Глиномесы

Они разулись — Добрыня явился на кухню и вовсе уже в домашнем. Как оказалось, Зоряна приготовилась заранее: стол накрыла (осталось только Сереге чашку достать), букетик полевых цветов откуда-то принесла... Всего-то проблема — была у подруги, с ночевкой остаться не получилось, а к отцу пошла, потому что ближе и домой поздно возвращаться не хотелось. Ну и, конечно, никак она не могла оторвать хитрого да любопытного взгляда от Зайцева. И от вопроса не удержалась, когда все собрались за столом:

— Так ты, значит, не только студент, который делает татуировки, да?

— Да. Еще я просто красавец, мимо которого трудно пройти, — заулыбался Зайцев, с аппетитом вгрызаясь в пончик.

— А ты теперь будешь делать скидки? Ну, членам семьи...

— Скидки на что? — перебил Илья. — Вот мы пока о других татуировках не говорили с тобой еще...

— Нет. Бизнес есть бизнес. Тем более мы пока еще не семья, — ухмыльнулся Серый. — Да и тебе без разрешения отца нельзя, вроде как.

— Ой, ну вот начинаются эти «пока», «еще»... — Зоряна отмахнулась и сделала большой глоток чая, а после с грохотом поставила кружку на стол. — Вы уж давайте постарайтесь как-нибудь, а папку я растрясу. Да?

— Нет, — из приличия сурово ответил Добрынин, улыбаясь и подкручивая усы.

— Ну если ты растрясешь только. Тогда давай так. Ты папке рассказываешь, какой я хороший, а я тебе скидку в половину? По рукам? — хитро сощурился Серега.

— Да! — заликовала Зоряна и вцепилась в его руку, вызвав уже почти нешуточное негодование Добрыни.

— Да вы обнаглели совсем!

— Ну а если сольешь мне какую-нибудь крутую информацию про него — еще десяточку! — деланно шепотом сообщил Зайцев и подмигнул.

— Я тебе сам все расскажу. Тоже хочу скидку, — Илья подсел ближе к Сереге, заявляя свои права. Зоря не растерялась, тут же стала подначивать:

— Ну конечно, скидку он хочет... От таких симпатичных, сговорчивых и обаятельных парней — только скидок и хотеть...

— Это. Все. Я сейчас никому ничего не сделаю, если будете давить на меня, — усмехнулся Серега, резко восстановив свое личное пространство. — Поговорим об этом, когда я с важным видом поем.

— Ну ладно. Может, скажешь мне тогда — я теперь хотя бы смогу без предупреждения вваливаться в квартиру? Или все, несовершеннолетним вход воспрещен? Какие у тебя виды на моего отца?

Зоряна хватки не ослабляла — причем чем активнее она набрасывалась на Серегу с вопросами, тем чаще сама подсовывала ему пончики — прямо-таки хороший и плохой полицейский в одном флаконе. Илья поначалу даже стушевался, хотел ввязаться, но любопытство его победило. Он глядел на Серегу — как тот справится с его неугомонной дочерью? Ведь теперь волей-неволей общаться и им.

— Ну, самые серьезные, — Серега задумчиво почесал затылок, но от пончиков не отказался. Да и чайку себе еще по-хозяйски подлил. — Даже больше, чем самые серьезные.

— В общем, лучше отзванивайся, — с загадочной улыбкой перевел Добрынин и прикрыл глаза — только лишь для того, чтобы не сожрать Зайцева взглядом. Под столом он осторожно прислонился к Серегиной коленке. Зоряна вздохнула то ли умиленно, то ли обреченно:

— Ну, больше тогда никаких таких сюрпризов. Вот потом вы остепенитесь, надоедите друг другу немного — я вам устрою...

Вечер шел размеренно и тихо. Тепло и уютно. Светло становилось на душе у Зайцева от длинных разговоров, веселых историй и возможности поделиться чем-то своим, будничным и абсолютно обыденным. Серый взахлеб рассказывал Зоряне, какой грач с необычным именем скоро будет у него жить и про орнитарий в общем. Они долго смеялись над тем, как Зайцев изображал великолепные танцы птицы, а после с интересом рассматривали Серегины зарисовки, которых за то время скопилось немало несмотря на то, каким был истинный объект юношеского интереса. Птицы все же занимали основную часть целых пяти страниц, которые Серега сегодня использовал. Потом он неприкрыто отвешивал Добрынину комплименты, хвастаясь, чем тот его кормил и как было вкусно. Впрочем, пончики Зайцев отметил не с меньшим теплым огоньком во взгляде.

Еще часть вечера они посвятили совместному просмотру фильма. Зоряна, правда, не дотерпела до финала — раскрыла тайну, что уже смотрела и знает, чем все закончилось, а еще — что после собственных прогулок смертельно хочет спать.

— Ну, я тогда на лоджию, а вы тут, — бросила она, стоя уже в дверях отцовской комнаты, где и устроили домашний кинотеатр. Илья только махнул ей вслед — его и самого морило с теплым Серегой в объятиях и уже погашенным для удобства светом.

