ГЛАВА38- «Шахматная партия»
«Смелость — это цена, которую жизнь берёт за предоставление мира.»
Амелия Эрхарт
Лиана стояла, будто вкопанная в порог собственного дома. Между ней и Адамом простиралась не просто полоска тротуара — целая пропасть миров. Воздух, который секунду назад пах дождем и сыростью, теперь казался густым, тягучим, наполненным статикой предгрозового напряжения. Каждый вдох требовал усилия, как будто легкие отказывались принимать эту новую, опасную реальность.
Время замедлилось до ползучей, мучительной скорости. Она видела каждую деталь: как ветер шевелит темные волосы Адама, отброшенные со лба; как безупречная ткань его черного пальто лежит на плечах, не образуя ни одной лишней складки; как его руки, опущенные вдоль тела, расслаблены, но готовы в любой миг сомкнуться в кулаки или схватить. Он был не просто человеком. Он был событием. Катастрофой, облеченной в плоть и дорогую шерсть.
За спиной Лианы царила тишина, густая и звонкая. Крис, застывшая в дверном проеме, дышала неглубоко, порывисто. Маргарет и Элеонора стояли плечом к плечу, образовав живой, хрупкий щит. Эрик, позади них, напряг все мускулы, его челюсть была сжата так, что выступили белые точки на скулах. А по периметру, сливаясь с ночью, стояли безмолвные стражи в черном — часть пейзажа власти, которую олицетворял их хозяин.
Но все это было фоном. Сценой. В центре которой были только двое.
Взгляд Адама прожигал ее насквозь. Это был не взгляд влюбленного, умоляющего или даже требующего. Это был взгляд хирурга, оценивающего пациента перед решающим разрезом. Взгляд архитектора, мысленно возводящего новое здание на руинах старого. Он ждал. С холодным, безграничным терпением тигра у водопоя. Ждал только ее.
Внутри Лианы бушевал хаос. Мысли сталкивались, как льдины в шторм.
«Скажи что-нибудь. Крикни. Плюнь. Убеги. Или шагни. Всего один шаг. Он же спас тебя. Он монстр. Он единственный, кто видит тебя настоящую. Он убьет все, что ты любишь. Он предлагает стать королевой в аду. Какой ад страшнее — с ним или без него»
Сердце колотилось с такой силой, что она боялась, будто его стук слышен на всю улицу. В висках пульсировала кровь. Она сглотнула, пытаясь протолкнуть комок ледяного страха, застрявший в горле. И произнесла первое, что пришло на ум — не аргумент, не отказ, а слабая, детская попытка отгородиться старой, как ей казалось, стеной.
— Ты... — ее голос прозвучал хрипло, и она вынуждена была прочистить горло. — Ты, кажется, забыл одну маленькую деталь. Ты женат.
Слова повисли в морозном воздухе, жалкие и нелепые, как бумажный щит против танка.
Адам не моргнул. Только уголок его рта дрогнул в едва уловимом, безрадостном подобии усмешки. Казалось, он именно этого и ждал — этой последней формальности, которую нужно было снести, чтобы ничто не стояло между ними. В его глазах мелькнула тень — не сожаления, а холодного удовлетворения. Он уже все предусмотрел. Все рассчитал. И эта тень унесла его мысленно назад, в прошлую ночь, где и была выплачена цена его сегодняшней «свободы».
Прошлая ночь. Кабинет в поместье Харрингтонов.
В кабинете пахло коньяком, сигарным дымом и властью — свежей, только что добытой, еще не успевшей обзавестись привычным лоском. Адам сидел за массивным дубовым столом отца, но не в кресле Винсента. Он стоял у окна, спиной к комнате, глядя на освещенные огнями сады. Его силуэт был неподвижен.
Дверь открылась без стука. Вошел Лоренцо. По крови — близкий. По духу — противоположность. Он вошел, расхлябанно переваливаясь с ноги на ногу, с мерзкой, самодовольной ухмылкой на губах.
— Ну что, кузен... поздравляю, черт возьми, — выдохнул он, свистяще растягивая слова. — Дон. Мать твою. Силён. Я, признаться, не ожидал, что ты вытянешь. — он сделал многозначительную паузу.
Адам медленно обернулся. Не с места, а всем корпусом, как башня танка. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Его взгляд был пустым, как дуло пистолета. Этого оказалось достаточно, чтобы ухмылка Лоренцо сползла с лица, сменившись нервной гримасой. Он почесал шею, отводя глаза.
— Слушай, я... я по делу, — затараторил он, теряя напускную развязность. — Хочу к тебе. В команду. К силе. Я вижу, куда ветер дует. Ты теперь главный. Я могу всё. Любую грязную работу. За копейки, кузен, для тебя это копейки! Буду верным псом. Преданным. Ты только дай команду.
Тишина в кабинете после его слов стала еще гуще. Адам изучал его, как энтомолог — редкое, но неприятное насекомое.
— Всё? — наконец спросил Адам. Одно слово. Голос был тихим, без интонации.
— Всё, что угодно! — Лоренцо оживился, восприняв это как интерес. — От «замочить» кого надо до... ну, до особых поручений. Я не брезгливый.
— Даже унижение? — уточнил Адам, и в его голосе впервые появился легкий, ледяной оттенок.
Лоренцо фыркнул, пытаясь вернуть себе браваду.
— Да хоть чёрта в постель затащу, если надо будет. Лишь бы в обойме быть.
Адам медленно, очень медленно поднял на него глаза. Взгляд их был тяжелым, невыносимым.
— Тогда переспи с Луцианой Монтелли.
Улыбка Лоренцо застыла, превратилась в гримасу непонимания.
— Чего? — он будто не расслышал.
— Я прекрасно знаю что ты трахал ее, и не раз.
— Черт. — Лоренцо, казалось растерялся.
— Ты меня понял. И запиши это. На видео. Максимально откровенно.
Лоренцо остолбенел. Его лицо покраснело, потом побелело.
— Ты... ты прикалываешься? Это же твоя жена!
— Уже нет, — поправил его Адам с ледяной точностью. — Делай с ней что хочешь. Унизь. Оскорби. Покажи, какая она грязь на самом деле. Мне нужны неопровержимые доказательства. Сегодня. Завтра я уезжаю.
— Ты больной, — прошипел Лоренцо, отступая на шаг. В его глазах читался не моральный протест, а животный страх последствий. — Это же... это Монтелли! Если узнают...
Адам сделал шаг вперед, и Лоренцо замер.
— Ты сказал «всё». Это и есть «всё». Либо ты мой человек, либо ты — никто. Выбор.
Тишина повисла между ними, тяжелая, как свинец. Лоренцо метнул взгляд на дверь, на окно, снова на Адама. В его лице шла борьба: страх, жадность, похоть, трусость. Жадность и трусость победили. Он выругался сквозь зубы, длинной, витиеватой итальянской руганью.
— Ладно. К чёрту. Сделаю.
Адам не ответил. Ответ был и так ясен. Лоренцо был инструментом.
________
Поздний вечер. Спальня Луцианы.
Спальня, когда-то обустроенная с показной роскошью, теперь казалась склепом. Горела одна лампа у кровати, отбрасывая дрожащие, предательские тени на стены. Камера на штативе в углу комнаты была маленьким, бездушным черным глазом, вобравшим в себя весь мерзкий спектакль.
Звуки были страшнее изображения. Приглушенный, пьяный смех Лоренцо. Резкое, полное отвращения дыхание Луцианы, пытавшейся сначала протестовать, потом умолять, потом просто замолкнуть. Шуршание ткани — дорогого шелкового платья, сброшенного на персидский ковер как мусор. Стук спинки кровати о стену — ритмичный, навязчивый, бесчеловечный.
Камера выхватывала обрывки: мужскую руку, вцепившуюся в запястье женщины; тень на стене, изгибающуюся в немом крике; смятую простыню, вырывающуюся из-под тел. Мерзость была в физиологии. Это было надругательство, санкционированное сверху, и от этого оно становилось в тысячу раз отвратительнее.
_________
Ночь. Тот же кабинет.
Адам смотрел отснятый материал на большом мониторе. Его лицо было каменной маской. Ни вспышки гнева, ни отблеска ненависти. Только холодная, клиническая оценка: ракурс, качество звука, узнаваемость лиц. Он проверял орудие, которое только что было выковано.
Когда экран погас, он повернулся к Лоренцо, который сидел, сгорбившись, в кресле, избегая смотреть на монитор. От него пахло потом и алкоголем.
Адам подошел и тяжело положил руку ему на плечо. Жест мог показаться почти братским, если бы не лед в его глазах.
— Ты справился, поздравляю. Томми введет тебя в курс дел, получишь первую задачу.
Лоренцо выдохнул с таким облегчением, будто его только что отпустили с петлей на шее. Он кивнул, пытаясь ухмыльнуться, но получилось жалко.
Естественно Адам прекрасно понимал что Лоренцо уберут. Монтелли не оставят его в живых, а Харрингтоны ни за что не станут этому человеку убежищем. Он не забыл о поведении кузена и о его выходках. Адам Харрингтон ничего не забывает.
Его внимание было приковано к телефону, лежавшему на столе. К оружию в ящике. К следующему ходу. Лоренцо перестал существовать.
_________
Спустя час. Особняк Монтелли.
Каминный зал. Дух старых денег, консерватизма и безжалостной традиции. Боли Монтелли, древний, как сами холмы Сицилии, сидел в своем тронном кресле, покрытом потертой кожей. Рядом стоял его племянник Виктор, лицо которого было напряжено, как у борца перед схваткой. Вокруг — несколько старейшин семьи, их лица не читаемы.
На большом экране телевизора, встроенного в резную дубовую панель, разворачивался тот же мерзкий фильм. Боли не моргнул ни разу. Только его узкие, бледные губы плотно сжались, когда на экране появилось лицо его племянницы. Виктор отвернулся, сжав кулаки.
Когда свет в зале снова зажегся, тишина была оглушающей, тяжелой, как свинцовый саван.
— Questo schifo... — (Это дерьмо...) — прошипел наконец Виктор, не в силах сдержаться.
