РЭЙВЕНХАРТ | 18+

DESTROY MYSELF JUST FOR YOU — MONTELL FISH
⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔ ꒰ ᧔ෆ᧓ ꒱ ⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔⏔

Высоченный дом, призраком вставший на землях Шотландии, встретил их не просто молчанием, а глухим безмолвием, в котором застыли последние пятнадцать лет. Воздух был густым и спёртым, пропитанным ароматами влажной каменной кладки, старого воска и сладковатым дыханием плесени, подступающей от самого озера.

Поместье Рэйвенхарт стояло на отшибе у вод Лох-Мари, впиваясь остроконечными крышами в низкое свинцовое небо. Оно было тёмным, угрюмым, вросшим в сырой склон холма. Кайден с усилием вставил тяжёлый железный ключ в замок, покрытый слоем ржавчины, и с глухим скрежетом провернул его дважды. Со смерти отца он не был здесь пятнадцать лет. Он не помнил тяжёлых мерных шагов отца, чьи охотничьи трофеи — остекленевшие глаза оленей и лис до сих пор следили за ним с самих стен. И не слышал нежного голоса матери, Кэролайн, чьё тело, по словам полиции, нашли в бездонной глубине озера.

Воздух внутри был ледяным, пахшим затхлостью, старым дымом и едва уловимым, горьковатым ароматом вереска, вбитого в стены. Пыль висела в слабых лучах шотландского света, пробивавшихся сквозь грязные стекла. Вайолет замерла на пороге, кутаясь в уличную одежду, и покорно молчала. Её обычно дерзкое лицо было задумчивым и бледным. Доллс скользнула взглядом по мрачным трофеям на стенах: почерневшие головы оленей с пустыми глазницами, по заколоченной досками двери в дальнем конце прихожей. Кабинет. Тот самый. Одно окно рядом с ней было также наглухо забито. Она не спрашивала. И он не объяснял.

Так началась их жизнь.

Морозные дни начали свой неспешный ход, такие же суровые и ясные, как шотландская баллада. Они текли однообразно, оттачивая свой ритм о складки холмов, но наполняли поместье невероятным, почти непривычным уютом. И от этого чувства Рэйвенхарт сам начинал оживать.

Гробовую тишину дома сменил приятный треск горящей ольхи, а смолистый запах теперь жил в камнях, пропитывая древние стены. По утрам воздух смешивался с ароматом овсяной каши, которую варил Кайден, и едкой нотой виски, которым он её же и запивал, неподвижно глядя на гладь озера. Его хозяйственность была удивительно-природной: он колол дрова одним точным ударом, готовил мясо на костре, и его руки, привыкшие к контрактным сделкам, теперь уверенно справлялись с ружьём и толстыми сучьями. По ночам он укладывал её спать рядом с собой, и в тесной кровати под тяжестью медвежьих шкур Вайолет впервые за долгое время не чувствовала тревоги.

Их совместные вылазки стали ритуалом. Он шёл впереди с ружьём за плечом, она — следом, утопая в сугробах по колено, закутанная в его огромную куртку. Кайден молча учил её читать подсказки самого леса: показывал на еле видимую вмятинку на мху, на обронённое у основания дуба ястребиное перо. Вайолет слушала, кивала, впитывая его знания вместе с колючим морозным воздухом. И в её молчании была не покорность, а тихий интерес...тяга к этой суровой честной красоте, к Кайдену, к миру, где живут спокойствие и природа.

Как-то раз, когда с неба повалил густой влажный снег, Вайолет вышла на улицу и принялась лепить снеговика. Фигура вышла неуклюжей, почти карикатурной, с неровной ухмылкой из камешков и кривой сучковатой веткой вместо носа. Кайден наблюдал за ней из окна, его лицо вначале было плоским и пустым, как поверхность озера в штиль. Но когда он вышел, чтобы позвать её на обед, он на мгновение застыл перед этим творением. Затем резким движением выдернул корявую палку и швырнул её в сугроб, после чего достал из кармана ровную яркую морковку и уверенно вставил на её место.

Вайолет увидела это и впервые за долгие дни на её лице расцвела улыбка — робкая, светлая, настоящая. Она не сказала ни слова. Просто молча протянула ему свою руку — озябшую, покрасневшую от снега, с ногтями, побелевшими от холода. Кайден взял её, и их пальцы сплелись: такие холодные, влажные от тающего снега, но сцепившиеся с такой силой, будто от этого зависела их жизнь. Они стояли так, глядя на своё смешное творение, а вокруг них тихо опадал снег, нежно и безразлично укутывая дом, озеро и всё их прошлое в прощающее белое одеяло.