— А чего, она будет на холоде спать? — Серый удивился и даже поднялся, отстранившись. — Если надо, то я уеду.

— Ой, да какой холод, я тебя умоляю... — рассмеялся Добрынин. — Я там даже зимой ночевал. У меня там что-то вроде небольшой спальни и компьютер стоит — все обустроено, тепло, не дует. А летом — вообще прекрасно. Да и где ты, думаешь, я спал, когда тебя домой впервые принес? А то очнулся бы ты с бодуна голый и в одной постели со мной...

— Ну... я бы обрадовался и подумал, что по дороге где-то в канаве испустил дух, — засмеялся Зайцев, укладываясь обратно. — Ну, признавайся! Каково меня было раздевать бессознательного такого?

— Соблазнительно. Ты совершенно не сопротивлялся и что-то мурлыкал себе под нос. Но в основном я боялся, как бы тебе не стало хуже. Так что опыт с раздеванием я, несомненно, хочу повторить — но уже без вреда для здоровья, — и Илья присел на кровати, повернув Серегу на спину. — Ну что, уложить тебя спать?

— Спать? Ну уложи, конечно... — ухмыльнулся тот, сладко потянувшись. — Сказку расскажешь? Погладишь по спинке? Книжку почитаешь?

— Поглажу. И расскажу, как хорошо тебе может быть со мной, если захочешь... И что для этого нужно сделать... — Илья тепло погладил Серегин живот. А потом — стал раздевать. Он бережно, но уверенно поднимал его сильными руками, и Зайцеву даже не приходилось помогать, направляя вес в нужное русло — богатырь делал все сам. Медленно выпутал Серегу из майки, стащил джинсы, сложил аккуратно с краю. Даже снял носки. И остался самый красивый на свете хулиган в одном белье, а вслед за ним — сам Добрыня. Они укрылись одеялом, защищенные от лишних глаз и ушей шумом подходящего к концу фильма и запертой дверью. — Ты хотел бы быть снизу или сверху? — неожиданно спросил Илья чуть позже, лежа сзади и ласково водя пальцами по спине Серого. Тот ответил не сразу, словно думал.

— А что, с тобой можно и сверху? — он обернулся на Добрыню и заулыбался. — Ну, ты весь такой брутальный, типа... как это работает? Или просто если хочешь, то можно все?

— Можно все. Тебе — можно... Мне привычнее в активной позиции, но я не могу тебя ни к чему принуждать. Тем более в первый раз. Ты сам выберешь, сам найдешь, как тебе приятнее.

— Ну тогда я вообще не выберу. Как пойдет. Как думаешь, так будет круто? — ухмыльнулся Зайцев, разворачиваясь и укладывая Добрынина на спину. Он забрался сверху, но не лишил их укрытия. И лицо Добрыни тут же было зацеловано настолько, что если тот и хотел, говорить ему просто не позволяли. Серега изучал. И руками, и всем телом. Крепко держался за Добрыню и вжимался в его бедра своими до истомы — словно нравилось мучить их обоих нереализованной близостью. — Хорошо, что я взял масло... А то после твоего минета, наверное, раздражено будет все... — жарко шептал Серега, редким случаем отрываясь от желанных губ.

Илья с той же самоотдачей отвечал на поцелуи. Он впился пальцами в аппетитный зад, не позволяя отстраняться, стал ярче, мягче ласкать сочные Серегины губы, принимая его и чувствуя — таким ведущим, до невозможности близким, будто проникающим под кожу. Каким же Серега оказался откровенным, каким активным, провоцирующим... Хватало одного слова — и Илья уже чувствовал готовность оказаться между Серегиных ног и показать, что борода ласке не помеха так же, как и поцелуям. Но медлил. Ему казалось, нельзя еще выпускать из тела эту бешеную лавину, которая вот-вот могла поглотить любовников с головой — а потому Добрынин направил ее в другую сторону. Он снова перекатился на бок, переместив поцелуи на щеки и лоб; превратил адский огонь, подобный тому, в котором обжигают керамику, в столь же сильную нежность. Впервые Илья сжимал Зайцева в таких крепких объятиях, что вскоре почти перестал чувствовать собственные мышцы. Они с Серегой сошлись, склеились, дышали одним воздухом и отдавали сердечный стук друг другу в грудь, пальцами мягко впивались в кожу.

— Так хорошо и просто все с тобой, Серега... Я и не думал, что у меня будет такое когда-нибудь... — выдохнул Добрынин. Зайцев оторвался с неохотой от своего занятия, чтобы ответить:

— Ну почему же? Ты же прекрасен чуть более, чем полностью...