Боли медленно, с трудом, повернул голову к Адаму, который стоял посреди зала, один, без охраны, демонстрируя абсолютную уверенность.
— Ты что, — прохрипел старик, и его голос звучал как скрип старого дерева, — смеешь шантажировать меня? В моем доме?
— Да, — ответил Адам без тени сомнения или страха. Его ответ был простым, как удар ножа. — Это не шантаж. Это... информирование о новой реальности. У вас два пути. Либо наше сотрудничество остается в силе, крепнет и приносит плоды. Либо эта запись завтра утром окажется в почте у каждого главы семей на Восточном побережье, у каждого репортера желтой прессы и, что самое обидное, в личном архиве кардинала Рима, которому, как я слышал, вы так гордитесь своим знакомством.
Он сделал паузу, чтобы слова легли на сердце, как яд.
— К вашей семье, Боли, у меня лишь уважение. Мы связаны кровью и историей. Но твоя племянница... — он произнес это слово с ледяным презрением, — предала меня. Оскорбила память моего отца.
Тишина снова натянулась, как струна перед разрывом. Боли Монтелли смотрел на Адама долгим, испепеляющим взглядом. В его старческих глазах бушевала ярость, но не на Адама. На собственную кровь, опозорившую имя. На Луциану, которая оказалась слабее и глупее, чем он предполагал. Его честь, его гордость, его наследие были поставлены на карту этой записью.
— Сотрудничество не прервется, — наконец выдавил он, и каждое слово давалось ему мукой. — Оформляй развод. Быстро и тихо. Ее... ее вернут домой. В Сицилию.
Он перевел взгляд на темный экран, и в его глазах вспыхнула холодная, семейная жестокость, по сравнению с которой жестокость Адама казалась почти деловой.
— Мы сами разберемся с этим... позором.
Адам едва заметно кивнул. Сделка была заключена. Без единого выстрела, без повышения голоса. Только холодная, циничная сделка, скрепленная унижением женщины и угрозой позора. Это была победа, от которой во рту оставался вкус пепла.
________
Настоящее. Порог дома Доусон.
Он снова был здесь. В настоящем. Его взгляд, оторвавшись от внутренней тени прошлой ночи, снова впился в Лиану. Стал еще более пронзительным, еще более требовательным.
— Я больше не женат, — произнес он, и в этих словах не было ни радости, ни облегчения. Была лишь констатация устранившегося препятствия. Факт, как гранитный булыжник, брошенный к ее ногам.
И он сделал шаг. Один. Еще один. Сокращая дистанцию между мирами. Теперь он был так близко, что она чувствовала исходящий от него холод, смешанный с едва уловимым запахом мыла и стали. Он не смотрел на ее семью, на Эрика, на своих людей. Только на нее. Как будто в этой вспоротой ночи существовал только этот маленький островок света у порога и она в его центре.
— Теперь ничто не стоит между нами, — сказал он тихо, и его голос, такой твердый секунду назад, обрел странную, опасную мягкость. Взгляд его, однако, оставался непроницаемым. Слишком теплым для человека, только что разрушившего одну жизнь и готового поглотить другую.
Тишина вокруг стала абсолютной. Даже ветер замер. Слышно было только ее собственное прерывистое дыхание и далекий, навязчивый гул в собственных ушах.
— Так что... — он произнес это почти шепотом, но каждое слово отчеканилось в морозном воздухе с силой крика, — ответь мне, Лиана.
Два слова. Которые заключали в себе все: и предложение, и приказ, и мольбу, и смертельный риск. Ответ, который она даст сейчас, определит не просто ее судьбу. Он определит судьбу всех, кто стоит за ее спиной, и того, кто стоит перед ней.
Его поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась готовность пантеры к прыжку. Он не понукал, не угрожал. Он просто ждал. С уверенностью полководца, который уже видит капитуляцию противника на карте, еще не подписанную. И эта уверенность, это молчаливое знание ее ответа, бесило ее до мурашек по коже, до дрожи в кончиках пальцев. Он думал, что держит все нити. Что она — всего лишь марионетка.
Лиана медленно, с невероятным усилием, заставила себя оглянуться. Обвести взглядом не просто лица, а целые миры, которые она должна была предать или защитить.
Элеонора. Ее бабушка стояла, выпрямив спину так, будто ее позвоночник был выкован из стали. Бледность выдавала шок, но в глазах горел старый, непокорный огонь. Солдат на последнем рубеже.
Маргарет. Мать сжимала руку Элеоноры так, что суставы побелели. Ее глаза, полные ужаса и невысказанных молитв, были прикованы к дочери. В них читался немой вопрос: «Ты же не...?»
Крис застыла в дверном проеме, скрестив руки на груди в защитном жесте. Ее челюсть была напряжена, губы сжаты, но взгляд, который она бросила Лиане, был не осуждающим. Он был понимающим. И от этого было еще больнее.
Эмма. Пыталась сохранить маску обыденности, но ее натянутая полуулыбка была кривой, глаза бегали от Адама к машинам, к Лиане. Она пыталась шутить в голове, но страх парализовал и это.
Эрик. Он пылал. Простой, понятный гнев мужчины, видящего угрозу. Его тело было подано вперед, кулаки сжаты. Он видел в этой ситуации только черное и белое, зло у порога и долг защитить. Он не видел пропасти в ее душе.
Вот он. Весь ее хрупкий, теплый, нормальный мир. Стоял здесь, на этом пороге, и смотрел на нее, ожидая, что она спасет его, просто захлопнув дверь.
В голове, поверх звона в ушах, зазвучал ее собственный, рациональный голос. Голос Лианы из «до-Адама».
«Сможешь ли ты без него?»
«Смогу», — немедленно, почти истерично ответила она мысленно. «Я сильная. Я выживу. Я вернусь к книгам,, к ужинам с семьей, устроюсь на работу...»
И тогда, из самых темных, самых честных глубин ее существа, поднялся второй голос. Не рациональный. Инстинктивный. Правдивый до жестокости.
«Сможешь. Но ты зачахнешь. Ты будешь просыпаться каждое утро с ощущением пустоты, которую не заполнит ни один кофе, ни одна улыбка матери. Ты будешь смотреть в окно и ненавидеть банальность рассвета. Ты будешь целовать другого мужчину и чувствовать на своем языке пепел. Ты будешь дышать, есть, говорить, смеяться. Но ты будешь мертва внутри. Ты будешь жить... наполовину. И эта половина со временем усохнет до ничего.»
Горло сжалось болезненным спазмом. А что если... что если шагнуть навстречу этому хаосу?
Тишина снаружи стала абсолютной. И в этой тишине прозвучало эхо. Его голос из прошлого, низкий, обволакивающий, как черный бархат, и холодный, как лезвие.
«Если ты сбежала из Сильверплейна, я превращу этот город в Сильверплейн.»
Мысль родилась не как озарение, а как холодная, отточенная игла, вонзившаяся в самый центр паники.
«Превратишь в ад?»
Она медленно выдохнула, и с этим выдохом ушла дрожь. Внутри все застыло, стало четким и острым.
«Ну что ж... Тогда я превращу твой Silver Plain в свой. Твой ад станет моей территорией.»
Губы, стиснутые от напряжения, дрогнули в подобии улыбки.
Хочешь игру, Адам Харрингтон?
Продолжим. Но уже по моим правилам.
Она сделала шаг. Не назад, в дом. Вперед. По холодному бетону тротуара. Потом еще один. Она подошла к нему так близко, что нарушила все границы личного пространства, пахнущие опасностью и властью.
Не глядя ему в глаза, она подняла руку. Пальцы, холодные и уверенные, схватились не за его руку, а за лацкан его идеального черного пальто. За дорогую шерсть, которая хранила запах морозной ночи и табака.
Легкое, но решительное движение на себя. Вниз.
Адам слегка нахмурился. Мельчайшая складка появилась между бровей. Это было не ожидаемое подчинение, не капитуляция. Это был вызов. Но любопытство пересилило. Он позволил ей притянуть себя, наклонился, уменьшив разницу в росте.
Они оказались так близко, что она видела мельчайшие золотистые вкрапления в его серых глазах, темные ресницы, след усталости под нижним веком. Чувствовала тепло его кожи и тот самый, знакомый, сведший с ума запах. Его дыхание, ровное и спокойное, коснулось ее губ.
И тогда она зашептала ему в ухо. Так тихо, что это был лишь выдох, окрашенный смыслом. Звук только для него. Только для их общего, отравленного воздуха.
— Завтра. Ночью.
Пауза. Она впилась взглядом в его зрачки, заставляя услышать каждую букву.
— Ты заедешь за мной. Я... сбегу.
Она не сказала «приду», «согласна». Она сказала «сбегу»
Прошла секунда. Две. Он даже не моргнул. Но глубоко в его глазах, в самых их глубинах, вспыхнуло и погасло что-то темное, дикое, жадное. Не триумф. Нет. Это было удовлетворение охотника, который наконец-то увидел в добыче не страх, а отражение собственной хищной сути. Игривость, достойную его внимания.
Она резко разжала пальцы и отстранилась, будто только что поправила ему воротник. Ее лицо снова стало непроницаемым. Она повысила голос, чтобы слышали все — семья, его люди, ночной воздух.
— Можешь уезжать, Адам. — И она махнула рукой в сторону его машин, пренебрежительно, как прогоняют назойливого продавца. Жест был дерзким до безумия.
И в тот же миг, повернувшись к нему на три четверти, так, что профиль видели только он да, возможно, Крис в дверях, она позволила уголку своих губ дрогнуть. Родилась улыбка. Маленькая. Не покорная, а заговорщическая. Полная тайны и обещания опасной игры. Улыбка, которую видел только он.
Его лицо — маска Дона — не дрогнуло. Ни единой мышцей. Он был воплощением ледяного контроля. Холодный монарх, получивший дань. Но внутри... внутри все его существо одобрило. Каждое ее движение. Этот риск. Этот обман на глазах у всех. Этот шепот, переворачивающий смысл ее слов для остальных. Она не просто сказала «да». Она вписала себя в его нарратив на своих условиях. Она стала не призом, а соучастником.
