Часть 34.
Утро началось со звонка Милтона. Эрика, не успевшая одеться после душа, услышала вибрирующий телефон на тумбочке. Она взглянула на экран, увидела его имя и сразу поняла, что что-то случилось.
– Говори, – сказала Эрика, зажав трубку плечом и продолжая застёгивать блузку.
– Включите телевизор. Канал GloboNews.
Девушка прошла в гостиную, где на стене висел большой экран, и нажала на пульт. Студия утренних новостей, где за столом сидела ведущая с идеально уложенными волосами и серьёзным выражением лица.
– ...эксклюзивный материал, опубликованный сегодня в Folha de S.Paulo, вызвал шок в политических кругах, – говорила она. – Согласно анонимному источнику из медицинского персонала, наблюдающего за президентом Галесом, его состояние значительно хуже, чем сообщалось официально.
На экране появилась фотография первой полосы газеты. Крупный заголовок: «Ложь о президенте: недееспособность и паралич». Эрика почувствовала, как внутри всё холодеет.
– По информации издания, – продолжала ведущая, – президент прикован к постели и подключен к аппарату ИВЛ. Пресс-служба пока не прокомментировала эти заявления.
– Милтон, – сказала Эрика в трубку, не отрывая взгляда от экрана. – Кто это сделал?
– Не знаю.
– Найди мне того, кто это слил. И сделай это до того, как Маркес успеет прочитать газету.
– Уже поздно, сеньора. Конгресс созвал экстренное совещание.
Эрика выключила телевизор и прошла к окну. За стеклом первые лучи солнца окрашивали бетонные здания в оранжевый цвет, машины ползли по проспектам, а люди спешили на работу. Казалось бы, обычное утро. Но она знала, что через пару часов это обычное утро станет для них самым настоящим кошмаром.
– Менезес, – сказала она.
– Скорее всего. Но доказать мы это не сможем.
– Мне и не нужно ничего доказывать, – Эрика резко отвернулась от окна. – Мне нужно опровергнуть всё это.
– Как мы будем это делать?
– Пока не знаю. Собери всех в Планалту через час. И позвони Гарсиа, пусть он подготовит официальное медицинское заключение о состоянии президента.
Через два часа, когда Эрика приехала в Планалту, ситуация уже вышла из-под контроля. Социальные сети взорвались хештегами #CadêOGalvão и #MostreAVerdade. Блогеры, журналисты, простые граждане – все требовали ответов.
– Сеньора, – Милтон встретил её у входа в президентский кабинет, держа в руках планшет. – Появилось фото.
Он повернул экран к ней, где было размытое изображение больничной палаты, кровати и силуэта человека, окружённого трубками и проводами. Лицо неразличимо, но подпись гласила: «Президент Галес, вчера, 23:40». Эрика взяла планшет, увеличивая фото. Качество было ужасным, будто снято на старый кнопочный телефон.
– Это он? – спросила она.
– Нет, – Милтон покачал головой. – Мы уже проверили. Это либо старое фото, либо вообще другой человек. Но в интернете уже миллион репостов.
Эрика вернула ему планшет.
– Где Менезес?
– Даёт интервью на TV Record. Прямой эфир начался пять минут назад.
Они вошли в кабинет, где уже собрались министры и советники, смотрящие интервью Менезеса.
– Я не хочу верить в эти слухи, – говорил он, сложив руки на коленях. – Искренне не хочу. Президент Галес является человеком, с которым у меня есть политические разногласия, но которого я уважаю как главу государства и ценю как сильного лидера. И именно поэтому меня беспокоит то, что происходит сейчас.
– Вы имеете в виду статью в Folha? – уточнил ведущий.
– Я имею в виду весь этот информационный вакуум, – Менезес наклонился вперёд. – Мы видели трёхминутное, хорошо смонтированное, отретушированное видео неделю назад. Но с тех пор – ничего. Никаких публичных появлений. Никаких прямых эфиров. Только заявления пресс-службы.
– Вы сомневаетесь в их достоверности?