Хитрый юноша вновь бросался в поцелуи, словно не было никакого конца его силам. Будто волна, он омывал Добрынина своим пылким характером в жизни и, как оказалось, любви. Серега был безудержным, любопытным, дерзким и очень ярким. Ему везде хотелось потрогать, каждый маленький сантиметр тела изучить, везде оставить свою метку. А требовал-то ответных реакций как! Невозможно было умолчать или упрятать от дерзкого хулигана даже вздоха или стона; он с хваткой маленького ребенка или жадной жены вытягивал, выуживал, хитростью выманивал из Добрыни побольше ответной любви. То руки его положит как-нибудь, то в объятия бросится и в них зароется, то носом в грудь уткнется и как укусит... Легонько, конечно, любяще, но страстно и с желанием. Серега сам не прочь был пощупать Добрынина везде, где только можно. Но больше всего ему нравилось именно тереться. Тереться обо все тело, вздыхать томно и постанывать на ушко, а после вновь крепко жаться ногами к ногам, животом к животу, грудью к груди. Еще Зайцев любил красоваться и показываться. Поэтому под руками Ильи пластично выгибался, подставляя тело как под ласки, так и под взгляды. И улыбался по-особенному пошло, замечая их на себе — правильные, преисполненные желания. А главное — жадные. Когда Добрынин в очередной раз отвлекся на подставленные ему искусанные губы, рука его случайно оказалась по велению Сереги в Серегиных же трусах. Зайцев был влажным и горячим.

— Ты бесстыжий черт... — шепнул Добрынин с надломом. Он едва держал себя в руках, едва терпел — думал, отляжет, думал — Серега повременит сегодня, раз Зоряна дома, но как тут можно было?.. У самого Ильи тело словно свинцом налилось — так он был возбужден, а теперь-то и вовсе ему казалось, что он сгорит сейчас заживо, наполненный раскаленным желанием. Вот и накинулся — точно так же, как возле лифта и в лифте, по-звериному, засасывая и кусая губы, язык, до боли порой сталкиваясь зубами... Агрессия оттенялась тягучей, вязкой лаской. Пальцы богатыря тут же пришли в движение: он то легко гладил и нажимал на уздечку, дразня остро и невесомо — то медленно стискивал всю длину члена, позволяя толкаться бедрами в удобно сложенную ладонь. Стянув с Сереги брифы, Илья разошелся еще сильнее: сперва напал, выбив из молодого человека спесь быстрой дрочкой, потом широко прошелся рукой по бедрам и животу, соскользнул по стволу вниз, вглубь промежности. Он словно концентрировал, прессовал, а затем размазывал удовольствие, наполняя им ослабленные истомой мышцы. Прижимая Зайцева к себе, Добрыня мял его бедра, шлепал по заднице — а потом снова отстранял, гладил, распластывал по постели. Ему нравилось проворачивать странные трюки, отдаленно напоминающие работу с глиной: то давить ямкой в центре ладони на скользкую головку, то зажимать ее между пальцами, то пощипывать за складочку крайней плоти, потом — снова брать в кулак... Все ради того, чтобы смотреть, как меняется в полумраке светлой летней ночи Серегино лицо, как вздрагивает он, как выныривает из-под слишком жаркого тонкого одеяла, демонстрируя скульптурную грудь, затвердевшие соски. Зайцев отдавался полностью, опустошая всю свою эмоциональность и щедро выливая ее на Добрынина.

— Ох, Илья... Я же сейчас... Какие у тебя руки, Илья... — хныкал Серега, зарываясь лицом в ладони из-за переполняющих его чувств. Он не смущался показывать то, что ему нравилось. Особенно ярко выдыхал чужое имя тогда, когда ласка приходилась по вкусу и заставляла сходить с ума. И вообще поминутно звал Добрынина, тянул на себя, хватался за него, мучительно вздрагивая в удовольствии. Он желал большего, но решился прервать нежное переплетение тел своей инициативой и острым интересом не сразу. А когда набрался смелости, его рука вдруг оказалась на воодушевляющей выпуклости богатыря. Тот увидел, как на лице Сереги проскочило удивление среди совершенно бездумного желания. Эта вспышка раскрылась в чуть приподнятых темных бровях и тут же затухла в очередном влажном стоне, а пальцы невесомо стиснули плоть сквозь ткань.

Серега не был аккуратным любовником. Он был неуклюжим, торопился и напоминал мальчишку, которому очень интересно, что там дальше за поворотом. И хотелось быстрее, быстрее, быстрее найти и взять от ситуации все возможное. Но ему мешали, отвлекали, а теплая трясина засасывала в свою глубину. И хотелось отпустить себя. Но хотелось и узнать больше. И Зайцев аккуратно гладил Добрыню, ласкал, нежил, стараясь растормошить внутреннего зверя окончательно. Чтобы тот набросился уже наконец и растерзал. Научил, как терзать самому.

— Добрынин, — позвал Серега совершенно севшим голосом, когда юркие пальцы уже проникли под ткань, ближе к телу Ильи. — А что особенного в анальном... сексе? Правда, что кончать восхитительно? Покажи мне...