На секунду его охватила дикая, почти неконтролируемая волна желания. Схватить ее. Развернуть к себе. Прижать так, чтобы почувствовать хруст ее костей. Въеться в ее губы поцелуем, который был бы не лаской, а клеймом, шрамом, контрактом, подписанным кровью и дыханием. Прямо здесь, на глазах у этого мальчишки Эрика, у ее мамы, у всего мира.
Но он был сильнее. Всегда. Его чувства были огромной, темной рекой, но его воля была дамбой из титана и льда.
Не сказав больше ни слова, она развернулась и пошла в дом. Шагами, полными показного спокойствия. Не оглядываясь. Не сомневаясь.
Он тоже резко, почти машинально, повернулся к своим машинам.
— Уезжаем, — кинул через плечо Томми, но его взгляд еще цеплялся за фигуру Крис в дверях.
— Да, — коротко бросил Адам, уже двигаясь к своему «Эскалейду».
Томми задержался на полшага.
— Я... я хотел с ней пару слов, — тихо сказал он, кивая в сторону Крис.
— Успеешь, — голос Адама был лишен какого-либо оттенка, он был занят своими расчетами. — Мы еще не уезжаем из города. Надолго.
— Понял.
Дверцы машин захлопнулись с глухими, весомыми звуками. Моторы завелись синхронным, мощным рычанием. Колонна, как единый темный организм, тронулась с места, развернулась и поплыла в ночь, поглощая свет своих фар.
И только когда последний поворот скрыл огни их дома из виду, когда в салоне остался лишь призрачный свет приборной панели и его собственное отражение в тонированном стекле, Адам позволил себе расслабить челюсть.
И затем — улыбнуться.
Это не была улыбка счастья или облегчения. Это была медленная, довольная, почти дьявольская улыбка человека, который поставил на кон все и увидел, что его карта — не туз, а джокер. Бесконечно более ценная.
Он был доволен не потому, что она «сдалась». Он был восхищен тем, что она не подчинилась. Она сыграла. Рискнула всем — репутацией в глазах семьи, безопасностью, призраком нормальной жизни. Она вступила в его игру, подняла ставки и сделала свой ход в тайне ото всех. Ради него. Ради этой токсичной, смертельной связи, которая была сильнее их обоих. Ради их частной, маленькой войны внутри большой.
Он тихо выдохнул, и его дыхание записало иероглиф на холодном стекле.
— Вот теперь... — пробормотал он себе под нос, и в голосе впервые за много дней прозвучал искренний, живой интерес, почти азарт, — начинается самое интересное.
Машины, одна за другой, будто черные призраки, растворились в ночи, скрывшись за поворотом на Эш-стрит. Рев моторов сначала сменился гулом, затем — отдаленным рокотом, а потом и он растаял, поглощенный привычными ночными звуками пригорода: шелестом листьев, далеким лаем собаки, скрипом фонарного столба на ветру.
Во дворе воцарилась тишина. Не мирная, а звенящая, натянутая, как струна после резкого аккорда. Она была настолько полной, что казалось, будто ничего и не происходило. Будто черные SUV, люди в пальто и сам Адам Харрингтон были коллективной галлюцинацией, порожденной страхом и усталостью. Но вмятины на влажном грунте от тяжелых шин и легкий запах бензина в воздухе говорили об обратном.
Лиана стояла, не двигаясь, еще несколько секунд, уставившись в темноту, куда исчезли огни. Она ждала, пока последняя точка красного света задних фар не сольется с чернотой. Только тогда, когда улица снова стала просто улицей, она развернулась. Лицо ее было гладким, как поверхность озера в безветрие.
— Все, — произнесла она, и ее голос прозвучал тихо, но с странной четкостью в этой тишине. — Они уехали.
Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Замок повернулся, издав глухой металлический звук — звук баррикады, возведенной против внешнего мира.
В прихожей, в свете теплой желтой лампы, все наконец позволили себе выдохнуть. Но это не было облегчением. Напряжение не исчезло. Оно осталось в воздухе, осязаемое и тяжелое, как влажность перед грозой. Оно висело в их взглядах, в напряженных плечах, в тишине, которая теперь была наполнена невысказанными вопросами.
— Лиана.
Эрик окликнул ее, когда она уже направлялась к лестнице. Она не остановилась. Он догнал ее в арке между прихожей и гостиной, схватив за локоть мягко, но настойчиво.
— Лиана, подожди. Что ты ему сказала? Там, когда шептала.
Она медленно повернулась к нему. Ее глаза были спокойными. Слишком спокойными. В них не было ни паники, которую он ожидал, ни слез, ни даже признаков недавней бури.
— Он уехал, — пожала она плечами, легкое, почти безразличное движение. — Вы все сами видели и слышали. Что еще нужно?
Намек был более чем очевиден. Она «отказала». Выгнала. Для всех, кто слышал ее последние громкие слова, это выглядело именно так.
Эрик стиснул челюсть. Его доброе, открытое лицо стало жестким.
— Я серьезно. Не отмахивайся. Ты не обязана с ними вообще разговаривать! Я могу... Я могу с этим разобраться. Поговорить с отцом, у него есть связи в полицейском управлении. Можно надавить. Эти люди... это не твой мир, Лиана. Ты не должна даже дышать одним воздухом с ними.
— Эрик.
Она перебила его мягко, но в ее голосе прозвучала строгость.
— Спасибо. Правда, искренне. Но перестань, пожалуйста, пытаться меня спасать.
— Почему? — в его голосе прозвучала боль, смешанная с разочарованием.
— Потому что я не жертва, — отрезала она, и в ее словах не было высокомерия, только холодная, неприступная уверенность. — И не хочу, чтобы кто-то, даже ты, относился ко мне как к жертве, которую нужно вытащить из огня.
Он смотрел на нее долго, болезненно, будто пытаясь разглядеть в ее чертах ту девушку, которую знал в университете — открытую, ясную, простую. Ее перед ним не было. Перед ним стояла женщина с пропастью в глазах.
— Ты все равно выбираешь его, да? — спросил он тихо, и в его вопросе была уже не злость, а горечь осознания. — Несмотря ни на что.
Молчание Лианы было красноречивее любых слов. Оно растянулось, наполнив пространство между ними ледяным пониманием.
Эрик горько усмехнулся, коротко и беззвучно. Его плечи слегка опустились, будто из него выпустили воздух — воздух надежд и иллюзий.
— Понял. Ясно.
Он развернулся, и его движение было резким, полным сдерживаемой боли.
— Доброй ночи, Лиана.
И он ушел. Не просто вышел из комнаты. Он ушел из ее истории. Дверь в его «нормальную жизнь» с характерным, но тихим щелчком закрылась за его спиной.
Из кухни, словно тень, выплыла Элеонора. Она остановилась, скрестив руки, и ее взгляд, острый как скальпель, впился во внучку.
— Юная леди, — начала она ледяным тоном, в котором не было ни капли обычной бабушкиной теплоты. — Мне чрезвычайно не понравился этот маленький спектакль у порога. И особенно не понравилось, что тебе потребовалось что-то шептать этому... человеку на ухо. Объяснись.
— Я сказала ему, чтобы он проваливал и больше не появлялся, — резко, почти грубо ответила Лиана, не отводя взгляда.
— Лиана, не ври мне, — голос Элеонора стал опасным шепотом. — Я видела твое лицо. Это не было лицо человека, который прогоняет незваного гостя. Это было лицо...
— Да отстаньте вы от меня все! — голос Лианы внезапно сорвался, превратившись в хриплый, яростный крик. Она сама вздрогнула от его силы. — Хватит! Довольно!
Не дав никому опомниться, она резко развернулась и почти побежала вверх по лестнице, ее шаги гулко отдавались по деревянным ступеням.
— Лиана! — отчаянно крикнула вслед Маргарет, выбежав из гостиной. В ее голосе была паника и беспомощность. — Мы просто любим тебя! Мы переживаем!
Ответом был оглушительный хлопок двери ее спальни. Звук прокатился по дому, как похоронный звон.
Комната. Привычные стены, которые вдруг стали чужими. Тишина здесь была иной — плотной, давящей, звонкой от биения собственного сердца.
Через минуту, без стука, дверь приоткрылась. Вошли Крис и Эмма. Они закрыли дверь за спиной и остановились, глядя на Лиану, которая стояла у окна, спиной к комнате, будто наблюдая за несуществующим движением на темной улице. Они смотрели на нее не как на сестру, а как на незнакомку, совершившую непонятный и пугающий поступок.
— Ли, — первой нарушила молчание Крис. Ее голос был непривычно серьезным. — Что ты ему сказала? Начистоту.
Лиана долго не отвечала. Казалось, она замерла. Потом ее плечи слегка поднялись и опустились в глубоком, беззвучном вздохе.
— Я сделала свой выбор, — прозвучал ее тихий, ровный голос.
— И какой? — тут же спросила Эмма, нахмурившись.
— Я уйду к нему. Завтра ночью.
В комнате повисло ошеломленное молчание.
— Что?! — Крис аж подпрыгнула на месте. — Ты совсем рехнулась? После всего, что было? После того, что мы только что видели? Он — глава мафии, Ли!
— Лиана, — мягче, но не менее настойчиво вмешалась Эмма, — а вся твоя речь про «это болото», про «не хочу быть жертвой»? Ты же сама говорила, что он никогда не выберет тебя вместо власти!
— Я хочу, чтобы это все закончилось, — повторила Лиана, и в ее голосе послышалась усталая, почти отчаянная решимость. — Раз и навсегда. Эта неопределенность, это бегство, эта вечная война с самой собой. Она меня съедает.
— И для этого ты идешь прямо в пасть к волку? — неверием дышало каждое слово Крис.
— Да. Иногда, чтобы потушить пожар, нужно войти в самое его пекло.
Девочки переглянулись, потерянно.
— И... что ты собираешься делать там? — скептически выдохнула Крис. — Снова сбежишь при первой возможности? Устроишь истерику? Он тебя не отпустит просто так.
— Нет, — Лиана медленно обернулась к ним. В ее глазах горел странный, холодный огонь упрямства. — Сбегать я не буду. Буду вести себя отвратительно.