– Я требую доказательств. Мы говорим о главе государства, который, возможно, так и не вышел из комы. Когда на кону стоит стабильность страны, мы имеем право на полную и официальную информацию.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
– Народ Бразилии имеет право знать правду о состоянии своего президента. Не через видеозаписи. Не через фотографии. А через прямой, живой контакт. Поэтому я призываю правительство организовать публичное появление президента Галеса в ближайшие десять дней.
– А если этого не произойдёт?
Менезес выдержал паузу.
– Тогда я буду вынужден внести в Национальный конгресс официальный запрос о признании президента временно недееспособным.
Экран погас. В кабинете повисла тишина.
– Десять тысяч, – нарушил её министр внутренних дел, глядя в свой телефон. – На Эспланаде министерств уже десять тысяч человек. Они требуют ответа.
Эрика медленно прошла к столу и опустилась в кресло во главе.
– Что они хотят?
– Видеть президента, – министр поднял взгляд.
– Мы уже показали его, – холодно сказала девушка. – Было обращение. Были медицинские отчёты доктора Гарсиа.
– Этого недостаточно, сеньора, – вмешался Милтон, стоя у окна. – Видео называют постановкой. Говорят, что это могло быть дипфейком.
– Дипфейк? – Эрика почти рассмеялась. – Они серьёзно?
– В топе уже три хештега на эту тему, – министр коммуникаций пролистал что-то на планшете. – #MostreOPresidente, #CadêOGalvão, #TransparênciаJá. Общий охват – больше пяти миллионов упоминаний за последние два часа.
Вице-президент Маркес, сидевший в дальнем конце стола, нервно теребил ручку.
– Может быть, стоит созвать независимую медицинскую комиссию? Чтобы они официально подтвердили...
Взгляд Эрики оборвал фразу на полуслове.
– Мы не будем созывать никакую комиссию. Вы, Диего, уже один раз почти сдали президента оппозиции. Хватит.
Маркес побледнел и уставился в стол. Повисла неловкая тишина. Милтон откашлялся.
– Сеньора, они не отступят. Менезес объявил десятидневный срок. Если президент не появится в публичном пространстве, он внесёт официальный запрос в Конгресс.
– И что тогда? – спросила Эрика.
– Тогда начнётся голосование. И если две трети депутатов проголосуют за, президент будет официально отстранен от должности. И власть перейдёт к вице-президенту, – Милтон бросил быстрый взгляд на Маркеса. – А там уже недалеко до досрочных выборов.
Эрика откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди. В голове лихорадочно крутились варианты. И все они были ужасными. Если они не покажут Виктора, тогда Конгресс признает его недееспособным, и всё, что она строила последние два месяца, рухнет в один момент. Если они покажут Виктора в его текущем состоянии, тогда народ увидит слабого, больного человека, и доверие мгновенно начнёт падать. Но был ещё третий вариант. Рискованный. Опасный. Но, возможно, единственный.
– Им нужно увидеть его живым, – медленно сказала она, глядя в пространство.
– Сеньора, – осторожно начал Милтон. – Вы же понимаете, что президент не готов к публичному выступлению?
– Я понимаю, – Эрика встретила его взгляд. – Но у нас нет выбора.
Госпиталь встретил её привычной стерильной тишиной. Девушка прошла по знакомому коридору к палате Виктора, кивая охране. Внутри доктор Гарсиа склонился над кроватью, проверяя показатели на мониторе.
– Как он? – спросила Эрика, закрывая за собой дверь.
Врач обернулся.
– Стабильно. Насколько это вообще применимо к его состоянию.
Виктор лежал с закрытыми глазами, но по лёгкому напряжению вокруг рта Эрика поняла, что он не спит.
– Мне нужно с ним поговорить, – сказала она.
Гарсиа бросил быстрый взгляд на пациента, потом кивнул.
– Десять минут. Не больше.
Когда дверь закрылась за врачом, Виктор открыл глаза.
– Слышал новости, – его голос звучал хрипло. – Паралич, кома, неспособность дышать. Менезес постарался?
Эрика подошла ближе и опустилась на стул у кровати.
– Он загнал нас в угол.
– Что он хочет?
– Видеть тебя живого и здорового.