— Нет, ты не бесстыжий... Ты охуевший вконец... — ухмыляясь, зашипел Добрынин, впервые обронив перед Зайцевым непристойное слово. Серега чувствовал, как задрожали руки, что нежили и ломали его томной любовной болью, как бешено задергал бедрами Илья, тоже попавшийся в сети долгожданного нестерпимого удовольствия. Вдруг он отбросил одеяло, вскочил. Силуэт Сереги бледно засиял в приглушенном свете фонаря за окном. Черные птицы, казалось, оживали на извивающемся теле. И трогательный снегирь на напряженном животе Ильи — тоже.

В тот миг Добрыня напомнил Серому оборотня. Днем он казался добродушным великаном, но теперь, в глубоких сумерках, выглядел иначе. Развитые мышцы подчеркивали контрастные черные тени. Реки широких выпуклых вен тянулись по мясистой шее, богатырским рукам, ветвились внизу живота. Илья навис над Серегой, уткнувшись кулаками в постель, как над заваленной добычей. Помолчал, принюхался — и широко прихватил зубами кожу на шее, прежде чем встать с кровати. Зайцев притих.

Несмотря на свой вес, Добрынин ходил почти бесшумно. Он выдвинул один из бельевых ящиков и вернулся в постель с тюбиком смазки и презервативами. Пока ложился назад — проскользил пальцами от Серегиной икры до паха, медленно приподнял и согнул в колене одну ногу, и на постель забрался уже между раздвинутых бедер. Хмыкнув, Добрыня ловко подцепил одним пальцем прижатый к животу член Зайцева, оттянул повыше и — уронил снова.

— Драть тебя надо, — с напускной строгостью заключил он. А после медленнее, со вкусом выделяя каждое слово, добавил: — Крепко драть твой сладкий зад...

Щелкнула крышечка тюбика. Добрынин неспешно растирал между пальцами смазку, любуясь Серегой свысока, смотря ему в глаза, заглатывая все его игривые ужимки. Это выглядело сексуально, Серега громко и голодно сглатывал, храня во взгляде безграничное восхищение. А потом одна рука, горячая и скользкая, нырнула между бедер Зайцева... Илья осторожно, лишь постепенно наращивая силу, нажал на местечко под мошонкой. Во взгляде так и читался какой-то вопрос с подвохом. Зайцев охнул и уставился на Добрынина; губы его были соблазнительно приоткрыты, а воздух из легких опалил кожу. Ему стало немного неловко, даже страшно, но Илье он доверял. Коленки разводил широко и смело. Приятно было осознавать, что там его, кроме Добрынина, никто и никогда еще так не трогал...

— Я тебе нравлюсь? — вдруг поинтересовался Серый. Кровь от головы хоть и откатила, но переставшее кипеть возбуждение позволяло ему говорить четче. А Зайцев словно нечаянно, поднявшись с дивана на локтях, тронул себя. Пальцы прошлись от шеи до соска. Опять красовался.

— М-м-м... — нечленораздельно выдавил Илья. Но в этот раз не потому, что сомневался в ответе, а потому что тот застрял в горле с комком голодной слюны. Но член согласно дернулся под трусами, оставив маленькое влажное пятнышко. Добрыня беззвучно засмеялся, наклонился, повторив ртом путь Серегиной руки — вздувшаяся жилка возле ключицы, контур грудной мышцы, бусинка соска... Илья сжал его губами, потянул, потеребил языком, а после перешел ко второму. Серега заныл, вздрагивая и медленно соблазнительно двигая бедрами. Пальцы внизу все давили, выжимали из него какое-то мутное ощущение внутри таза, одновременно отдающееся эхом в каждой интимной точке. Но скоро прикосновения Добрынина разошлись — и вот уже он легонько жался, мазал подушечкой по кругу узкого ануса. Это произвело на Зайцева какой-то тонизирующий эффект; он задергался, стал беспокойным и дышать начал громко, глубоко. Непривычное ощущение дергало за ниточки нервную систему.

— Нет, а если серьезно... нравлюсь... нравлюсь я тебе? — захлебывался в удовольствии Серега, пока его руки гладили Илью, где придется, где попадут. Соприкосновение сухих ладоней с телом отзывалось шелестом.

— Да... — выдохнул Добрыня между ласками. И хрипло добавил еще: — Хочу любить тебя...

Он поднял взгляд на лицо Зайцева, а потом облизнулся, как-то особенно технично пригладил усы и бороду, избавляя Серегу от лишней щекотки торчащих волосков, и нырнул вниз. Вторая рука мягко огладила член, сдабривая смазкой, и Добрыня прижался к головке влажными губами, чтобы после поймать ответно приподнявшуюся плоть ртом — и в тот же миг впервые проникнуть пальцем в расслабленное тело... Он делал все равномерно: не спеша засасывал Серого, не спеша уходил вглубь поступательными движениями, легко скользя по лубриканту. Теплая плоть податливо расступалась перед ним. Зайцев был тихим, прислушивался и даже дышал столь неслышно, что могло показаться, будто он отключился. Но ненадолго. Совсем скоро Серый ожил. Он трепетал, дрожал, как самый настоящий заяц в лапах лиса или жестокого заводчика. Если бы не бесконечные сладкие вздохи и срывающиеся на беззвучное шипение стоны, можно было бы подумать, что он боится.

