Глава 1
Я ненавижу цветы.
Смотреть на них не могу.
Меня тошнит от их запаха.
И мне до безумия надоело ухаживать за ними: менять воду, обрезать стебли, убирать засохшие листья.
Но я не в силах перестать это делать. Изо дня в день я ухаживаю за ними, чтобы облегчить им медленную агонию. Мне безумно их жаль.
И жалость перебивает ненависть.
Цветы нельзя срывать.
Сорванный цветок обречен на мучительную смерть.
Иногда мне кажется, что я начинаю их любить — сквозь жалость и ненависть.
* * *
Раннее сентябрьское утро. В квартиру льется нежный янтарный свет солнца. Из приоткрытого окна доносятся звонкие детские голоса и глухой звук мотора.
Только пахнет не привычными кофе и тостами — воздух пропитан сладковатым, удушающим ароматом умирающих цветов.
В моем доме их несколько сотен.
Они всюду. И мне кажется, что я сама пропахла ими.
Я стою у двери и жду, прильнув к глазку. Мне не по себе.
Нет, мне страшно.
И я не знаю, как побороть этот страх. Не знаю, с кем поделиться им.
И не знаю, кто сможет меня понять.
Вместо того чтобы краситься и спешно завтракать, торопливо заряжая телефон и засовывая в рюкзак конспекты, я стою у двери и напряженно смотрю в глазок, чтобы не пропустить того, кто принесет мне очередной подарок.
Мне точно известно, что сегодняшний день не станет исключением из этого двухнедельного правила.
Кухонный нож в руке кажется тяжелым, будто топор.
Каждое утро я получаю цветы от незнакомки.
Я нахожу букеты около своей двери, всегда с одной и той же открыткой, на которой изображена красивая девушка, стоящая на краю пропасти. Вот-вот она сорвется и полетит вниз. Ее прекрасные русые волосы развеваются на ветру, глаза закрыты, а руки раскинуты, словно крылья. На ней чудесное платье, будто сотканное из обрывков звездного неба.
А еще ей страшно.
Она не хочет падать, но ее уже толкнули в спину.
В открытке написано лишь одно слово — мое имя. Ангелина.
Цветы мне присылают разные.
Кроваво-красные, лавандово-розовые, небесно-синие. Ярко-оранжевые, словно летний закат на море.
Молочно-пломбирные, будто белый шоколад. Нежно-фиолетовые, точно разбавленная акварель.
Нежные пионы и страстные розы. Игривые ирисы и печальные сухоцветы. Изящные хризантемы и жизнерадостные подсолнухи. Тюльпаны, гвоздики, герберы, лилии и снова розы.
Розы мне присылали трижды: алые, желтые и черные.
Черные розы меня напугали: они выглядели печально и укоризненно, будто предвестники скорой смерти, и я, не сдержавшись, выбросила корзину.
Остальные цветы я храню дома до тех пор, пока они не увянут.
Вся моя квартира заставлена ими, я словно в оранжерее.
Но кто это делает, я не знаю.
Сначала это было невинно и мило. Как в романтической истории, в которой мечтает оказаться любая девушка.
Тем ранним субботним утром я, сонная и растрепанная, услышала звонок в дверь и нашла за ней свои первый букет — охапку белых летних ромашек в крафтовой обертке. Их была целая сотня, и смотрелись они потрясающе.
Сначала я не поняла, кому предназначен букет. Никто и никогда не дарил мне раньше таких цветов! Откуда они могли взяться?
Это, должно быть, ошибка!
Может быть, они предназначены кому-то другому?
Но когда я увидела свое имя и для верности перечитала его несколько раз, то на моем лице появилась недоверчивая улыбка.
Это были цветы для меня.
Я забрала их и поставила в самую красивую вазу в своей комнате, отгоняя от себя мысль, что, возможно, их принесли для какой-то другой Ангелины.
На следующее утро меня ждал второй букет — пышные оранжево-красные альстромерии в сетке.