Виктор медленно повернул голову, встречая её взгляд.
– Когда?
– В течении ближайших десяти дней.
Несколько секунд он молчал, глядя в потолок.
– Гарсиа не разрешит.
– Я знаю.
– Ты тоже против.
– Да, – честно призналась Эрика. – Ты едва справился с трёхминутной записью в контролируемых условиях. Мне страшно представить, что может произойти во время публичного выступления.
– Но другого выхода нет.
Девушка молчала.
– Если ты не выйдешь, – тихо сказала она, – мы проиграем. Конгресс признает тебя недееспособным. Власть перейдёт к Маркесу. А через полгода Менезес выиграет досрочные выборы.
– А если я выйду и не справлюсь?
– Тогда мы проиграем ещё быстрее.
Виктор усмехнулся.
– Отличный выбор.
Дверь открылась, и в палату вошёл доктор Гарсиа с папкой в руках.
– Извините, что прерываю, – сказал он, подходя к монитору. – Но мне нужно обсудить кое-что важное.
– Что? – Эрика встала.
Гарсиа положил папку на столик и открыл её. Внутри были распечатанные результаты анализов и медицинские заключения.
– Сеньор, ваши недавние приступы кашля не прошли бесследно. По результатам нового сканирования, у нас есть признаки вторичного инфицирования в правом легком.
– Инфекция? Его состояние снова ухудшается?
– Любое повышение физической активности, стресс или публичное выступление могут спровоцировать рецидив и острую дыхательную недостаточность.
Эрика продолжила внимательно слушать.
– Мы немедленно должны усилить антибиотикотерапию и сосредоточиться исключительно на реабилитации.
– Я должен... выступить, – прохрипел Виктор с кровати.
Гарсиа резко обернулся к нему.
– Нет. Вы не можете.
– Могу.
– Если вы выйдете с этой инфекцией, я не могу гарантировать, что вы переживёте очередной приступ.
– Я не спрашивал вашего мнения о том, что мне делать.
Повисла тяжёлая тишина. Эрика стояла между ними, чувствуя, как напряжение растёт с каждой секундой.
– Вы будете делать то, что я прикажу, доктор. Ваша работа заключается в том, чтобы удержать меня на этом свете, а не указывать, как мне управлять страной. Если я упаду на трибуне, вы меня реанимируете. Понятно?
Гарсиа сжал челюсти.
– Вы просите меня стать соучастником вашего самоубийства, сеньор.
– Я не спрашиваю вас о морали. А отдаю вам приказ, доктор. Так что выполняйте.
– С такой инфекцией даже небольшой стресс может привести к необратимым последствиям.
– Хорошо.
– Вы действительно думаете, что сможете простоять на трибуне даже пять минут?
– Да.
Врач молчал, глядя на него. Эрика видела, как внутри него борются профессиональный долг и понимание того, что Виктор не отступит. Наконец, Гарсиа тяжело вздохнул.
– Не больше пяти минут. – сказал он сквозь зубы. – В помещении, с опорой на трибуну. Без вопросов журналистов. С кардиомонитором под одеждой и бригадой реанимации неподалёку.
Он сделал паузу.
– Перед выступлением – ингаляция с бронхолитиком и лёгкое седативное для снижения тревожности. Во время выступления – короткие фразы и частые паузы для дыхания. После – полный покой, минимум сутки.
– Организуй, – глядя на Эрику сказал Виктор.
Гарсиа развернулся и направился к двери.
– Я сделаю всё, что в моих силах, – бросил он через плечо. – Но если что-то пойдёт не так, не говорите, что я вас не предупреждал.
Дверь закрылась за ним. Эрика подошла к кровати и села на край.
– Ты уверен?
– Да, – ответил Виктор. – Я справлюсь.
Эрика взяла его холодную, с синеватыми венами под тонкой кожей руку.
– Если станет плохо, – прошептала она, – мы сразу тебя уведём. Плевать, что скажут люди.
– Они скажут, что я слабый.
– А я скажу, что ты живой, – Эрика сжала его пальцы. – Это важнее.
Виктор усмехнулся.
– С каких пор ты стала такой сентиментальной?