— Я... О... Господи, хватит... — захныкал в какой-то момент Серега, резко вскинув бедра. Он пылал в эмоции, и кожа плавилась, и руки уперлись в стену, хлопнув ладонями по ледяной — как показалось Серому — поверхности, и тело все тянуло и тянуло вверх, раскатывало по кровати, выкручивало от удовольствия. Такого, что поскорее просится наружу. Такого, что невозможно держать, которое жмется в теле, бьется внутри... Серега изнемогал, таял и плыл в желании избавиться от назойливого ощущения. Добрыня тонул в запахе Серегиного возбуждения, на языке растекался солоноватый, пряный вкус смазки. Он впитал в себя тени каждой эмоции, каждого сладкого импульса, которые Зайцев не мог сдержать в себе. И с каждым мгновением Илья все быстрее, все более жадно нежил молодого любовника — сосал страстно, влажно, мыча и постанывая в нос. Ему было хорошо — уже лишь оттого, что можно вот так доставлять удовольствие, быть первым. Оргазм настиг Зайцева быстрее, чем он хотел бы. Разрядка глухо отозвалась в теле первыми спазмами и, казалось, была столь далека, что едва ли смогла бы добраться до средоточия. Но совсем скоро Зайцев вдруг громко застонал, дернулся, чуть не убежав от Добрынина (тот его вовремя поймал), и выгнулся, подаваясь навстречу теплым и влажным губам. Он излился. Стонал, метался, чуть не выл и излился. Серега никогда еще не испытывал столь ошеломляющего чувства непрекращающегося острого удовольствия. Он ощущал, что получил больше, чем мог вынести. Свободной ладонью Илья гладил Серого по ноге, по животу, по руке, по томно напрягшимся яичкам — но невольно спускался и по своему телу, которое ныло, горело, страдало от невозможности разрядиться. Он наконец-то сдвинул белье, жмурясь, приласкал себя и выдохнул громче...

— Хочу тебя... Я сожру тебя сейчас, Серега, как я хочу тебя, — чуть не рычал Илья, и под левой ладонью отзывалась влажным эхом болезненная эрекция.

— Иди ко мне... — сипло проговорил Зайцев, а Добрынина коснулись горячие ладони. Серега звал и манил к себе, поглаживая его по вискам и щекам. — Покажи мне, как, и иди сюда...

В ту же секунду Добрынин навис сверху. Он рвался навстречу — но все равно сдерживал себя от излишней спешки. Нежно обхватив, поднял Серегины ноги, закинул себе на плечи — и блаженно прижался нагой плотью к паху Зайцева. Илья несколько раз агрессивно двинул бедрами, сбрасывая напряжение, а потом остановился и прижался губами к стройным икрам, и в темноте зашуршала фольга...

— Говори, если будет неприятно, больно... И старайся просто расслабиться. Не сжимайся ни в коем случае... — шептал богатырь, вновь поглаживая и дразня пальцами Серегин вход. Смазки он взял даже больше, чем в первый раз: для него, для себя... Приладился, широко прошелся руками по бокам, по плечам Зайцева. — Я буду аккуратным. Просто откройся мне...

Илья был словно везде и сразу. Он наклонился ниже и вновь целовал, занимая Серегины губы откровенной, чувственной лаской языка, потягивал ладонью по-прежнему твердый член — и терся собственной эрекцией между ягодиц. В этом не было грубого собственничества — только забота, соблазн, красивая любовная игра. Зайцев так глубоко потерялся в ней, что не сразу заметил, как прикосновение сменилось давлением, как тело Добрыни расцвело первозданной силой... Он плавно покачивал тазом, раздвигал тесные мышцы упругой головкой и честно ныл от того, как желанна даже мысль об этом соитии. К малейшему Серегиному вздоху Добрыня прислушивался. Он легко выходил, если тот сопротивлялся проникновению, добавлял смазки, а после вновь и вновь продолжал растягивать, вбуравливаться, вминаться внутрь. Сперва Зайцев не чувствовал ничего, кроме тянущей боли — но Илья часто-часто и рвано дышал от удовольствия, дрочил Серому, говорил с ним, отвлекал... Но вот уже ощущение ушло глубже, Добрыня, закатывая глаза, застонал в губы: «Молодец... Вот молодец... Давай еще...» — и ускорился, вошел на полдлины, а головка ткнулась внутри в ту самую точку, и это ощущение смешалось с болью и с мыслью, что они слились, что они берут свой запретный плод, не стесняясь чужого присутствия, что это происходит — спустя полгода мучительной неизвестности и неразрешенной тоски. Серега расцветал в ночи тихими стонами, приглушенными и почти скромными речами, жался к Добрынину так трепетно и нежно, ворчал тихонько, что больно, что он не ожидал, что на такое он не подписывался. Но с каждым новым толчком, когда напряжение начало отпускать, когда давление внутри вновь возросло и из тела стала рваться нерозданная нежность, он перестал говорить. Точнее, может, и пытался выдать что-то такое остроумное, но выходили одни чувственные да протяжные вздохи. Серега раскрывался, выворачивался навстречу Добрынину, крепко схватившись одной рукой за его опорную, а другой — уперся ладонью в стену. Теперь получалось, теперь не было стянутости, теперь не дергало болезненно внизу так сильно.