Я нашла их, когда возвращалась с пробежки. И снова я улыбалась, видя свое имя и пытаясь вдохнуть цветочный аромат, но альстромерии ничем не пахли, будто были стерильными.
На следующий день я снова получила цветы.
Настроение было невероятным — казалось, будто у меня появилась тайная поклонница, которая влюбилась в меня с первого взгляда и будет любить до последнего вздоха.
Я улыбалась весь день и гадала, кто бы это мог быть.
Я не знала, кто этот человек, но была уверена, что он замечательный. Плохие люди не будут дарить цветы, верно?
И с нетерпением ждала встречи, точно зная, что он мне понравится.
Мне не мог не понравиться человек, который знал толк в цветах.
Я стала называть ее Поклонницей.
Это прозвище придумала моя лучшая и единственная подруга Алиса, которая считала, будто в меня влюблена какая-то невероятная девушка.
Мы обе представляли Поклонницу светловолосой и темноглазой, с обаятельной улыбкой и крепкими плечами, на которые можно было опереться.
Но я была слишком наивной.
Только глупые люди так опрометчиво верят в иллюзию счастья.
Счастье — лучшая наживка, на которую может клюнуть стодь доверчивая рыбка, как я.
Я находила цветы у порога каждое утро. Однако Поклонница, явно тратя на них большие деньги, не появлялась.
Я фотографировала букеты на зависть всем своим подружкам и знакомым девчонкам и выставляла фото в социальной сети, давая понять своей таинственной поклоннице, что не прочь была бы с ней познакомиться, но дни проходили, а она не давала о себе знать.
Я не сразу поняла, что цветов оказывалось четное количество, — их всегда приходило слишком много, а я не пересчитывала.
Не то чтобы я была суеверна, но это безумно смущало.
Чего хочет Поклонница? Моей смерти? Или это ее способ сказать, что она любит меня до гроба?
А может быть, надо мной изощренно издеваются? Но кто?
Тогда мне сразу вспомнилась та холодная ноябрьская ночь, которую я уже больше двух лет отчаянно пыталась забыть.
Тот человек не мог быть Поклонницей.
Романтический настрой постепенно сошел на нет, а душу все больше и больше захватывал непонятный липкий страх.
Я жила одна: еще в середине августа мама уехала в Крым к сестре на полтора месяца поправлять здоровье после тяжелого воспаления легких, — и во мне проснулся параноик.
Я по несколько раз на дню проверяла замок на входной двери — мне казалось, будто кто-то тихо пытается его отпереть. Задернула все шторы, боясь, что в окна кто-то заглянет, хоть и жила на третьем этаже. Старалась не смотреть в зеркала — казалось, что оттуда кто-то наблюдает за мной. С оглядкой ходила по подъезду, а когда посреди ночи неожиданно раздался звонок в дверь, подпрыгнула, чувствуя, как сердце вырывается из груди от страха.
Я стала нервной и дерганой. Вздрагивала от каждого шороха.
И возненавидела цветы, которых становилось все больше, и больше, и больше.
Ранним утром, на восходе, неизвестная приносила их к моей двери и исчезала, словно тень.
А я жила в иррациональном страхе и никому не могла рассказать о происходящем: кроме мамы, в Москве у меня никого не было, а Алиса, единственная, кто знала о Поклоннице, уехала вместе со своими родителями на море.
Была только Поклонница, которая методично дарила цветы с неизменной открыткой. И был страх, окутавший меня паутиной.
Страх стал катализатором, и во сне ко мне вновь стал приходить монстр — чудовище из детства, которое, хохоча, хватало меня за волосы и тянуло за собой под кровать.
Я просыпалась в холодном поту с бепено стучащим сердцем и не сразу понимала, что нахожусь в безопасности, что нет никакого монстра, что это всего лишь игры моего бессознательного.
Но самовнушение не помогало.
Кроме кошмаров, о себе вновь дали знать панические атаки, от которых я когда-то с трудом избавилась с помощью психолога в старшей школе.
