17
Я не успела спросить Чонгука, что он сделал с ключом от пояса верности. Снял с члена железяку или продолжает упорствовать, цепляясь за варварские традиции своего народа?
Что ж, на этот вопрос сейчас я получу наглядный ответ.
Мой взгляд скользнул по мятому килту пленника, потом поднялся к его лицу, искаженному бешенством.
— Не смей, — прорычал эльф, сражаясь с магическим приказом. — Не надо.
Он стиснул кулаки, сопротивляясь изо всех сил, но этих сил хватило на полминуты, затем кулаки разжались и пальцы, темные от грязи, потянулись к пуговицам рубашки. Рубаха на пленнике и без того была порвана. Пуговиц на ней уцелело немного, но те, что еще болтались на нитках, Чонгук расстегнул, шипя от злости и выплевывая проклятья.
— Мерзкая эльфоедка! Что б тебе в земле гнить! Отпусти меня, тварь. Не смей так делать, гадина!
Услышав необычное слово, я с недоумением изогнула бровь. Эльфоедка?
Пленник дергался, но подчинялся. Стянув рубаху через голову, он с ненавистью швырнул ее на землю.
Когда его руки взялись за ремешки на поясе, я уточнила:
— Отпущу, если будешь послушным мальчиком и вымоешься сам, как твой друг.
Упомянутый друг сейчас с разинутым ртом наблюдал за разыгравшейся сценой, прикрывая пах пустым ковшиком.
— Вымоюсь, если отвернешься, — Чонгук шипел, как настоящая кобра. Мышцы его груди подрагивали, живот напрягался, и сухой рельеф проступал отчетливее. Тело у эльфа было крепкое, тренированное, поджарое.
— Не отвернусь, — сладко пропела я. — Разве можно отказаться от такого роскошного зрелища?
— Извращенка! Не буду мыться.
— Будешь. Еще как будешь.
С обреченным стоном Чонгук против воли начал расстегивать ремешки, удерживающие килт. Его глаза сверкали от ярости. Пунцовый румянец стремительно растекался по лицу. К тому моменту, как пленник справился с застежками на поясе, мучительная краснота перекинулась на шею и грудь. Кончики острых ушей, торчащие из волос, были ярко-алые.
И вот клетчатая юбка упала на землю вслед за рубашкой. Чонгук стоял передо мной голый, не считая высоких кожаных сапог и… своих любимых железных трусов. Дневной свет бликами играл на решетке пояса верности.
— От этой детали мы тоже избавимся, — вздохнула я.
— Нет! — сердито замотал головой пленник, но послушно потянулся за ключиком от замка. Так вот где он его спрятал. В сапоге!
Ручей наконец отмер и вернулся к своему занятию, но без прежнего задора. Поливая себя водой из ковшика, он то и дело косился в сторону рычащего друга.
Тот аж побагровел от натуги, сопротивляясь моему дару ситхлифы. На его красном лице напряглись все мышцы, зубы обнажились в оскале. Я видела, что упрямец пытается разжать пальцы и уронить ключ, но все ближе и ближе подносит его к замочной скважине.
— Будь ты проклята!
— Я уже давно проклята, не трать слова понапрасну.
Раздался металлический скрежет — это ключ провернулся в замке. Щелчок. Пояс расстегнулся.
Пыхтя от злости, Чонгук аккуратно освободил член из клетки, затем с еще большей осторожностью снял с мошонки стальное кольцо (бедные яйца) и бросил всю эту пыточную конструкцию поверх тряпок, в которые превратилась его одежда. Ноздри эльфа раздувались, как у бешеного быка. Теперь на нем остались только сапоги, облепленные землей.
Тэхён закончил плескаться в корыте и уступил место другу, но не спешил одеваться. С брезгливым видом он косился на грязные лохмотья у своих ног. Я видела, как ему претит натягивать это сырое вонючее рванье на чистое тело.
— Намджун! — окликнула я своего воина, мелькнувшего в просвете между палатками. — Найди мне чистые штаны. И принеси килт третьего пленника.
В отличие от товарищей, Хосоку не нравилось ходить с мокрой задницей, и он с удовольствием согласился сменить испачканную юбку на сухие выстиранные брюки. Походная прачка привела килт в порядок, но не успела вернуть хозяину.
— Килт Хосока? — резко побледнел Чонгук. К моему удивлению, в его глазах отразился откровенный ужас. Руки бедняги затряслись. Я озадаченно свела брови.
— Ну конечно… — шепнул эльф в странном ступоре. — Ему больше не нужна одежда. Ведь он… Его…
Он содрогнулся.
— Прекратить разговорчики в строю! — рявкнула я. — Мойся.
Строптивец с шумом выпустил из ноздрей воздух. Теперь он был не пунцовый, как садовая роза, а белый, словно привидение. Взяв из рук приятеля деревянный ковш, он подошел к корыту и принялся поливать себя водой. Вниз по его телу устремились мутные струйки.
Я наблюдала за пленником с жадным интересом. Чужие эмоции кружили голову, будто крепкое вино, а соблазнительная картинка услаждала взор.
Все-таки правду говорят про остроухий народ. Красавцы! Длинные сильные ноги, узкие бедра, тонкая талия, а грудь — ух! Широкая, мускутристая, без единого волоска. И плечи настоящих воинов. Ни грамма жира. Только стальные канаты мышц, туго обтянутые атласным полотном кожи. На вид она такая нежная, гладкая, упругая, но тут и там ее идеальность портят следы заживших ран. На боку Чонгука я разглядела паутинку старых побледневших шрамов, на бедре рубец от ножевого, под лопаткой полумесяц ожога. Боец.
— И руками себя потри.
— Мерзкая демоница!
С улыбкой я присела в реверансе.
— Грязное чудовище! — не унимался эльф. Его ладони вместо мочалки скользили по обнаженному телу. По груди, по животу, по бедрам. Но упорно обходили стороной одно место.
— Боюсь, из нас троих грязный здесь только ты. Но мы это быстро исправим. И между ног себя помой.
Чонгук круто развернулся и оскалил зубы. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже лежала на земле без дыхания.
— Ненавижу!
Играя желваками, он нехотя опустил руки к паху.