Еще откровеннее — и Серега окунулся в омут очередного поцелуя, разводя ноги настолько широко, насколько позволило тело. Он расслабился окончательно, пустил Добрынина глубже и заскулил ему в истерзанные губы. Выгнулся вновь, отстранился, подставляя ласкам шею. Зайцев чувствовал, как ноги немеют от странного неудобного удовольствия, от густого, терпкого чувства заполненности, отдающего в поясницу. Ярче теперь отзывались движения Ильи в Сереге: широкие, плавные. А найдя идеальный темп, Добрыня увел одну руку Зайцева между ними: дал ощутить кончиками пальцев, как крепкий ствол погружается в жадное нутро, обхватить тяжелые яички, с каждым толчком почти касающиеся ягодиц... Он, играя с Серым, вдруг медленно вышел целиком, протягивая наружу член через объятия дрожащей ладони — лишь для того, чтобы любовник сам направил назад, чтобы всецело понял, как глубоко их соитие. И Зайцев послушался, краснея. А после, чтобы избавиться от смущения, подался навстречу Добрынину, поймав его за бока, и потянул на себя. Тут же послышался стон, когда изменился угол вхождения, а Серега сильнее потащил Илью на себя, между ног, чтобы тот уделил ему еще больше внимания. Чтобы целовал шею, губы, щеки... Особенно шею!

— Не отвлекайся. Делай, — шептал Зайцев на ухо Добрыне, а после прикусил мочку и зарычал шутливо. Тот понял, что границы дозволенности расширились — и выполнил требование. Наконец он отбросил излишнюю осторожность, наконец дал себе волю... Илья буквально вбивал Зайцева в постель, и та тихо поскрипывала в унисон сдавленным, захлебывающимся от удовольствия голосам. Перед глазами темнело от ухающей в висках крови, от того, что разум фокусировался лишь на одном — кипящем, уплотняющемся блаженстве. И губы уже немели от поцелуев, а на груди и бедрах Сереги цвели жаром узоры, начерченные ласковыми пальцами и ладонями... Невыносимо становилось. И еще невыносимее — когда снова Илья поймал в свой плен сочащуюся плоть, когда пошло, влажно толкнулся языком между губ, когда задвигался так, что Зайцев перестал чувствовать что-либо, кроме безумного трения о набухшую точку внутри. Сереге стало словно дурно в какой-то момент. Голова кружилась, воздух вдруг закончился. Он был вновь бесконечно пьян.

— Я... сейчас... умру, — хрипло выдал Серый, заглушив свою речь протяжным и чувственным стоном. Током пробило все тело. Второй оргазм давался сложнее, был вымученным, жестким и болезненным. Серый дергался под Ильей, как шальной. Мышцы сокращались непроизвольно и часто, то крепче обнимая плоть внутри, то отпуская ее. И каждое новое прикосновение к чувствительным местам взрывалось в теле и мозгу болезненным импульсом, что долго остывал после. Зайцев дрожал. Дрожал и искал защиты, трепетно прижимался к Илье, тянулся к нему, будто это была какая-то жизненно важная необходимость — замкнуть между ними цепь. Чтобы каждая конечность держала чужую или касалась ее. Но Добрыня и так был с Серегой, был в нем. В момент пика он сам замедлился, замер, тихо застонал и уперся лбом в лоб Зайцева, не в силах вытерпеть этих эмоций, этого заразительного, жгучего экстаза — и кончил следом, пока сладкая судорога еще не потухла в чужом теле. Совершенно опустошенный этой разрядкой, он обмяк, сжимая Серого в объятиях, и в конце концов уткнулся ему в шею. Прошла минута — только тогда Илья нашел в себе силы, неровно дыша и неверно двигаясь, осторожно выйти.

— Ты... — только и смог выдавить он, потому что не подобрал достаточно выразительного эпитета, который точно охарактеризовал бы Зайцева. Не подобрал — потому думать не получалось ни о чем совершенно. Лучшее, что придумал Добрынин — это осыпать Серегино лицо поцелуями. Тот засмеялся и спрятался в богатырево плечо.

— Чего я? — заискивающе поинтересовался Серый, когда Илья перестал терроризировать его нежностями.

— Сладкий... — шепнул Добрыня. Но на этом не остановился. — Горячий... Сумасшедший... Наглый... Очень, очень красивый... Чудесный просто. До сих пор не верю... что ты такой у меня...