Когда меня накрывало, я забивалась в угол, закрывая голову руками, и беззвучно плакала, задыхаясь от мучительного приступа страха и удушья.
В какой-то момент я поняла, что дальше так продолжаться не может. Страх сведет меня с ума.
Я стала ждать Поклонницу у двери. Сначала я хотела разглядеть ее лицо в глазок, но не получилось: она всегда была в кепке, надвинутой на глаза, и в капюшоне.
В первый раз, когда я увидела ее на лестничной шлощадке, у меня внутри все перевернулось от странного ощущения.
В моей голове она была игрушечным монстром, которого я боялась, а оказался обычным человеком — по крайней мере, с виду.
Довольно высокая, с широким разворотом плеч, одетая во все черное, будто пришла на похороны.
Поклонница, за которой я наблюдала, затаив дыхание, положила цветы и вдруг закрыла глазок рукой, будто поняла, что я смотрю на нее.
Я отпрянула прочь от двери — мне казалось, что она сейчас откроет ее и окажется в моем доме.
Но Поклонница ушла.
А я выглянула на лестничную площадку лишь спустя полчаса — долго не могла прийти в себя.
В тот раз она принесла воздушное сиреневое облако лунной гвоздики с эвкалиптом, перевязанное атласной лентой. Я в отчаянии кинула букет, а потом, устыдившись, подняла беззащитные цветы и поставила в очередную банку — вазы давно уже закончились.
Цветы ни в чем не виноваты.
Я наблюдала за ней несколько дней, трясясь от страха, но она так и не показала своего лица.
И третьего сентября я решила встретиться с ней лицом к лицу. Открыть дверь и прямо спросить, чего она от меня хочет.
Нож в руке был моей подстраховкой.
И вот я не сплю с четырех утра, жду Поклонницу.
Она непунктуальна: может прийти в половине пятого, а может в начале седьмого.
Мне нужно сосредоточиться на начавшейся учебе — все-таки последний год в университете. Но все мои мысли только о ней, и я не могу заставить себя думать о чем-то другом.
Этот человек — моя паранойя и мания. Я буквально одержима ею.
Поклонница.
Кто она? Чего она от меня хочет? Ненавидит меня? Любит?
Изощрено играет?
Алиса предлагала мне обратиться в полицию, но я понимаю, что это бессмысленно. Что я скажу им?
Что кто-то ирисылает мне букеты, в которых четное количество цветов? Что каждый из этих букетов стоит столько, что если бы я собрала их все вместе и продала, то смогла бы купить айфон последней модели?
Правда, в конце концов я написала своей школьной приятельнице, у которой отец служит в криминальной полиции, но он сказал, что все это глупости и такой чушью заниматься никто не станет.
Рассказывать о происходящем маме я тоже не собиралась. У нее и так слабое здоровье, а заставлять ее нервничать мне не хотелось.
Поклонник появляется в этот раз около семи утра — в полутемном подъезде я вижу ее ставшую знакомой фигуру.
Она останавливается у моей двери, ставит корзину с цветами, и я, выдохнув, с отчаянием открываю дверь.
Меня подводит замок — из-за него я теряю несколько драгоценных секунд.
Эти секунды решают все.
Поклонница слышит щелчок замка и резко срывается с места, словно не я ее боюсь, а она меня.
Она сбегает вниз по лестнице, а я запинаюсь о корзину, падаю, поднимаюсь и мчусь за ней, все так же крепко держа в руке нож.
— Стойте! — кричу я чужим голосом. — Остановитесь! Пожалуйста!
Поклонница слишком быстра — она летит по ступеням, словно тень.
Я даже шагов не слышу.
Когда я оказываюсь на улице, ее уже нигде нет. И я в растерянности оглядываюсь по сторонам.
Рассветное солнце ложится на мои обнаженные руки: я в майке и шортах, а по коже бегут мурашки — на улице прохладно и гуляет ветер.
Несмотря на раннее утро, во дворе уже есть люди. Несколько женщин спешно ведут своих детей в детский садик. Дворник методично подметает дорогу, поднимая пыль. Какой-то мужчина копается в моторе своего автомобиля, пытаясь его завести.