Вайолет больше не плакала. Слёзы казались ей непозволительной роскошью, мелкой монетой, которую она не решалась заплатить, пока Кайден расплачивался за обоих кровью. Она могла смотреть на озеро, не ощущая, как сжимается горло, проходить мимо заколоченной комнаты и почти не думать о своём горе. Все переживания казались ей ничтожным по сравнению с той тьмой, что пожирала Кайдена в прошлом.

Он неотступно искал того, кто сделал это с Элоизой. Доллс слышала его приглушённый голос за дверью, когда он беседовал с Картером. Видела, как его взгляд застывал, устремляясь в какую-то невидимую точку. Он думал об этом всегда: за завтраком, во время рубки дров, в секунду пробуждения. И больше всего на свете Вайолет боялась именно этого. Спасаясь от общего горя, они сбегали от реальности. Секс стал единственным убежищем без мыслей и слов. Занятием, которое оглушало боль, как сильный наркотик. Они могли заниматься этим до изнеможения: утром, в полдень, глубокой ночью, лишь бы не слышать зловещего шёпота в голове, лишь бы на мгновение ощутить, что они ещё живы.

Вайолет прижималась к нему всем телом: горячим, влажным от напряжения, кожей к коже, пытаясь стереть невидимую преграду. Её губы касались его висков, макушки, утопая в мягких чёрных волосах, которые на подушке казались темнее самой ночи. Он с тихим стоном обхватывал её затылок, впиваясь пальцами в волосы, и прижимал к себе с такой силой, будто хотел, чтобы их тела слились в одно целое. Он вдыхал её запах, пряную смесь из фиалок, соли и её желания, как утопающий вдыхает воздух. А потом целовал. Не для нежности, а для забвения. Он целовал её так, словно пытался вдохнуть её в себя, стать ею, утонуть в ней с головой. Лишь бы только на секунду забыть обо всём, что было до неё.

В такой вечер шерсть персидского ковра под их телами казалась раскалённой, впитывая жар двух тел, готовых сгореть дотла. Одежда, сброшенная наспех, лежала лишь силуэтом их прежней цивилизованной жизни. Дыхание Вайолет сбилось в рваный такт, её мысли тонули в густом тумане удовольствия, цепляясь лишь за рельеф его мышц, за влажную кожу, за вес его тела. Кайден, ведомый слепым порывом, раздвинул её бёдра привычным движением. Но затем случилось немыслимое — он не остановился. Не потянулся к упаковке на полу, чей привычный щелчок и шелест латекса были такой же неотъемлемой частью их ритуала. Он не вынул презерватив. И это показалось ей странным.

Тело Вайолет, уже откликавшееся на его прикосновения волной жара, судорожно сжалось, будто облитое ледяной водой. Она оторвала затылок от ковра, и её взгляд, ещё секунду назад затуманенный страстью, с резкой ясностью нашёл его лицо, освещенное светом огня. — «Кайден...», — её голос сорвался хриплым шёпотом, больше похожим на стон, на инстинктивный крик организма, чувствующего угрозу.

Но Кайден не ответил. Его руки продолжали своё дело, а взгляд встретился с её взглядом. И в этих глазах не было ни забытья, ни беспечности. Не было и страсти, затмившей разум. В них горела та же ясная неумолимая решимость, с которой он подписывал контракты и выслеживал врагов. Он видел её вопрос, читал каждый вихрящийся страх. И молча, одним лишь взглядом, давал на него ответ. — «Ты же всегда... делал это», — выдохнула она, пытаясь выловить из клубка накатывающего желания нити здравого смысла. — «Ты сам сказал... что это... безопасность».

Последнее слово повисло в воздухе, хрупкое и оголённое. Безопасность. От детей. От последствий. От слишком глубокого слияния, которого он, казалось, так сильно боялся. Его губы, обычно твёрдо сжатые, дрогнули в подобии улыбки. Но в его глазах не было ни юмора, ни нежности. Был лишь холодный вызов. Словно он ломал последнюю формальность между ними. — «Сейчас это не нужно», — произнёс Кайден тихо, и его властный голос перекрыл даже треск поленьев в камине, становясь единственным звуком во Вселенной. И прежде чем она успела найти возражение, протест или просто осознать этот сдвиг в самой основе их отношений, он вошёл в неё. Без барьера. Без защиты. Глубоко и стремительно.