Эмма моргнула.
— Чего?
— Я буду намеренно портить ему нервы. Отравлять ему жизнь. Делать все возможное назло. Стану самой невыносимой, капризной, расточительной и непредсказуемой женщиной в его окружении.
Крис замерла с открытым ртом.
— Ты... ты сейчас серьезно? Это твой план?
— Более чем серьезно.
На губах Лианы появилась кривая, безрадостная усмешка.
— Он ведь чертовски богат, правда?
— Ты про кого? — не поняла Эмма.
— Про Адам Харрингтона.
Ответ пришел хором:
— Естественно.
— Отец как-то говорил, что их состояние оценивают в миллиардах, если учесть все активы, — добавила Эмма, вспомнив разговоры с папой.
— Отлично, — кивнула Лиана, и в ее глазах мелькнул расчетливый блеск. — Значит, буду тратить его деньги. Безумно, безрассудно, до последнего цента. Буду жить так, как он ненавидит — ярко, публично, эксцентрично. Он хочет контролировать все? Я сделаю так, чтобы меня невозможно было контролировать. Он хочет скрытность? Я привлеку к себе внимание всех газет. Он строит из себя железного Дона? Я стану его самым публичным, самым дорогим и самым позорным слабым местом.
— То есть... твоя цель — довести его? — Крис прищурилась, начинала вникать в безумие замысла.
— Моя цель — показать ему, что заполучить меня — это не победа, а начало самого большого кошмара в его жизни. Хочу, чтобы он сам, добровольно, выплюнул меня обратно. Чтобы он пожалел о своем «предложении, от которого нельзя отказаться».
Она замолчала, давая словам осесть.
— А если он не пожалеет? — тихо спросила Эмма, глядя на сестру с беспокойством. — Если... если ему понравится твой вызов? Если он увидит в этом просто новую игру?
Лиана на секунду замерла. Ее уверенность дала трещину. Потом она медленно улыбнулась. Улыбка была грустной, почти нежной, и от этого становилось еще страшнее.
— Тогда... по крайней мере, мы оба окончательно убедимся, что это не любовь. Что это — болезнь, одержимость, игра сил, что угодно. Но не любовь. В настоящей любви так не поступают.
Она перевела взгляд в темное окно.
— И тогда... тогда отпустить друг друга будет легче. Или невозможно, но уже по другим причинам.
Повисла пауза. За окном ночь окончательно вступила в свои права, сгущаясь до чернильной густоты.
И только Крис, наконец, прошептала, глядя на Лиану со смесью ужаса и странного восхищения:
— Черт возьми, Ли. Ты играешь с пламенем.
Лиана не обернулась. Ее силуэт у окна был хрупким и невероятно твердым одновременно.
— Знаю, — ее ответ был всего лишь выдохом. — Но он ведь тоже. И, кажется, ему уже давно наскучило жечь все вокруг в одиночку.
Время в доме Доусонов текло неестественно медленно, как густой, засахарившийся мед. Каждая секунда отдавалась гулким эхом в напряженной тишине, растягиваясь до мучительных пределов. Часы на каминной полке в гостиной, обычно незаметные, теперь тикали с предательской громкостью, словно насмехаясь над нервами, натянутыми как струны.
Дом постепенно погружался в вечерний ритм, нарочито нормальный, до неестественности. На кухне гремела посуда — Маргарет с особым усердием перемывала уже чистые тарелки. Элеанора ворчала на что-то под нос, поправляя шторы в гостиной, которые ее, видимо, не устроили. Обычный быт. Слишком обычный, слишком мирный, чтобы быть правдой в ночь перед бегством.
Крис сидела, поджав ноги, на краю кровати Лианы, уставившись в телефон. Ей нужно было сделать один важный звонок, и она все откладывала его, как страшное дело.
— Ладно, — выдохнула она наконец и набрала номер.
После трех гудков ответился усталый голос матери.
— Мам, привет. Я... я сегодня у кузин останусь ночевать. У Лианы. — Она старалась звучать максимально естественно, слегка лениво, как будто это была рутина.
На другом конце провода послышалось легкое ворчание, затем вопрос о самочувствии.
— Да всё нормально! Мы поужинали, всё прекрасно. Да, мам, не пью, — она закатила глаза, ловя ироничный взгляд Лианы. — Всё, целую, не беспокойся.
Она сбросила вызов и швырнула телефон на одеяло, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от лжи. «Кузины». Да, конечно.
Ее взгляд упал на Лиану. Та, присев на корточки перед открытым чемоданом среднего размера, укладывала вещи с такой сосредоточенной, почти хирургической аккуратностью, что становилось не по себе. Каждое движение было выверенным, тихим. Складывала футболки идеальными прямоугольниками, аккуратно размещала свернутые джинсы, бережно укладывала в отдельный пакет ту самую черную косметичку. Потом пошли зарядки, наушники, небольшой флакон духов. Она собиралась не в отпуск и не в гости. Она готовилась к переселению в другую вселенную, и эта подготовка была пугающе методичной.
Эмма не выдержала.
— И как ты можешь меня тут вот так, спокойно, оставить одну в этом сумасшедшем доме? — спросила она, и в ее голосе прозвучала неподдельная обида, которую она тут же попыталась скрыть под маской сарказма.
Лиана не обернулась, продолжая укладывать пару свитеров.
— Я... я постараюсь с ним договориться. Чтобы мне можно было вас навещать. Иногда.
Крис фыркнула так громко, что Лиана наконец подняла на нее глаза.
— О, Господи. Ты сейчас звучишь точно как жена какого-нибудь дальнобойщика из дешевого сериала. «Дорогой, когда ты вернешься из рейса? Я соскучилась по девочкам!»
— Заткнись, — беззлобно бросила Лиана, но уголки ее губ дрогнули.
Обе тихо фыркнули, и на секунду в комнате повисло что-то вроде старой, легкой дружеской атмосферы. Она продержалась ровно до того момента, когда телефон Крис, лежавший на одеяле, завибрировал, заскрежетав по ткани.
Крис машинально взглянула на экран. Он светился в полутьме. Имя: Tommy.
Сердце у нее сделало что-то невообразимое — не то кувыркнулось, не то замерло, а потом заколотилось с тройной силой. Сообщение было кратким, как выстрел:
«Выйди. Я на углу.»
— Вот же законченный придурок... — прошептала она, но в этом шепоте прозвучала не только досада, но и щемящее, предательское волнение. Она нервно, сдавленно хихикнула.
— Что? — насторожилась Лиана.
— Томми. Пишет. Ждет меня на углу улицы.
Эмма резко выпрямилась.
— Что?! Сейчас? Он с ума сошел! Вокруг же полиция!
— Сама в шоке, — Крис провела рукой по волосам, чувствуя, как нагреваются щеки. — И что, спрашивается, мне теперь делать?
Они помолчали, глядя друг на друга. Затем Лиана спросила тихо, с неподдельным интересом:
— И что ты будешь делать?
Крис прищурилась, оценивая обстановку. Где-то внизу хлопала дверца посудомоечного шкафа, голос Элеоноры что-то выспрашивал у Маргарет. План, который начал вырисовываться в ее голове, был идиотским, отчаянным и единственно возможным.
— Ну... для начала, — сказала она, вставая, — нужно как-нибудь выйти из этого дома, не вызвав подозрений у двух самых бдительных женщин на восточном побережье.
План действительно был идиотским. Но, к удивлению Крис, он сработал.
Эмма громко, нарочито тяжело спустилась вниз, прошлась на кухню, где Маргарет наводила финальный порядок.
— Мам! — позвала она, изображая легкое страдание. — А где у нас тот мятный чай? У меня голова раскалывается, тошнит что-то...
— Ой, бедняжка! — встревожилась Маргарет. — В шкафчике слева, дорогая, в жестяной банке!
— Не могу найти! — настаивала Эмма, закатывая глаза для пущей убедительности.
Маргарет, вытирая руки о полотенце, пошла ей на помощь. На шум вышла и Элеонора, поинтересовавшись, в чем дело.
Именно этого момента Крис и ждала. Пока обе женщины, спиной к ней, копались в кухонном шкафу, она метнулась обратно в прихожую, схватила свою черную кожаную куртку, накинула ее на плечи, сунула ноги в стоящие у двери ботинки и, бесшумно выскользнула через заднюю дверь, ведущую в сад.
Ночь встретила ее холодным, чистым воздухом. На улице, у дома, все еще стояли две полицейские машины, перегораживая часть проезда лентой. Яркие фары освещали смятый газон и следы шин. Два офицера лениво переговаривались у своего автомобиля.
Крис прошла мимо них, засунув руки в карманы куртки, делая вид, что просто вышла подышать. Она шла ровным, неспешным шагом, глядя куда-то вдаль, хотя внутри все сжималось от паники. Ей казалось, что ее сердцебиение слышно за километр.
Поворот. Угол Эш-стрит и Вязов. И тут она его увидела.
Черный Range Rover Autobiography. Не просто большой автомобиль, а целая крепость на колесах. Агрессивная решетка радиатора, тонированные стекла до черноты, диски, которые блестели даже в тусклом свете уличного фонаря. Машина, которая без слов говорила: «Я стою как твой годовой бюджет, и я здесь, чтобы забрать то, что мне нужно». Она припарковалась в тени большого дуба, почти сливаясь с ночью.
Пассажирская дверь беззвучно приоткрылась, будто ждала ее. Крис, бросив последний взгляд на освещенное окно своей комнаты на втором этаже, скользнула внутрь.
Дверь закрылась с глухим, дорогим звуком полной герметичности. В салоне пахло кожей, дорогим деревом и едва уловимым, мужским одеколоном — не таким тяжелым, как у Адама, более пряным. И тут...
— Привет, беглянка.
Томми. Он сидел за рулем, повернувшись к ней. На нем была темная рубашка и джинсы, выглядел он немного усталым, но его глаза, эти серьезные и вдруг сейчас такие оживленные глаза, светились в полумраке.
Крис, чтобы скрыть дрожь в коленях, фыркнула с максимальным презрением:
— Ты реально больной, придурок.