Обычный двор. Обычные люди.
И ни следа Поклонницы.
Будто она мне приснилась.
Я в растерянности кручу головой, пока меня не окликают из-за спины.
— Геля! — раздается сзади; я вздрагиваю от неожиданности и резко поворачиваюсь.
Передо мной стоит пожилая соседка, ее дверь справа от моей. У нее на поводке Звездочка — большая, но дружелюбная собака неопределенной породы. Звездочка рада меня видеть и начинает вилять хвостом, а я по привычке наклоняюсь и глажу ее.
— Геля, что-то случилось? — внимательно смотрит на меня соседка.
Нет, она смотрит не в лицо, а на нож, который я все еще крепко сжимаю. Осознав это, я тотчас прячу его за спину и смущенно улыбаюсь.
— Вы не видели девушку, которая только что выбежала из подъезда? — спрашиваю я.
— Из подьезда никто не выбегал, — отвечает соседка с недоумением.
— Как так? — Я впадаю в панику. — Я же видела ее, видела! Она сбегала по лестнице!
— Обыкновенно, — пожимает она плечами. — Хотя сложно сказать точно: я не смотрю на дверь подъезда неотрывно. А почему у тебя в руке нож?
Я закусываю губу:
— Просто я готовила, когда позвонили в дверь. Кто-то хулиганил, и я за ней погналась.
Рассказывать правду не стоит.
— Опять дети балуются? — хмурится соседка. — Снова, небось, сыновья Ивановых из сто четвертой. Кстати, Ангелина, кто тебе каждый день цветы приносит? — вдруг спрашивает она с любопытством. — Что это у тебя за поклонница?
Это слово режет слух, но я не подаю виду, лишь улыбаюсь еще шире.
— Да так, — невнятно отзываюсь я, чувствуя, как руки и ноги пронзает утренний сентябрьский холод.
Нужно возвращаться домой.
— Я ее видела пару раз, — говорит соседка. — Сначала издалека, когда гуляла со Звездочкой. Высокая девушка в кепке с охапкой цветов, жаль, лица не разглядела. Все думала, кому же она такие букетища таскает? А потом столкнулась с ней на лестнице у твоей двери. Поставила корзину — и поминай как звали! Аж оттолкнула меня. Ты ей, Геля, передай, чтоб повежливее была.
— Передам, — отвечаю я.
Терпеть не могу, когда меня называют Гелей или Линой.
Ангелина я, Ангелина.
Однако осознание того, что Поклонницу видела не только я, заставляет облегченно выдохнуть.
Она существует.
Я дрощаюсь с соседкой, глажу напоследок Звездочку и убегаю в подъезд. Уже около двери, рядом с которой валяется корзина с пленительными белыми орхидеями, я понимаю, что совершила ошибку.
Я выбежала на улицу, не закрыв дверь. И любой мог зайти.
А вдруг Поклонница не выбегала из подъезда? Затаилась где-нибудь за мусоропроводом между первым и вторым этажами, дождалась, пока я пролечу мимо, и вернулась в мою квартиру?
От внезапной догадки я застываю.
С одной стороны, я понимаю, что это абсурд, у меня просто паранойя. Но с другой — страх облепляет лицо и руки тонкой невидимой сеткой, и я боюсь идти домой.
Несколько минут я стою у порога, вслушиваясь в тишину собственной квартиры, которую прерывает лишь шум лифта. Мне не хочется заходить внутрь, но я должна это сделать.
«Сейчас ты вернешься обратно, — говорю я себе, — примешь душ, сделаешь кофе, съешь бутерброд, оденешься и поедешь в университет. В твоей квартире никого нет, Ангелина. Это все твои очередные выдумки. Как с демоном».
Демон, сидящий в моей голове, каркающе смеется и обещает прийти ночью, чтобы доказать: он не выдумка.
