая нянечка Микото ласково убаюкивала на ночь. Теперь Мэй сама стала бабушкой, которая с любовью будет рассказывать своей внучке удивительные истории за чашечкой чая с ложкой любимого варенья из одуванчиков.

Как же быстро пролетело время... Как и вся жизнь.

Малышка тихо засопела, отчего Мэй едва заметно улыбнулась. Она бережно поправила на внучке вязаный плед с персиками. Шинджуро так и не успел закончить его, и Мэй решила доделать сама — чтобы подарок старшего Ренгоку всё-таки дошёл до того, кому он предназначался.

Сёдзи скрипнули и отодвинулись в сторону. Ренгоку оторвала взгляд от внучки и перевела его на силуэт в полумраке, в котором с первого взгляда узнала своего дорогого супруга.

— Она заснула? — хрипло спросил Кёджуро. Мэй кивнула.

Он тихо шагнул ближе. За окном бушевала непогода: зима властно осыпала землю белоснежным покрывалом. Вечер стремительно сгущался в ночь — ту самую, которой когда-то боялись местные жители, опасаясь кровожадных чудовищ, с которыми сражались такие, как Кёджуро. Но теперь всё это осталось лишь тенью прошлого: демоны были повержены, и человечество уже много лет жило без страха.

Комнату мягко заливал тусклый свет керамической лампы, выделяя их силуэты из полумрака. Когда Кёджуро подошёл ближе, Мэй заметила искусанные губы и покрасневшие глаза мужа.

Она вздрогнула и тяжело, с усилием, отвела взор в сторону.

— Да... посмотри, какая она прелестная, — прошептала Мэй.

Кёджуро присел рядом, и Мэй сразу ощутила родной запах лаванды и мёда. Бывший охотник наклонился ближе, так что поседевшие пряди волос едва коснулись её щеки, щекоча кожу.

— И правда... настоящее чудо, — выдохнул он и мягко обнял Мэй за плечи.

Госпожа Ренгоку чуть запрокинула голову, прислоняясь к его плечу. Она знала: как бы он ни старался держаться, смерть отца ударила по нему сильней всех. Сначала Кёджуро просто не верил. В день смерти он всё тряс Шинджуро за плечо, пытаясь силой вернуть его в этот мир. И только в день похорон, когда пришлось сказать последнее «прощай», он сломался, впервые позволив себе заплакать на глазах у жены.

Потеря Шинджуро стала ударом для всех: для семьи, для друзей, для бывших товарищей по службе. Множество людей пришло проститься с ним. После его смерти каждый на время замкнулся в себе, проживая свою боль по-своему. Только спустя какое-то время в доме снова пробились разговоры, смех, тёплые вечера — как раньше. Это давалось нелегко, но каждый старался ради друг друга.

Мэй не стала рассказывать мужу о странном сне и приметах — не было в этом смысла. Однако теперь она поняла: бывшая госпожа явилась к ней, чтобы попросить прощения за то, что вынуждена была забрать с собой Шинджуро Ренгоку. И как бы странно это ни звучало — Мэй верила в это. Но почему Рука Ренгоку пришла именно к Мэй? Пожалуй, на этот вопрос она вряд ли найдёт ответ.

Бывшая Кавасаки подняла голову.

— Рядом со мной тебе не нужно сдерживаться, — произнесла она, едва шевеля губами.

С этими словами Мэй чуть отодвинулась из объятий мужа и, всё ещё прижимая к себе спящую малышку, протянула свободную ладонь и коснулась его щеки. Кёджуро сжал губы, пытаясь совладать с эмоциями, но вскоре сдался и прикоснулся к её ладони безмолвным поцелуем. По его щекам покатились слёзы.

⋇⋆✦⋆⋇

Наконец нещадная зима подошла к концу, унеся с собой боль и печали. Ей на смену пришла весна, позволившая росткам нового счастья прорасти в сердцах всех членов семьи Ренгоку.

Мэй стояла на заднем дворе поместья — в её излюбленном уголке, где она так часто пряталась от посторонних глаз. Хотя теперь прятаться было не от кого: в доме находились лишь она и её супруг, Кёджуро.

Госпожа Ренгоку, запрокинув голову, глубоко вдохнула свежий воздух и раскинула руки, подставляя их ладонями к небу. Алые, персиковые и золотистые тона смешивались на небосклоне, протягиваясь пёстрыми полосами до самого горизонта. Ветер растрепал её длинные, уже тронутые сединой волосы, в которых Мэй теперь находила особое очарование — и всё это благодаря Кёджуро, умевшему найти прекрасное в каждом её жесте.

За спиной послышался едва уловимый шорох, выдав чьё-то присутствие, но Мэй не обернулась, всё так же всматриваясь в горизонт в тщетной надежде разглядеть небесных драконов. Лишь когда на её плечи легло тепло знакомых рук, Ренгоку нежно улыбнулась и произнесла:

— Знаешь, я часто думаю о том, как сложилась бы моя жизнь, не рискни я тогда сбежать из дома. Мы могли бы вообще никогда не встретиться. Становится тошно от одной мысли, что в моей жизни могло бы не быть тебя, Кёджуро.