Он усмехнулся, и эта усмешка почему-то не злила, а, наоборот, вызывала странное тепло где-то под ложечкой.
— Знаешь что самое смешное? — сказал он. — Я заскучал по твоим обзывательствам. По этому вот... едкому, колкому тону. У всех вокруг — «да, господин», «как скажете, мистер Харрингтон». А ты... ты что-то другое. Шершаво. Честно.
Он неожиданно наклонился ближе, и Крис замерла.
— Ты хочешь меня обнять? — спросил он серьезно.
— Чего? — она не успела опомниться, как он уже притянул ее к себе. Не грубо, не по-хамски. Крепко, по-мужски, по-дружески, но в этом объятии чувствовалась такая мощная, невысказанная нежность, что у нее перехватило дыхание. Он был теплый, твердый, и от него пахло тем же пряным одеколоном и еще чем-то простым, вроде мыла. Он продержал ее так несколько секунд, потом отпустил, взял за руку, исследуя ее пальцы своим грубым большим пальцем.
— Как поживаешь? — спросил он тихо.
— Почему ты ведешь себя так, будто... будто я вышла к своему давнему возлюбленному после разлуки? — выпалила Крис, вырывая руку. — Мы с тобой не...
— Подожди секунду, — перебил он ее и потянулся к бардачку.
Он достал оттуда небольшой электронный прибор с экранчиком и одноразовой трубочкой. Алкотестер.
Крис смотрела на него с открытым ртом.
— Ты серьезно... сейчас?
— Абсолютно, — его лицо стало серьезным. — Для того, что я хочу сказать, нужна кристальная ясность. Никаких «он был пьян» или «это была глупость».
Он поднес прибор ко рту и дунул в трубочку сам. Резко, уверенно. Прибор тихо пискнул. На экране загорелись цифры: 0.00.
Томми показал ей экран, его глаза были пристальными.
— Видишь? Трезв. Это важно.
Он отложил прибор и снова повернулся к ней. В салоне воцарилась напряженная тишина, нарушаемая только тихим гулом двигателя на холостом ходу.
— Слова, которые я скажу сейчас, — самые важные в моей жизни, — произнес он тихо, но четко. — И они не омрачены ничем. Только правдой.
И прежде чем она успела что-то язвительно ответить, он полез в карман своей рубашки. И достал оттуда маленькую бархатную коробочку. Небрежным, но точным движением открыл ее.
У Крис реально, физически перехватило дыхание. Воздух словно застыл в легких.
Кольцо. Оно лежало на черном бархате, и даже в тусклом свете приборной панели оно казалось излучающим собственный, холодный, ослепительный свет. Тонкое-тонкое паутинкой белое золото. И вправленное в него... не бриллиант. Камень был крупным, абсолютно прозрачным, с едва уловимым голубоватым отливом. Бриллиант? Нет, что-то иное. Аквамарин? Нет, слишком ярко. Оно просто сияло чистым, ледяным светом. Это было кольцо, которое стоило... она даже боялась думать. Три года ее зарплаты? Пять лет? Оно выглядело так, будто могло купить целую квартиру в приличном районе. Или две.
— Ты окончательно с ума сошёл?! — вырвалось у нее, голос сорвался на хрип.
Он посмотрел на нее с искренним непониманием.
— Что? Я же все делаю по правилам.
— Что ты делаешь?!
— Делаю предложение. Женщине, которая мне нравится. Это очевидно. — Он говорил таким деловым, практичным тоном, словно обсуждал поставку оружия.
— Да заткнись ты! — взорвалась Крис. — Ты говоришь об этом так, будто заключаешь деловую сделку! «Активы, пассивы, подписывай здесь»!
Не думая, повинуясь какому-то дикому импульсу, она выхватила коробочку у него из рук, вынула кольцо и надела его на безымянный палец правой руки. Оно соскользнуло на место с пугающей, идеальной точностью, будто было сделано по слепку ее пальца. Камень холодным огнем горел на ее руке.
Томми смотрел на нее, и в его взгляде было что-то такое... обреченное, благоговейное. Будто он уже видел ее своей. Навсегда. И этот момент — момент, когда его кольцо оказалось на ее пальце, — он запоминал навсегда, до мельчайшей детали: как дрогнули ее ресницы, как блеснул камень, как легла тень от ее руки на кожу сиденья.
Крис задержала взгляд на кольце на секунду, две. Потом, резким движением, словно оно жгло, сняла его. Закрыла коробочку с глухим щелчком. И протянула обратно.
— Нет.
Он моргнул, словно не понял простого слова.
— Что значит «нет»?
Она повернулась к нему всем телом, ее лицо исказила гримаса ярости, в которой, однако, читалась и паника, и растерянность.
— «Нет» значит НЕТ! А ты чего ожидал?
— Но почему? — Возмутился он
— Может, потому что ты из мафии? Может, потому что ты ПРЕСТУПНИК? Может, потому что я тебя вообще НЕ ЗНАЮ?! Мы что, на свиданиях были? В кино ходили? Мороженое ели? Нет! Ты просто ворвался в мою жизнь как ураган из крови, денег и абсурдных поступков!
— Но ты же видишь меня, — тихо сказал он, и в его голосе впервые прозвучала уязвимость. — Настоящего. Не того, кем я притворяюсь для других.
— И то, что я вижу, меня пугает! И бесит! И... смущает! Но это не повод выходить замуж!
— У меня искренние чувства к тебе, Крис. Самые искренние, каких у меня не было за последние... десять лет. Может, и за всю жизнь.
— У тебя не может быть «чувств»! У вас, у Харрингтонов, там, где должно быть сердце, сейф с патронами!
Он вдруг стал серьезен, почти суров.
— Я настаиваю. Если ты не согласишься сейчас... я все равно тебя заберу.
Это была уже не просьба, а заявление. И это, это ее добило. Рука сама взлетела и со всей силы опустилась на его щеку.
Удар!
Звук был звонким, сухим, неожиданно громким в тишине салона.
Томми отпрянул, больше от изумления, чем от боли. Он прикоснулся к щеке, глаза округлились.
— Это... за что?!
— А ты чего ожидал, придурок?! — крикнула она, трясясь от ярости. — Думаешь, ты можешь вот так взять и украсть человека, как сумку из бутика? «Заберу»! Я тебе не Лиана! Я не вещь! Я не собственность! И если ты еще раз так скажешь, я вышибу тебе зубы!
Он поднял руки в защитном жесте, на его лице мелькнуло раскаяние.
— Ладно-ладно! Остынь. Полегче. Я... я не это имел в виду. Совсем.
Он помолчал, глядя в лобовое стекло на пустую ночную улицу. А потом, не поворачивая головы, тихо, с какой-то нелепой, чистой искренностью произнес:
— Твоя улыбка... она затмевает все эти чертовы городские огни. Каждый..
Крис моргнула, сбитая с толку.
— Ты сейчас... ты сейчас стихи читаешь? Собственного сочинения?
— Импровизирую, — он обернулся к ней, и в его глазах снова появился тот шальной, мальчишеский огонек. — Вдохновение внезапно нашло.
— Боже мой, — она прошептала, и неожиданно из ее горла вырвался смех. Короткий, нервный, но настоящий. Она не могла сдержаться. Это было так нелепо, так неожиданно, так... глупо-мило.
Он смотрел на нее, и его взгляд стал мягким, почти нежным.
— Вот. Улыбка. Она тебе безумно идет.
Пауза. В салоне снова повисла тишина, но уже другая — неловкая, но лишенная злости.
Крис вздохнула, сдаваясь. Она устала сопротивляться этой лавине абсурда.
— Слушай... чтобы даже подумать о замужестве... мне нужно тебя узнать. Как человека. Хотя бы немного.
— Сколько? — тут же спросил он, как будто спрашивал срок выполнения заказа.
— Хотя бы... неделю. Чтобы понять, кто ты, когда не играешь роль старшего брата Дона.
— Отлично. Неделя. Начинаем сейчас. — Он посмотрел на часы. — Через семь дней, в это же время, я задам вопрос снова.
— Да не в этом дело! О каких еще «неделях» речь? Ты хочешь просто встречаться? Без колец, без «заберу»?
— Самых обычных отношениях, — кивнул он, как ученик, усвоивший урок. — Ты моя девушка. Я твой парень. Мы встречаемся. Ходим на свидания. Говорим по телефону. Всё как у людей.
— Ты невыносим, — сказала она, но в ее голосе уже не было прежней злости.
— Согласен, — без тени раскаяния ответил он.
Она закрыла глаза, чувствуя, как ее затягивает в эту безумную воронку.
— Ладно, — выдохнула она. — Неделя. Пробуем. И ты сам убедишься, что я не твой тип. Что тебе нужно что-то другое.
И вдруг в ее голове мелькнула мысль, от которой стало почти смешно и страшно одновременно: Черт возьми... У нас с Лианой, кажется, почти одинаковый план. Сойти с ума, чтобы доказать, что мы не подходим этим безумцам. Только она идет напролом, а я... соглашаюсь на свидания.
— Идет, — сказала она вслух, закрепляя сделку.
Тишина снова стала комфортной. Он осторожно, как будто боясь спугнуть, спросил:
— То есть... сейчас я твой парень?
— Ты уже стар для этой роли, но типа да. На испытательном сроке.
— На неделю?
— На неделю.
Пауза. Он наклонился к ней чуть ближе. Его дыхание снова коснулось ее кожи.
— Тогда... раз уж я теперь официально твой парень... можно я тебя поцелую?
Крис закатила глаза к потолку салона, но не смогла сдержать улыбки. Широкой, настоящей, той самой, что «затмевает огни».
— Господи, — прошептала она. — Об этом не спрашивают, Томми. Просто делают.
Он понял. Без лишних слов, без уточняющих вопросов. Молчаливое понимание повисло в воздухе салона, густое и сладкое, как мед. Он больше не спрашивал.
Томми медленно, почти нерешительно, подался вперед. Это движение было лишено привычной ему грубоватой уверенности или наглости. Оно было осторожным, изучающим, будто перед ним находилось нечто невероятно хрупкое и ценное, а не дерзкая девушка, которая только что отвесила ему пощечину. Его ладонь поднялась и осторожно, как перышко, легла на ее щеку.