– С недавних, – она встала, отпуская его руку. – У нас десять дней.
– Эрика, – позвал он, когда та направилась к двери.
Девушка обернулась.
– Спасибо, – тихо сказал Виктор. – За всё.
Эрика кивнула и вышла из палаты.
Следующие десять дней превратились в сумасшедший марафон. Милтон организовал Голубой зал в Планалту под пресс-конференцию, Гарсиа каждый день приходил в палату Виктора с новыми упражнениями. Дыхательная гимнастика. Короткие фразы. Паузы между предложениями. Они репетировали речь снова и снова, пока Виктор не мог произнести её с закрытыми глазами. Эрика тем временем занималась прессой. Она дала серию интервью, в которых уверенно говорила о скором возвращении президента и организовала публикацию медицинского заключения Гарсиа, чтобы опровергнуть слухи о критическом состоянии Виктора.
Утро перед выступлением началось в шесть часов. Эрика приехала в госпиталь, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом. В палате уже работала целая команда медсестёр, готовивших портативное оборудование и самого Виктора к дороге.
– Как ты? – спросила Эрика, подходя ближе.
– Нормально, – он посмотрел на неё и слабо улыбнулся.
Гарсиа подошёл с ингалятором в руках.
– Сеньор, вам нужно сделать два глубоких вдоха. Это расширит бронхи и облегчит дыхание.
Виктор взял ингалятор и поднёс к губам. Вдох. Задержка. Выдох. Ещё раз. Он закашлялся, но быстро взял себя в руки.
– Сатурация? – спросил Гарсиа, глядя на монитор.
– Девяносто два процента, – ответила медсестра.
– Хорошо. Но если упадёт ниже восьмидесяти пяти мы немедленно всё прекращаем.
– Готов? – спросила Эрика.
Виктор встал, опираясь на стол. Ноги слегка дрожали, но он устоял.
– Да.
Они вышли в коридор, где их уже ждала инвалидная коляска.
– Нет, – сказал он, увидев её.
– Сеньор, – начал Гарсиа.
– Я дойду сам.
И он пошёл. Медленно, опираясь на стену, но пошёл. Каждый шаг давался с трудом. Эрика видела, как напрягаются его мышцы, как его лицо искажается от мучительного напряжения. Но он не остановился.
Лифт. Первый этаж. Выход к машине. Пока Виктор, тяжело дыша, не опустился на заднее сиденье.
– Воды, – прохрипел он.
Медсестра протянула бутылку.
– Сколько до Планалту? – сделав несколько глотков, спросил Виктор.
– Пятнадцать минут, – ответила Эрика, сидя рядом.
Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
Планалту встретил их толпой журналистов у входа. Камеры, микрофоны, вспышки. Охрана расчистила проход, но вопросы летели со всех сторон:
– Сеньор президент! Как вы себя чувствуете?
– Правда ли, что вы использовали дипфейк в прошлом видео?
– Вы способны управлять страной?
Виктор шёл вперёд, игнорируя вопросы журналистов. Эрика шла рядом, готовая подхватить его, если он пошатнётся.
Голубой зал был заполнен до отказа. Депутаты, сенаторы, губернаторы, журналисты – все пришли увидеть президента Галеса. Живого. Или мёртвого. За кулисами Гарсиа в последний раз проверил показатели.
– Пульс сто десять. Давление сто сорок на девяносто. Сатурация девяносто один процент.
– Это нормально? – спросила Эрика.
– Для человека, который недавно кашлял кровью? Нет, – Гарсиа снял стетоскоп. – Но для политика, который решил рискнуть своей жизнью ради власти, вполне.
Виктор с ухмылкой посмотрел на него.
– Если почувствуете жжение в груди, – продолжил врач, – сразу заканчиваете. Не геройствуйте. У героев слишком короткая жизнь.
Милтон просунул голову за кулисы.
– Две минуты. Все готовы?
Эрика подошла к Виктору и поправила ему галстук. Их пальцы на секунду соприкоснулись.
– Помни, – тихо сказала она, – если станет плохо, ты берёшь и уходишь.
Милтон снова появился в дверях.
– Время.