Она умолкла, и на мгновение воцарилась тишина. Затем бывший охотник, тихо смеясь, развернул её к себе, заставляя встретиться с ним взглядом. Повернувшись, Мэй утонула в бездонной глубине его глаз, усыпанных мелкими морщинками — немыми свидетельствами всей прожитой жизни, наполненной смехом и улыбками.

— Умеешь ты меня удивлять своими словами, дорогая, — нежно проговорил он, коснувшись кончиками пальцев её виска.

Мэй прильнула к его ладони, потершись щекой, и с лёгкой ехидцей бросила:

— Всегда рада!

Что в двадцать, что в сорок с лишним лет и более — она неизменно оставалась той самой задорной обезьянкой Ренгоку.

Кёджуро широко улыбнулся её ответу и с теплотой заметил:

— Было бы прекрасно, если бы ты с таким же успехом отказалась от лазания по крышам.

Ну и кто виноват, что крыши внезапно стали такими неудобными? И уж точно не потому, что солидный возраст не позволял проделывать такие фокусы!

Надув губы, Мэй сделала вид, что ничего не понимает:

— Не знаю, о чём ты.

Её слова вызвали у него тихий смешок. Наклонившись, он порывисто поцеловал её в лоб.

— Я тоже рад, Мэй, — с душевным жаром произнёс он, отстраняясь. — Без тебя моя жизнь потеряла бы всякий смысл. Я бы не справился в одиночку. И я бесконечно благодарен судьбе, что она позволила нам найти друг друга.

Он с безграничной нежностью заглянул ей в глаза, а она, сияя от счастья, в ответ притянула его к себе, увлекая в нежный поцелуй. В этот миг казалось, будто все прошедшие годы исчезли — будто им снова по двадцать, они молоды, и вся жизнь ещё впереди.

Прервав поцелуй, Кёджуро мягко коснулся губами её щеки, затем скулы, подбородка. А Мэй звонко рассмеялась, словно молоденькая девушка, смущённая такой нежностью.

— Дорогой! — воскликнула она, забавно пискнув.

Наконец Кёджуро перестал дразнить её. Насладившись сполна её смущением, бывший охотник ненадолго отвёл взгляд к горизонту, а затем вновь взглянул на Мэй и тихо произнёс:

— Смотри, в небе плывут небесные драконы.

Мэй вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. С губ её сорвался едва слышный шёпот:

— Драконы...

Небо полыхало закатным пожаром, и в его поднебесье плыли пушистые облака, похожие на дивных драконов, что несли на своих спинах души усопших. Мэй и Кёджуро, позабыв о времени, завороженно наблюдали за этим зрелищем.

К реальности их вернул лёгкий ветерок, донёсший тихие, до боли знакомые голоса, принадлежавшие Шинджуро, старушке Микото и, кажется, кому-то ещё. Эти голоса смеялись и беседовали между собой, словно живые люди, стоявшие прямо за спиной супругов Ренгоку. Мэй и Кёджуро вздрогнули и, как по команде, резко обернулись, но позади никого не было. Семейная пара переглянулась с лёгкой растерянностью: неужели им показалось?

Их взоры вновь обратились к горизонту — но небесные драконы уже растаяли, словно их и не вовсе. Ветерок снова игриво зазвучал в звуках природы, и в этот момент каждый из присутствующих осознал всё, что было важно понять. Супруги безмятежно улыбнулись.

Глубоко вздохнув, новый глава семьи обратился к жене:

— Мне кажется, этот прекрасный вечер стоит завершить чашкой вкусного чая... с ложечкой любимого варенья. Что скажешь?

В глазах Мэй сверкнули задорные искорки.

— Из одуванчиков? — уточнила она.

Кёджуро рассмеялся.

— Конечно!

Сделав серьёзное, деловитое лицо, Мэй объявила:

— В таком случае... я считаю, что это прекрасная идея.

Он мягко взял её за руку и бережно повёл в дом. Мэй довольно последовала за мужем, лишь на мгновение обернувшись через плечо, чтобы бросить прощальный взгляд на небо, где совсем недавно плыли облачные драконы. Затем её глаза снова встретились со взглядом супруга, и она заговорила о том, что завтра к ним уже придут гости — Сенджуро, Мизуки, Аяме с Дэном и маленькой Момоко. И, кажется, Тенген тоже собирался заглянуть — да ещё и не один, а с близкими друзьями семьи. А это означало лишь одно: в доме Ренгоку снова станет шумно, по-доброму и надолго.

Люди будут смеяться, жить, радоваться, делиться историями за чашечкой горячего чая, угощая друг друга любимым вареньем из одуванчиков — тем самым, что странным образом умеет объединять сердца и дарить едва заметную ноту волшебства.

И жили все долго.

И жили счастливо.