— А ты меня брать не хотел! Видишь, я лучше знаю, что тебе нужно. Я еще и умный, — важно пояснил Зайцев и прикусил кожу на плече Ильи. — Знаешь, как это было?

— Да. А я старый дурак, — улыбнулся Добрынин. — Как?..

— Как будто почесал укус, сука, который так давно чесался, а у тебя руки были заняты! И ты такой чешешь и а-а-а-а-а-а-а... — Серега действительно зачесался, закатил глаза и сделал все это столь картинно, что не поверить ему было невозможно.

— Так тебя, прости, кто-то за задницу укусил — а я почесал? — расхохотался Илья. — Буду теперь знать, что водятся в природе такие вот комары-глиномесы, которые пробираются к самому нежному местечку, кусают... А после этого ты уже сам готов запрыгнуть на...

— Да, — засмеялся Серега в ответ. — Нет, ну правда... Я видел по твоему лицу, у тебя тоже было это ощущение. Но это хорошо... Ведь я ревновал и все ломал голову, как же ты сбрасывал напряжение без меня тут.

— О, тут никакого секрета нет... — Добрынин сощурился, а потом поднялся с кровати, чтобы попутно избавиться, наконец, от использованного презерватива и обеспечить себя и Серегу влажными салфетками. У того был случай быстро обтереться, потому что Илья еще довольно долго стоял к нему спиной — а когда повернулся, взамен мусора сунул Сереге в руки небольшую глиняную шкатулку. — Я брал одну из них наугад — а иногда высыпал все — и дрочил себе, пока искры из глаз не сыпались.

— Так-так. — Серый поставил шкатулку на живот и открыл, а затем достал первую попавшуюся карточку, разворачивая ее к себе лицевой стороной. Он узнал свои злосчастные валентинки. И радостно на душе стало. Еще теплее. — Блин... Блин, а я думал, ты выбрасывал!

— Нет, ну как я мог... — Илья улыбнулся, натягивая трусы, а после вновь забрался в кровать, к Сереге, попутно накрываясь одеялом. Все лишнее, что осталось после их страсти, он как-то очень ловко и компактно свернул и припрятал до утра. — А ты... мой маленький сувенир сохранил?

— Да, лежит у меня в рюкзаке... — хихикнул Серега, прижимаясь к Добрынину тесно-тесно. — Где поставим Алехандро? Здесь нельзя, спать не даст.

— А ты, никак, уже ко мне переехал? По-моему, когда ты говорил о маленьком и нешумном животном, речь шла о твоей квартире, — тот ткнул Зайцева в бок. — В принципе, в другой комнате, которая напротив. Там места достаточно много, особенно если всю керамику убрать...

— Да... Да я просто люблю тебя. Когда любят, живут вместе, типа, — усмехнулся Серега. И притих, осознавая, что очень просто сказал самую сложную вещь в своей жизни. Добрыня очень долго смотрел на него. Как будто ослышался, не понял или узнал только что самую невероятную вещь на свете. Он вдохнул, выдохнул, проглотил ком в горле, а потом нежно притянул Серегу к себе.

— Ну тогда, конечно, я не имею права тебя не впустить... Потому что я...

— Ну типа тоже любишь? Скажи быстро, а то по почкам получишь.

— Люблю, — действительно очень быстро ответил Добрынин и ухмыльнулся. За такую сообразительность он был удостоен самого горячего поцелуя из всех, на какие вообще был способен Серега. И в предрассветный час не слышно было ничего более, кроме тихой нежности и скромного счастья.

— С тобой все в порядке? — наконец задала вопрос Зоряна после продолжительного молчания. Небольшое семейство Добрыниных и Зайцев сидели на кухне за завтраком — вернее, Илья метался между плитой и ванной, одновременно готовя и умываясь, а его дочь изливала свои подозрения на несчастного Серегу. Выглядел тот после спокойного вечера так, будто на всю нижнюю часть лица то ли заболел ветрянкой, то ли поймал страшную аллергию. Губы опухли и стали красными, а кожа вокруг рта и на щеках покрылась пятнами.

— Да, — незамедлительно ответил Зайцев, словно готовился к этому вопросу как раз со вчерашнего вечера. Он целых несколько секунд сохранял зрительный контакт, но потом не выдержал и почесал щеку. — Наверное, во сне расчесал лицо или терся... о подушку.

— Ну если на подушке были крошки... Но мы же, кажется, не ели в кровати, когда смотрели кино? — Зоряна подперла голову рукой, разулыбавшись. — Пап, а ты ел в кровати? — перекинулась она на вошедшего в кухню Добрынина. У того в бороде после умывания еще поблескивали мелкие капельки воды.

— Что? Нет! — он поднял руки. А потом обратился к Зайцеву, весь серьезный и озабоченный. — Все чистое застелил. Серега. Ты поел? Зайди в ванную.

— Зачем? Что мне там делать? Я уже умывался!