Виктор осторожно вдохнул и направился к выходу. Эрика осталась за кулисами, аккуратно подойдя к краю, откуда могла видеть зал. Гарсиа встал рядом, держа в руке небольшой пульт с кнопкой экстренной связи с медбригадой. Виктор вышел на сцену. Зал замер. Абсолютная тишина. Сотни глаз смотрели на него, оценивая каждое движение, каждый жест. Камеры передавали изображение на все телеканалы страны. Миллионы людей у экранов видели, как президент Виктор Галес медленно, держась за край трибуны, занимает своё место. Он выглядел худым. Костюм, который когда-то идеально сидел на нём, теперь висел на плечах. Лицо было бледным, несмотря на грим.
– Граждане Бразилии, – начал он. Его голос звучал хрипло, не так уверенно, как раньше, но достаточно, чтобы не показаться слабым. – Сегодня я стою здесь перед вами не как президент, а как человек, который вернулся с того света.
Пауза. Он сделал неглубокий вдох.
– Два месяца назад я смотрел в глаза смерти. Я был там, где нет ни политики, ни должностей. Только темнота. И в этой темноте меня держала только одна мысль: мысль о вас, о нашей стране. О тех миллионах сердец, которые молились за меня.
В зале кто-то кашлянул. Камеры не отрывались от его лица.
– Я был слаб. Я лежал, не в силах пошевелить рукой, не в силах сделать вдох без аппарата жизнеобеспечения. Врачи сутками боролись за каждый мой удар сердца. Но самой страшной болью было осознание, что я не могу быть со своей страной в это трудное время.
Ещё одна пауза.
– Я знаю, что вы волновались. Знаю, что было много спекуляций по поводу моего состояния. Но я пришёл сюда, чтобы показать вам: даже когда тело слабо, дух президента, дух нации не сломить.
Виктор поднял левую руку и положил её на сердце.
– Ваши молитвы и ваша вера – вот что вернуло меня обратно. Я не выжил бы без самоотверженности наших врачей и без вашей общей, невероятной надежды. Спасибо. Спасибо за эту вторую жизнь, которую вы мне подарили.
В зале послышались первые неуверенные аплодисменты. Виктор подождал, пока они стихнут.
– Я хочу, чтобы мы отложили в сторону разногласия и политическую борьбу. Последние недели научили меня, что жизнь слишком хрупка. Нам нужно исцелить нацию. Нам нужно больше человечности, больше сострадания и больше единства.
Он сделал паузу, и Эрика увидела, как его пальцы, сжимающие край трибуны, побелели от напряжения.
– Я вернулся, чтобы служить вам с ещё большей преданностью. Каждая минута, которую я проживу, будет отдана вам, гражданам Бразилии. Я буду бороться за наше общее будущее до последнего вздоха.
Виктор почувствовал, как его грудь тяжело поднимается и опускается.
– Да благословит Бог Бразилию.
Мужчина отпустил край трибуны и сделал шаг назад. Зал взорвался аплодисментами. Люди вставали с мест, хлопали, кричали. Камеры фиксировали каждую секунду. Виктор стоял, держа спину прямо, и махал рукой. Но Эрика видела, как дрожат его ноги. Видела, как он незаметно для зала стискивает челюсти, чтобы не выдать боли. Видела, как правая рука инстинктивно ищет опоры.
– Хватит, – прошептала она. – Пожалуйста, хватит.
Виктор сделал ещё один шаг назад. Потом ещё один. Аплодисменты не стихали. Он кивнул залу и, наконец, развернулся к выходу.
Как только он скрылся за кулисами, его ноги подкосились. Эрика и доктор Гарсиа успели подхватить его, прежде чем он упал.
– Кислород! – крикнул врач. – Немедленно!
Медсестра подбежала с маской. Виктор жадно хватал воздух, пока его грудь судорожно вздымалась. Его лицо стало серым, а губы посинели.
– Сатурация падает, – медсестра смотрела на портативный монитор. – Восемьдесят шесть... восемьдесят четыре...
– Адреналин, – бросил Гарсиа. – И носилки. Быстро.