Она ожидала грубости, силы, властного прикосновения. Но его ладонь была просто... теплой. Большой. Шершавой на внутренней стороне от старых, сбитых в юности костяшек и, возможно, от оружия. Это была рука рабочего, солдата, мужчины дела, а не изнеженного аристократа или бандита из кино. И эта несоответственность — нежность прикосновения против грубой фактуры кожи — сбила Крис с толку сильнее любого натиска.
Он наклонился ближе. Очень медленно, давая ей время на осознание каждого миллиметра сокращающегося расстояния. Остановился в паре сантиметров от ее губ, его дыхание смешалось с ее, стало общим. Он замер, словно предоставляя ей последний, безмолвный шанс. Отстраниться. Оттолкнуть. Выбежать из машины. Даже ударить снова.
Но она не сделала ничего из этого.
Наоборот. Она, Крис, всегда идущая наперекор, первая сократила оставшуюся ничтожную дистанцию. Легкое, почти невесомое касание губами.
И поцелуй... получился странным. Совсем не таким, как в ее фантазиях или прошлом опыте. Не страстным, не яростным, не доминирующим.
Томми целовал так, будто не умел. Или боялся, что его умение окажется неправильным. Слишком аккуратно. Слишком бережно, будто она была хрустальной. Его губы были мягкими, неуверенными, вопрошающими. В этой неуверенности гиганта, привыкшего ломать стены, была обескураживающая, трогательная уязвимость.
И Крис, к собственному удивлению, оказалась смелее. Наклонялась чуть глубже, отвечала чуть увереннее, направляла этот неуклюжий, нежный танец. Это не был поцелуй тьмы и страсти, как она могла бы ожидать от мужчины по имени Харрингтон. Это было... тепло. Глубокое, тихое, домашнее тепло, которое не обжигало, а согревало изнутри, разливаясь спокойствием по напряженным нервам. Оно не будило бурю, а усмиряло ее.
И именно это ее и напугало до дрожи.
Она резко отстранилась первой, словно ошпаренная, разрывая контакт. Ее сердце бешено колотилось, но не от адреналина страха или вожделения, а от чего-то нового, незнакомого и от того еще более тревожного — от чувства покоя.
Мне... хорошо с ним.
Мысль пронзила сознание, как молния, оставляя после себя запах озона и растерянность. Она нахмурилась, стараясь вернуть себе контроль над ситуацией и над своими эмоциями.
— Мне нужно назад, — выдохнула она, и ее голос прозвучал хрипло. — Я всего лишь на минутку вышла. Меня хватятся.
Он кивнул, не споря. Его взгляд был прикован к ее лицу, будто он пытался запечатлеть в памяти каждую деталь при свете приборной панели: взъерошенные волосы, чуть распухшие губы, испуганную решимость в глазах.
— Мы завтра... — начал он.
— Да, знаю, — перебила она. — Вы завтра ночью заберете Лиану и уедете. В свой Сильверплейн.
Пауза, густая и многозначительная, повисла между ними.
И тут он сказал нечто, от чего у нее подкосились бы ноги, если бы она стояла:
— Но ты поедешь с нами.
Она отшатнулась, будто он снова попытался ее ударить.
— Куда?! Ты о чем вообще?
— Как «куда»? — он смотрел на нее с искренним недоумением, как будто объяснял очевидные вещи ребенку. — Мы теперь пара. На неделю. Испытательный срок, как ты сказала. Ты не можешь быть за тридевять земель от своего парня. Это нелогично. И неправильно.
Она расхохоталась. Это был смех, рвущийся из самой глубины, смесь неверия, истерики и какого-то дикого восхищения его наглостью.
— Ты... ты уникален. Серьезно, Томми Харрингтон, клянусь всем святым. Ты самый ненормальный, самый бесцеремонный и самый невозможный человек, который когда-либо был в моей жизни. И это о чем-то говорит!
— Может и так, — его губы растянулись в той самой, шальной, мальчишеской ухмылке, которая вдруг стала до боли знакомой. — Ну так что? Завтра, после полуночи, я заеду и за тобой.
Улыбка медленно сошла с ее лица, уступая место суровой реальности.
— У меня здесь есть жизнь, Томми. Дела. Моя мама, которая без меня сойдет с ума от тревоги. И... — она сделала паузу, глотнув воздух, — мой отец. Он болен. Очень. Ему нужны уколы, процедуры. Я ему помогаю. Я не могу просто взять и исчезнуть.
Тишина в салоне стала абсолютной, давящей.
— И я знаю, — продолжила она тише, глядя ему прямо в глаза, — что все его лечение, вся эта чертовски дорогая химиотерапия, которую мы не могли себе позволить... ее оплатил ты. Анонимно.
Он отвел взгляд, уставившись в темное ветровое стекло, и сделал вид, что поправляет зеркало заднего вида.
— Не понимаю, о чем ты. Должно быть, совпадение.
— Не прикидывайся, — ее голос дрогнул. — Я узнала. Я проверила. Это был ты.
Долгая пауза. Он сглотнул.
— Это... малая часть того, что я могу для тебя сделать, Крис. — Он произнес это так тихо, что она едва расслышала. — Если ты позволишь. Поверь.
Эти слова, сказанные без пафоса, без ожидания благодарности, ударили ее прямо в сердце, сжав его болезненным, сладким спазмом. Никто. Никто и никогда в ее жизни не делал для нее что-то настолько большое просто так. Без последующих требований, без намеков на «долг», без взгляда, полного ожидания ответной услуги. Просто потому, что мог. Или потому, что хотел облегчить ее боль.
Она смотрела на его профиль, освещенный неоновым светом приборов, на эту сильную, уставшую, вдруг ставшую такой знакомой и такой чужой фигуру. Очень долго.
Впервые мужчина рядом с ней хотел давать, а не брать.
Она резко повернулась к окну, чтобы он не увидел внезапную влагу, выступившую у нее на глазах.
— Я... я не уверена, что смогу завтра уехать с тобой, Томми. Даже на неделю.
— Что? — он тут же повернулся к ней, и все его расслабленность исчезла, сменившись мгновенной готовностью к спору. — Сейчас в городе настоящая заваруха! Началась война, границы кланов рушатся, от меня зависит куча операций, безопасность людей! Мне нужно быть там, в эпицентре, а не тут, в этом сонном пригороде! Я не могу просто...
Она мягко приложила палец к его губам, заставив его замолчать.
— Шшш.
Он замер, глядя на нее широко раскрытыми глазами, подчиняясь ее жесту.
— Это твой выбор, — прошептала она. — Где ты, Томми Харрингтон, проведешь эту свою драгоценную неделю в статусе моего... парня на испытательном сроке. — Она сделала глубокий вдох. — Я никуда не поеду. Мое место здесь. Дальше... решай сам.
Не дав ему опомниться и найти новые аргументы, она нажала на ручку двери, вышла в прохладную ночь и захлопнула ее за собой. Звук был не таким гулким, как хлопок двери ее спальни, но не менее окончательным.
Томми остался один в тишине дорогого салона. В одной руке он все еще сжимал бархатную коробочку с кольцом, которое стоило целое состояние и не стоило ничего. Он медленно, с чувством, провел свободной рукой по лицу, остановившись на переносице.
— Черт... — прошептал он в пустоту, и в этом слове была вся гамма эмоций: разочарование, восхищение, растерянность и злость — в основном на себя.
Он посмотрел в зеркало заднего вида. Ее силуэт быстро удалялся по тротуару, растворяясь в тени деревьев, чтобы снова проскользнуть в дом Доусонов. Маленький, упрямый, невероятно живой.
— И как я, черт возьми, должен сделать так, чтобы она стала моей... если буду за триста миль отсюда? — его вопрос, заданный вслух пустому автомобилю, повис в воздухе без ответа.
Машина стояла в темноте, мощный двигатель тихо урчал на холостых. А Томми Харрингтон, старший брат Дона, человек, привыкший решать проблемы силой, деньгами или угрозами, впервые за очень долгое время сидел в полной растерянности. Он не знал, какой следующий ход сделать. Не было врага, которого можно было бы устранить. Не было сделки, которую можно было бы заключить. Была только она. И ее условие. И это пугало его гораздо сильнее, чем любая предстоящая война на улицах Сильверплейн
______
Ночь в городе не спала. Она была жива низким гулом генераторов, редкими сиренами где-то в порту, мерцанием неоновых вывесок в деловом квартале, где даже в три часа утра горели окна. Воздух был пронизан электрическим напряжением предстоящего дня, который обещал быть кровавым.
И гостиница — высотная башня из стекла и стали с названием «The Obsidian» — не спала тоже.
Это был не отель для туристов с чемоданами, полными сувениров, и не место для семейного отдыха с детским бассейном. Это была холодная, безупречно отполированная крепость капитала в самом сердце делового района. Номера здесь стоили как годовая зарплата врача или учителя, а охрана на входе, в идеально сидящих костюмах и с бесстрастными лицами, выглядела опаснее и профессиональнее, чем половина местной полиции. Они не улыбались, не желали доброго вечера. Они оценивали. Всегда.
Весь сорок второй этаж был выкуплен. Полностью. Через систему бронирования прошло это как «корпоративный ретрит технологической компании». В реальности коридоры патрулировали люди Харрингтонов.
Тишина здесь была особой — не уютной, а операционной. Прерываемая лишь редким, приглушенным шорохом рации, скрипом подошвы по дорогому ковру или тихим, условным стуком в одну из дверей. Мужчины и несколько женщин в деловых костюмах или темной, функциональной одежде стояли на постах у лифтов, у лестниц, у служебных выходов. Под идеально сидящими пиджаками угадывались не телефонные контуры. Никто не смеялся. Не разговаривал о личном. Не отдыхал. Взгляды были пустыми, направленными внутрь, на внутреннюю карту угроз. Это была не гостиница. Это был временный полевой штаб. Чистый, стерильный, пахнущий хлоркой и страхом, военный лагерь.
В угловом номере-люкс с панорамными окнами от пола до потока, открывающими вид на ночной Сильвер Плейн, как на усыпанное бриллиантами черное бархатное полотно, стоял Адам.