Но скоро Зайцев все же оказался в душной после водных процедур каждого, кто находился в квартире, комнате. Он стоял перед Добрыниным и не мог вести себя нормально, а не как глуповатый школьник.

— Чего ты?

Добрынин уже держал наготове какую-то косметическую бутылочку, на поверку — с лосьоном после бритья.

— Смотреть на тебя — у самого лицо чешется. Давай что-нибудь с этим сделаем... — Смазанные жидким прохладным гелем пальцы коснулись Серегиного лица. Очень заботливо и нежно богатырь замаливал свою невольную вину, всматриваясь в серые глаза. А потом спросил вполголоса: — Нам с тобой не поговорить пока толком... Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — млел Серега. И неясно, что плавило его больше всего: прохлада и облегчение, которые дарили крем и любящие прикосновения, или забота, в которой Илья просто купал Зайцева. — А ты? Я знаю, конечно, что я офигенный, и ты должен быть почти просветлен, но мало ли...

— Еще лучше... — ухмыльнулся Добрынин, игриво потискав Зайцева за щеку, как маленького, и коротко чмокнул в губы. — Моложе себя чувствую лет на десять. На двадцать... Как будто сам от родителей еще прячусь, а не от собственной дочери. Жестокий ты, Серега!..

— Неправда, я мягкий. Посмотри на мои щечки! Они не выдержали даже твоей шелковистой бороды. Такой зайчик не может быть жесток... — засмеялся в кулак Зайцев, чтобы скрыть свои эмоции. Но в ответ Добрынина одарил неуловимым скользящим прикосновением ладони к локтю, и более интимным — к бедру. — Самое лучшее, что я видел в жизни — это оживший и оттаявший ты, Илья Александрович. О, ну и, конечно, как ты смешно ругаешься матом. Теперь ясно, что для этого нужно всего лишь немного раздеться, а не давить тебе на нервы целый год...

— Немного. Немного! — возмутился Добрынин. Серегины жесты подействовали на него совершенно магически, наполнив взгляд одновременно смущением, возмущением и восхищением. — Вот я тебе...

— Эй! Вы там чего шепчетесь?! — прилетело с кухни. — Бросили меня...

Илья мгновенно вытянулся, вытолкал Серегу наружу и в шутку принял вид, будто это Зайцев причина всех заминок и вообще силой удерживал Добрынина в тесном замкнутом пространстве. Но Зоряна продолжала строго смотреть на заговорщиков еще несколько мгновений, к тому же обиженно надув губы. Пока не махнула рукой, самым противным тоном выдав:

— Ой, ну все ясно с вами...

— Чего ясно? — засмеялся Зайцев, выгораживая Добрынина, как мог: грудь колесом, нос к потолку, улыбается во весь рот.

— Все! — упрямо повторила Зоря. — Вы, небось, просто ищете, чем еще таким меня удивить, чтобы как вчера. Ну ничего, я в долгу не останусь...

— Нет! — всполошился Добрынин. — Нет-нет-нет, ничем таким удивлять больше не будем!

— Как? — девушка состроила удивленное лицо. — Неужели прошла любовь, завяли помидоры?

— Нет...

— Ну, значит, удивите, — и она с самым громким шлепком, который только удалось произвести, хлопнула отца по плечу и улыбнулась. — Наверное, мне пора идти наслаждаться летними каникулами и не мешать вам готовить ваши сюрпризы?

— Ну вообще да, хорошо бы, — улыбался Серый. — А то твой отец очень стеснительный малый. Ну, творец... любая мелочь влияет на настроение, ты же знаешь.

— Ага! — воскликнула Зоряна, подтвердившая свою догадку, и подняла указательный палец вверх, привлекая внимание. — Вот видишь, папа, быть честным и прямолинейным — очень даже неплохо, особенно для человека, который знает, чего хочет. А Серега хочет... свидание! Да. Я уйду, и у вас будет свидание. А если оно пройдет плохо, я сильно расстроюсь, ясно?

— Оно хорошо пройдет! — тут же заверил ее Серега, не позволяя Добрынину очнуться. — Я буду стараться. Хотя это необязательно... Ведь я люблю твоего отца. И с ним даже просто находиться рядом — как свидание.

— Ого.

Зоряна даже не нашлась что сказать, но по взгляду не было видно, какой симпатией и уважением прониклась к Сереге. А Добрыня сидел, потупившись, смущенный — и почти незаметно улыбался в бороду. Все вышло слишком легко. Никто не осуждал его. Никто не бежал. Он был на своем месте — с семьей, с друзьями, с любимым человеком, подобного которому никогда не имел. Летнее солнце за окном казалось не просто солнцем, а каким-то ярким светом впереди. Огнем, который обжигает — но только лишь для того, чтобы скрепить и сделать каменно-твердой мягкую глину чувств. И чтобы, пережив один раз такой обжиг, ты знал, что впредь на долгие годы никакой жар и никакой холод этим чувствам не будут страшны.