– Нет, – прохрипел Виктор сквозь маску. – Не здесь. Не сейчас.
– Сеньор, вам нужна помощь...
– Не здесь, – он схватил Гарсиа за руку. – Выведите меня через чёрный ход. Никто не должен меня видеть таким.
Врач посмотрел на Эрику. Она кивнула.
Они провели Виктора через служебный коридор к машине скорой помощи, которая ждала у заднего входа, где не было журналистов и камер. Где только Эрика видела, как его грузят на носилки. Видела, как ему надевают кислородную маску. Видела, как врачи вводят ему лекарства. Эрика хотела сесть в машину, но Милтон схватил её за руку.
– Сеньора, вы не можете сейчас уехать. Пресса ждёт комментариев.
– Какая к чёрту пресса, Милтон!
– Если вы уедете вместе с ним, все поймут, что что-то не так, – он говорил быстро, почти шёпотом. – Вам нужно остаться и дать интервью.
Эрика посмотрела на машину, где за тонированным стеклом лежал Виктор, подключённый к мониторам и капельницам. Потом на Милтона. Потом обратно на Планалту, где за окнами толпились журналисты.
– Сколько времени это займёт?
– Час. Может, полтора. Потом вы скажете, что у вас срочная встреча, и уедете.
Девушка кивнула. Машина тронулась, увозя Виктора. Она смотрела ей вслед, пока та не скрылась за поворотом.
Час превратился в два. Эрика стояла в пресс-зоне Планалту, улыбалась, отвечала на вопросы, говорила о том, какой сильный президент, какое убедительное выступление сегодня было, как страна может быть спокойна, пока внутри всё горело от желания вырваться отсюда, сесть в машину и помчаться в госпиталь. Но она держалась. Потому что знала, что если сейчас она сломается, всё рухнет.
– Сеньора Галес, некоторые эксперты отмечают, что президент выглядел уставшим, – спросила Агата Коэльо, протягивая диктофон. – Вы не считаете, что ему рано возвращаться к публичной деятельности?
– Президент проходит восстановление после тяжёлого ранения, – ровно ответила Эрика. – Конечно, он устал. Но он показал всей стране, что жив, в сознании и способен вернуться к своим обязанностям.
– Когда он вернётся к полноценной работе?
– Скоро. Врачи рекомендуют не форсировать события. Но, как вы видели сегодня, президент Галес полон решимости.
Ещё полчаса вопросов, улыбок, и уклончивых ответов.
Наконец, Милтон подал знак.
– Прошу меня извинить, – Эрика подняла руку, останавливая очередной вопрос. – У меня срочная встреча.
Она развернулась и быстро пошла к выходу. Охрана расчистила путь через толпу журналистов. Машина уже ждала у парадного входа.
– В госпиталь, – бросила она водителю, садясь на заднее сиденье. – Быстро.
Эрику провели через коридор в палату, где за стеклянной перегородкой лежал Виктор, который снова был подключён к аппарату ИВЛ. Мониторы мерцали зелёными линиями. Капельницы быстро отсчитывали прозрачные капли. Гарсиа стоял у кровати, изучая показатели.
– Как он? – войдя, спросила Эрика.
Врач обернулся.
– Мы купировали приступ. Сатурация стабилизировалась. Сердечный ритм восстановился.
– С ним всё хорошо?
– Да, – Гарсиа снял очки и потер переносицу. – На этот раз повезло.
– На этот раз?
Гарсиа посмотрел на неё.
– Сеньора Галес, сегодня ваш муж сыграл в рулетку со своей жизнью. И выиграл. Но это не значит, что он может выиграть в следующий раз.
Эрика подошла к стеклу, глядя на неподвижное лицо Виктора.
– Сколько он пробудет в таком состоянии?
– Минимум неделю. Желательно две.
Врач подошёл ближе.
– Вы понимаете, что это было безумие?
– Понимаю, – тихо ответила она. – Но у нас не было выбора.
Он ушёл, оставив девушку одну. Она опустилась на стул у стеклянной перегородки и закрыла глаза. Усталость навалилась тяжёлой волной. Десять дней подготовки. Два часа притворства перед прессой. И теперь снова реанимация, снова мониторы и проклятое ожидание. Телефон завибрировал. Это был Милтон.