Он стоял спиной к огромной, пустой и безупречно убранной комнате, лицом к бездне города. В его опущенной руке, между пальцев, тлела сигарета — дорогая, импортная, с тонким золотым кольцом у фильтра. Он курил редко, почти никогда. Табак был для него не привычкой, а инструментом — для жеста, для паузы, для контроля над нервами. Сегодня это была уже третья. Дым поднимался ленивой, сизой струйкой, растворяясь в прохладном воздухе кондиционированного номера, не смешиваясь с запахом кожи и свежего белья.
Его силуэт, темный и резко очерченный, отражался в огромном стеклянном полотне, накладываясь на огни небоскребов. Черная рубашка из тончайшей ткани, расстегнутая на две пуговицы. Рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья с четкими прожилками и тонкие, дорогие часы. Линия его плеч, спины, шеи была жесткой, неподвижной, высеченной из гранита. Он не просто стоял. Он доминировал над пространством, впитывая в себя тишину и превращая ее в напряженное ожидание.
Сзади, по огромному пространству гостиной, от дивана к мини-бару и обратно, нервными, широкими шагами ходил Томми. Его энергия была полной противоположностью ледяной статике брата. Он будто метался в клетке.
— В общем... неделя, — бормотал он, больше себе, чем Адаму, проводя рукой по коротко стриженным волосам. — Через семь дней, ровно в это время, я должен сделать ее своей женой. И до этого она будет здесь, в этом чертовом городе, а я... я должен быть рядом. Я должен—
— Даже не надейся, — голос Адама прозвучал, не повышаясь, из темноты у окна. Он был плоским, холодным, как лезвие, проведенное по мрамору.
Томми замер на полпути к бару.
— Что? — он обернулся, не веря своим ушам.
— Ты здесь не останешься. Ни на день, ни на час дольше необходимого.
Пауза, наполненная нарастающим грохотом непонимания и ярости в груди Томми.
— И почему это, позволь спросить, я не останусь?
Адам медленно, не торопясь, повернулся. Его лицо было освещено снизу мерцанием города, отчего тени под скулами и над глазами казались глубже, чернее. Его глаза, в отраженном свете, были не просто холодными. Они были пустыми. Как у хищника, высчитавшего дистанцию до жертвы.
— Мы только что стерли целый клан с лица земли, Томми. Не банду, не группировку — клан Форест. Восточное побережье не просто кипит — оно замерло в шоке и сейчас начинает шевелиться, оценивая нового хищника. Зонды уже вышли. Звонки на мои телефоны не прекращались весь вечер. Комиссия соберется в экстренном порядке. И в этот момент, — он сделал шаг вперед, и его тихий голос приобрел стальную режущую кромку, — моего старшего брата, мою правую руку, наследника по крови и одного из столпов семьи, не будет рядом?
Еще шаг. Расстояние между ними сократилось вдвое.
— Ты представляешь, какой сигнал это подаст? Слабость? Раскол? Что у нового главы нет контроля даже над собственной семьей?
Томми резко выдохнул, воздух со свистом вышел через стиснутые зубы. Он упер руки в боки, его грудь вздымалась.
— То есть когда дело касается тебя и твоей... твоей одержимости Лианой, ты остаешься тут, в этом городе-призраке, еще и на следующий день после всего ада! А когда дело касается меня — «вали обратно, солдат»? Это как?
— Хватит, — отрезал Адам. Одно слово. Полное окончательности.
— Нет, не хватит!
— Не сравнивай меня с собой. — Голос Адама упал до опасного шепота. — Не сравнивай то, что я делаю, с твоими... романтическими экспериментами.
Томми сжал кулаки так, что костяшки побелели. В глазах вспыхнули знакомые молнии ярости, той самой, что раньше заставляла трепетать врагов.
— Я твой старший брат, Адам. Не забывай об этом. Не веди себя со мной, как с какой-то шестеркой или с Каином. Я не твоя шавка, которой можно бросить кость или приказать «лежать».
Адам закрыл оставшееся расстояние одним плавным, тихим движением. Теперь между ними не было и полуметра. Он не кричал. Не повышал голос. Он смотрел Томми прямо в глаза, и этот взгляд был тяжелее любого крика, давяще, как весь вес небоскреба над ними.
— Старший, младший... — прошептал он, и каждое слово было отточенным клинком. — Это сейчас не имеет никакого значения.
Он сделал микроскопическую паузу, дав этим словам впитаться.
— Отец. Старше. Меня. — Он произнес это с леденящей душу расстановкой. — И где он сейчас, Томми? Где наш великий, могущественный, старший отец?
Томми замолчал. Словно ему перекрыли кислород. Гнев в его глазах смешался с чем-то другим — с болью, с признанием страшной правды.
— Он лежит дома. Прикованный к кровати. А его место, — Адам слегка наклонил голову, — занял я.
Тишина в номере стала звенящей, почти невыносимой.
— Значит, любое мое слово — закон. Оно не оспаривается. Не обсуждается. Выполняется. Ясно тебе?
Челюсть Томми двигалась, будто он пережевывал стекло. Это была не просто злость из-за Крис или из-за сорванного «свидания». Это была ярость от унижения. От этого тона. От этой абсолютной, бездушной надменности, которая была хуже отцовского гнева. Перед ним стоял не брат, с которым можно было выпить и поругаться. Перед ним стоял новый Винсент. Хуже. Холоднее. Беспощаднее.
— Знаешь в чем правда? — Томми выдавил из себя, и его голос был глухим, полным горечи. — Знаешь?
Адам лишь слегка приподнял бровь, ожидая.
— Ты чертовски, до жути, похож на отца. Та же манера смотреть. Тот же способ резать правду, не моргнув глазом. Та же... проклятая уверенность в своей абсолютной правоте.
Адам даже не моргнул. Он слышал это уже не раз.
Но Томми не закончил. Он резко шагнул вперед и с силой, в которой была вся накопленная годами обида, зависть и боль, хлопнул Адама ладонью по плечу. Не по-братски. Сильно. Ударно.
— Только ты, братец, хуже него. У отца хоть сердце иногда проглядывало. Пусть каменное, пусть жестокое, но было. А эта твоя власть... — Томми ткнул пальцем в грудь Адама, — она тебя не укрепит. Она тебя сожрет. Контролируй себя. Пока не стало слишком поздно.
На последних словах он развернулся и, не оглядываясь, большими шагами направился к выходу. Дверь в спальню люкса хлопнула с такой силой, что задребезжали хрустальные бокалы на стойке бара.
Адам, не шелохнувшись, проводил его взглядом. Потом тихо, почти неслышно, хмыкнул в пустоту
— Испытательный срок... Неделя... — он покачал головой, и в его голосе прозвучало ледяное презрение. — Детский сад.
Но Томми, разъяренный и униженный, уже этого не слышал.
Адам снова повернулся к окну. Его взгляд, скользнув по зеркальным башням конкурентов, по огням порта, по темным пятнам парков, устремился куда-то вдаль, за пределы города, туда, где в тихом пригороде спал один определенный дом.
И вдруг... его черты, только что бывшие маской ледяного патриарха, дрогнули. В уголке его рта, столь привыкшего сжиматься в жесткую линию, появилось едва заметное, непроизвольное движение. Почти улыбка. Призрак чего-то человеческого.
Перед его внутренним взором всплыл образ. Лиана. Не фотография, не память, а живая, дышащая: ее широко распахнутые глаза, полные страха и вызова одновременно. Ее тихий, горячий шепот у самого уха: «Завтра ночью... заедешь за мной». И та улыбка. Маленькая, дерзкая, заговорщическая. Улыбка, предназначенная только ему. Сообщница. Соучастница. Не жертва. Не трофей.
Завтра.
Слово отозвалось в нем глубоким, животным эхом. Наконец-то. Конец этому невыносимому ожиданию. Конец слежке издалека, охране, которая докладывала о каждом ее шаге, этим бесконечным ночам у окна с сигаретой и видением ее лица. Забрать. Взять. Привезти сюда. В свой мир. Оградить. Сделать своей. Навсегда.
Он резко, почти яростно, раздавил окурок сигареты в тяжелой хрустальной пепельнице. Пальцы, только что державшие ее, сжались в тугой, белый от напряжения кулак. Суставы хрустнули.
«Мне нужно, чтобы время шло быстрее. Чтобы эти проклятые часы умчались, как пули. Чтобы она уже была здесь. Рядом. Под этой крышей. За этой дверью.»
И тогда...
Мысль не закончилась. Она растворилась в волне странного, почти несвойственного ему ощущения. Не триумфа. Не обладания. А... правости. Чувства, что все сложные, кровавые, жестокие пазлы его жизни наконец начнут сходиться в единую, ясную картину.
Тогда он сможет выстроить мир заново. Под себя. Под нее. Под них. Создать новую реальность, где его власть будет не клеткой, а крепостью.
И впервые за долгое-долгое время, с той самой ночи, когда взорвали машину отца, а может, и гораздо раньше, в его голове не было планов войны, расчетов мести, карт вражеских территорий.
Было только одно. Простое, неотступное, всепоглощающее.
Ожидание. Завтрашней ночи.
__________________________________
Следующий день тянулся, как густой, тягучий сироп. Каждая минута была наполнена приглушенными звуками дома, тревожной тишиной и делами, за которые хватались, как за спасательные круги.
Эмма погрузилась в мир линий и пикселей с маниакальным упорством. Раскиданные по кухонному столу эскизы, открытые вкладки с референсами по типографике, тетради с пометками — всё это было её крепостью. Она зудела над проектом, который был должен стать её визитной карточкой в новом семестре. «Если я сейчас всё правильно выстрою по сетке, если подберу идеальный контраст шрифтов... то, может быть, и жизнь как-то сама выстроится», — думала она, грызя кончик карандаша. Это был её способ не сойти с ума — заменить одну сложную, нерешаемую задачу на другую, решаемую. Пока рушились миры, она боролась с кернингом и композицией.
Крис проснулась от настойчивой вибрации телефона под подушкой. На экране — уже несколько сообщений от Томми.
«Доброе утро. Как ты себя чувствуешь?»
«Ты спала хоть?»
«Я уже хочу тебя видеть. Это нормально?»
— Что за чёрт... — проскрипела она, зарывшись лицом в подушку. Ответила с сухостью пустыни: «Нормально.»
Он не унимался: ««Нормально» — это диагноз или прогноз погоды? Ты всегда такая... солнечная с утра?»
Она фыркнула, но пальцы сами выстукивали ответ: «Отстань. Спи.»
«Не могу. У нас контракт. Я твой официальный парень на неделю. Время пошло.»
Она закатила глаза, но предательская улыбка всё же тронула уголки губ.
Лиана тем временем совершала странный, почти ритуальный акт. Она неожиданно собрала еще один небольшой, но тщательно упакованный чемодан. Не пожитки, а именно «чемодан на побег». Несколько любимых вещей, косметика, документы.
— На всякий случай, — сказала она, заметив вопросительный взгляд Эммы. — Если что-то пойдёт не так... если захочу взять больше вещей.
Эмма и Крис переглянулись. Они поняли. Это не просто сумка. Это — запасной парашют.
Девочки выработали целую операцию. Чтобы Лиана могла незаметно покинуть дом, нужно было устранить главных бдительных «стражей»
— Элеонору и Маргарет. Проблему, как они знали, Адам решил бы силой или угрозами, но они хотели иного — тишины, без сцен и истерик.
— Театр, — решительно заявила Эмма. — Поздний спектакль. И ужин после. Надо, чтобы они вышли из дома часов на пять.
Уговоры были почти насильственными: «Вы должны отдохнуть!», «Вы засиделись в четырех стенах!», «Мы всё уладим!». В итоге, с недовольным ворчанием и тревожными взглядами на лестницу, те уступили. Дом опустел и... облегченно вздохнул.
День тянулся, солнце медленно катилось к закату. Время превратилось в тяжелый, давящий груз. Чем ближе к вечеру, тем громче тикали внутренние часы.
Крис, набравшись смелости, позвонила Томми.
— Ты уедешь? Сегодня? — спросила она прямо.
— Да. Но ненадолго. На пару дней максимум, — ответил он, и в его голосе сквозь уверенность пробивалась какая-то странная, несвойственная ему мягкость. — Мне нужно появиться там, навести порядок. А потом я вернусь. Сюда. К тебе. Эти пару дней будем на связи. Постоянно.
Крис закатила глаза. Она не удивилась. У него всегда будут «дела». Эти дела, эта война, этот клан — они всегда будут впереди всего. Даже в этой абсурдной «неделе отношений». Она немного обиделась. Молча. И в знак протеста перестала отвечать на его следующие, уже более подробные и даже слегка извиняющиеся сообщения.
Время Х приближалось. Лиана пошла переодеваться. Она надела черные джинсы, простую, но идеально сидящую белую кашемировую водолазку, свою безупречную черную кожаную куртку и белые кроссовки. Волосы аккуратно уложила. Макияж был минимальным, почти невидимым, лишь подчеркивающим естественную красоту. Она выглядела не как жертва обстоятельств, а как девушка, сознательно идущая навстречу своей судьбе. И от этого контраста — внешнего спокойствия и внутренней бури — было еще страшнее.
Она очень долго обнималась с Эммой в прихожей. То было молчаливое объятие, в котором спрессовались годы дружбы, страх и надежда.
— Пиши. Постоянно. Каждый день, — прошептала Эмма, и голос ее дрогнул. — Будь на связи.
— Буду. Обещаю.
— Я бы с радостью поехала с тобой, — чуть слышно добавила Эмма, — но... меня там ничего не держит. Разве что Кевин... но и его нет в моей жизни. Береги себя, ладно?
— Если захочешь — мы обязательно придумаем, как ты сможешь навестить. Или я к тебе приеду, — сказала Лиана.
— Уж лучше ты навещай нас, — попыталась пошутить Эмма, но шутка не получилась. — Мне... мне пора начинать новую жизнь тут. Или пытаться. Ты понимаешь.
Затем подошла Крис. Их объятие было другим — сильным, почти грубым, полным немой договоренности и сестринской злости на весь белый свет.
— Я тебе буду постоянно писать, — только и сказала Крис, сжимая ее так, будто хотела вжать в себя часть ее решимости.
И в этот момент, как по зловещему сигналу, телефон в кармане Лианы завибрировал. Одно короткое сообщение.
Адам: «Мы подъехали. Сзади.»
Сердце не забилось — оно ударило один раз, тяжело и глухо, будто пытаясь вырваться из грудной клетки. Она подошла к окну, чуть раздвинула штору. У заднего въезда, в тени разросшихся кустов, стояли машины. Не кортеж, а две. Большие, черные, как глянцевые жуки, Cadillac Escalade последней модели. Они не горели фарами, просто ждали, излучая мощь и безразличие ко всему, что их окружало.
Лиана закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, представляя, как лед заполняет ее вены, замораживая дрожь и страх. Выдохнула. Открыла глаза. В них теперь было только холодное, ясное решение.
Она вышла через сад. Морозный воздух обжег лицо. Трава хрустела под ногами. Один из людей Адама, высокий мужчина в темном пальто и без единой эмоции на лице, молча принял из ее рук чемодан, развернулся и уложил его в багажник первой машины. Другой открыл ей дверь заднего пассажирского сиденья.
Она скользнула внутрь. Дверь закрылась с глухим звуком, отсекая прошлую жизнь. Салон был просторным, тихим, пахнущим кожей и каким-то дорогим, пряным ароматизатором.
Рядом сидел Адам. Он был одет в безупречно сидящую на нем черную водолазку, плотно облегающую шею, и темный замшевый пиджак casual кроя. Классические брюки. Он выглядел не как гангстер, а как очень состоятельный, очень уверенный в себе и очень опасный мужчина. Статус и власть излучались от него почти физически.
Напротив, на откидных сиденьях, расположился Томми в длинном пальто поверх костюма. Он кивнул ей, и на его лице мелькнула знакомая, шальная ухмылка.
— Ну что, как жизнь? — спросил он, разбивая напряженную тишину.
— Замечательно, — парировала Лиана, удерживая голос ровным.
Машина тронулась бесшумно. Адам медленно, без спешки, протянул руку через разделяющее их пространство. Его теплые, сильные пальцы сомкнулись вокруг ее холодной ладони, лежавшей на сиденье. Жест был не нежным, а утверждающим.
— Наконец-то. — произнес он тихо, и в его голосе звучало глубокое, животное удовлетворение
Он наклонился к ней, его намерение было очевидным. Томми, сидящий напротив, громко, демонстративно кашлянул.
Адам даже не взглянул на брата.
— Остановите, — бросил он водителю.
Машина плавно притормозила. Томми, не дожидаясь дальнейших инструкций, открыл дверь.
— Ладно, я понял, где мое место, — проворчал он с преувеличенной обидой и пересел в первый внедорожник.
Машина снова тронулась. Теперь в салоне остались только они двое. Напряжение сгустилось, стало почти осязаемым. Он долго смотрел на нее, изучая каждую черту, будто проверяя подлинность. Его рука поднялась, и пальцы мягко, почти невесомо, убрали прядь волос с ее щеки, заправив ее за ухо. Потом его рука скользнула к ее подбородку, слегка приподнимая его. Он снова наклонился для поцелуя.
Она резко, но без грубости, отстранилась, повернув голову к окну.
— Для начала обговорим все условия, — заявила она, и ее голос прозвучал четко и холодно, как удар льдинки о стекло.
Он замер. Медленно откинулся на спинку сиденья. Тяжелый, терпеливый выдох.
— Слушаю, — сказал он, и его взгляд снова стал непроницаемым, деловым.
— У меня есть несколько пунктов, — начала она, наконец глядя ему прямо в глаза. — Первый. Никаких ограничений моего выезда.
— Откуда? — уточнил он.
— Что значит «откуда»?
— Откуда ты собираешься выезжать? Ты думала, я поселю тебя в гостинице? — в его голосе прозвучала легкая, снисходительная усмешка.
— Я... Логично предположить, что я буду жить у вас. В особняке. Но если я буду жить у своего отца, то это даже...
— Забудь, — резко. не допуская возражений, перебил он. — Никакого отца. Никакой бабушки. Никакой мамы. Только я. И мой дом. Продолжай.
— Значит, никаких ограничений на выход из твоего дома. И чтобы все, что я захочу, выполнялось.
— «Все» — это что? — он прищурился.
— Мои желания. Что делать. Кого приглашать. Куда ходить. Всё. Абсолютно всё должно быть... неограниченно.
Он усмехнулся, и в этой усмешке была вся суть его власти.
— Всё будет согласовано. Со мной. В целях твоей же безопасности. И... моего спокойствия.
— И самый важный пункт, — она сделала паузу, давая словам набрать вес. — Никакой общей спальни.
Он резко повернул к ней голову. В его глазах мелькнула искра чего-то темного — не гнева, а скорее разочарованного любопытства.
— Ты уверена? — спросил он тихо.
— Что значит «уверена»? Конечно, у нас будет раздельная спальня, — она парировала с вызовом.
— Я вообще не уверена, что ты развелся со своей женой.
Он снова усмехнулся, сухо.
— Тебе никто ничего не будет доказывать. Не бери на себя слишком много. Одна спальня. Это не обсуждается.
— Я не хочу жить с тобой в одной спальне.
Он наклонился еще ближе, и его шепот стал обволакивающим и опасным.
— Если не хочешь... значит, придется захотеть. Я терпелив. И очень убедителен.
Он подмигнул. Легко, с вызовом. И в этом жесте они оба поняли всё. Спасения не было. Не было и простой любовной истории. Начиналась игра. Длинная, сложная, опасная партия, где фигурами были их воля, гордость, желания и страх.
Лиана отвернулась к темному окну, за которым проносились огни чужого города. И про себя, очень тихо, подумала то, что стало ее новым девизом, ее оружием и ее надеждой:
Посмотрим, Адам Харрингтон. Посмотрим, понравится ли тебе на самом деле то, что я вернусь в твою жизнь.