– Да?
– Включите новости.
Эрика достала планшет и открыла прямую трансляцию GloboNews. На экране показывали повтор выступления Виктора, а в студии сидели эксперты.
– Мы только что стали свидетелями того, что я бы назвал политическим воскрешением, – политолог с седыми волосами наклонился к камере. – Обратите внимание на символику момента: президент не просто вышел к прессе, он выстроил нарратив вокруг смерти и возрождения. «Я смотрел в глаза смерти» – это не медицинский отчёт, это почти религиозная метафора. Менезес требовал доказательств дееспособности, а Галес дал им эмоциональный катарсис. Теперь любая критика его физического состояния будет восприниматься как атака на человека, который буквально вернулся с того света ради своей страны.
– Согласна, – кивнула ведущая. – И если посмотреть на реакцию в социальных сетях, мы видим резкий разворот общественного мнения. Хештег #MostreOPresidente, который ещё утром был на первом месте с требованиями доказательств, сейчас полностью вытеснен #GalesVoltou и #ForçaPresidente. Люди делятся кадрами выступления, пишут о том, как плакали, когда президент говорил о борьбе за жизнь. Оппозиция попала в сложную ситуацию: они добивались публичного появления, получили его, и теперь вынуждены либо признать, что были неправы, либо будут выглядеть бессердечными.
Камера переключилась на кадры с Эспланады министерств.
– А вот интересный момент, – ведущая пролистала что-то на планшете. – Леандро Менезес, который буквально вчера давал интервью всем каналам подряд и выставлял десятидневный ультиматум, сегодня хранит показательное молчание. Его пресс-служба ограничилась коротким: «Мы изучаем ситуацию». Очень красноречиво. По сути, его стратегия рухнула на глазах у всей страны. Он ставил на то, что президент либо не появится вообще, либо появится в таком состоянии, что его прям со сцены будут выносить на носилках. Но Галес, как всегда, переиграл его.
Эрика выключила планшет и посмотрела на Виктора за стеклом. Его грудь мерно поднималась и опускалась в такт аппарату ИВЛ. Мониторы монотонно пищали.
– Ты выиграл, – прошептала она. – На этот раз ты выиграл.
Девушка прислонилась лбом к холодному стеклу перегородки. Под его глазами залегли тёмные тени, скулы обострились так, что лицо казалось почти незнакомым. Когда-то она знала каждую его черту наизусть. Теперь же она смотрела на него и видела чужого, израненного, сломленного, но всё ещё отчаянно цепляющегося за власть человека. Дверь за спиной тихо открылась.
– Сеньора, – послышался голос медсестры. – Вам принесли кофе. И доктор Гарсиа передал, что вы можете остаться на ночь, если хотите.
– Спасибо, – она выпрямилась, отрывая лоб от стекла. – Я останусь.
Медсестра кивнула и вышла, оставив на столике белую чашку с дымящимся кофе. Эрика взяла её, согревая ладони о горячий фарфор, и снова посмотрела на Виктора. Сегодня они выиграли битву. Но война была далека от завершения. Менезес перегруппируется. Маркес будет ждать момента, чтобы нанести удар в спину. Конгресс будет наблюдать, оценивать и решать, на чью сторону встать. А Виктор... Виктор снова будет пытаться доказать всем и себе самому, что он всё ещё способен управлять страной, даже если это его убьёт. И она будет стоять рядом. Потому что это её выбор. Или потому, что у неё больше не было выбора. Она сама уже не знала.
Эрика допила кофе, поставила чашку обратно на столик и опустилась в кресло. За окном Бразилиа погружалась в ночь, огни зданий один за другим зажигались в темноте, город засыпал и просыпался одновременно, не замечая, что в одной из больничных палат президент страны снова борется за каждый свой вдох. А его жена сидит рядом и считает, сколько дней у них осталось до следующего кризиса, проваливаясь в тревожный, прерывистый сон, где власть и любовь сплелись в один неразрывный узел, который невозможно было распутать, не разорвав всё на части.