Я вспоминаю его белое лицо с прорезями для глаз и крепко сжимаю кулаки — так, чтобы ногти впились в кожу.
Боль отрезвляет.
И я все-таки захожу в свою квартиру, держа в одной руке все тот же нож, а в другой корзину, словно щит.
Демон снова хохочет и говорит, что нож мне ни к чему — я все равно не смогу пырнуть им живого человека. Мертвого, если уж на то пошло, — тоже.
Я не охотник, я добыча.
Я создана для того, чтобы на меня охотились.
Я с трудом прогоняю детский кошмар и с гулко бьющимся сердцем, которое, кажется, застряло где-то в горле, обхожу все три комнаты и кухню, не забывая проверить ванную, туалет и кладовую. Я открываю шкафы, заглядываю под кровати, осматриваю каждый угол.
Никого нет.
Лишь убедившись в этом, я спокойно выдыхаю.
В своей крепости я одна.
Я включаю Билли Айлиш и варю кофе в медной турке так, как учила мама. По квартире разносится приятный успокаивающий аромат, и, хоть мне кусок в горло не лезет, я заставляю себя выпить чашку кофе и съесть наскоро сделанный бутерброд.
А затем иду в душ — я еще успею помыть перед учебой голову.
При этом я оставляю дверь ванной комнаты открытой — на всякий случай — и пою под душем.
Это тоже меня успокаивает.
Из ванной я выхожу в расстегнутом махровом халате и иду в свою комнату. Там халат падает на пол, я переступаю через него и подхожу к зеркальному шкафу, разглядывая себя.
Я из тех, кого нельзя назвать яркими, я словно разбавлена водой — от кончиков ресниц до кончиков пальцев.
Золотисто-ореховые глаза, светлая нежная кожа — почти фарфоровая, на которую плохо ложится загар, зато есть россыпь веснушек, карамельно-русые волосы, потемневшие от воды и разметавшиеся по плечам, тонкая фигура, которая мне не нравится.
Мне всегда хотелось быть женственной и изящной, как Алиса, чья грудь — зависть всех девчонок из группы, но во мне слишком много неловкой девичьей хрупкости и угловатости.
Я из тех людей, которые не могут похвастаться успехами в спорте, ловкостью и силой.
Мама называет меня Веточкой. Раньше мне это нравилось, а теперь нет.
Веточку легко переломить, а я хочу быть прочной, как железный прут.
Я осматриваю себя с ног до головы и задумчиво касаюсь груди ладонями — мне хочется, чтобы она была такой, как у Алисы. Пышной и высокой.
Внезапно мне приходит в голову странная мысль, которой не должно было и быть.
А что я буду чувствовать, если грудь будут накрывать не мои руки, а ее, Поклонницы?
Я почти вижу, как за спиной появляется незнакомка, прижимает меня спиной к груди и повторяет мой жест — ласково дотрагивается до груди и слегка сжимает.
Пульс учащается, но я прикрываю глаза, прогоняя то ли видение, то ли фантазию.
Что за глупости? Не знаю, зачем я думаю о таком, — мне неловко перед собственным отражением.
И отчего-то вдруг начинает казаться, что на меня внимательно смотрят. Разглядывают. Оценивают. Изучают каждый миллиметр моей кожи.
Я тревожно оборачиваюсь на окно, выходящее на балкон, но, разумеется, там никого нет.
Это снова моя паранойя.
В доме никого и быть не может, но я спешно накидываю на себя халат.
Затем сушу волосы феном, надеваю линзы и одеваюсь сама.
Синие джинсы, белая футболка, серая толстовка — моя обычная студенческая одежда. Волосы я собираю в небрежный пучок, а на руку цепляю серебряный браслет с подвесками — это подарок мамы и единственное украшение помимо гвоздиков в ушах, которое я ношу.
Цветочный аромат начинает перебивать кофейный, но мне уже все равно — я обуваюсь в прихожей.
На сердце тревожно, но я не понимаю, хочу ли я побыстрее уйти или остаться. Последний раз глянув на приоткрытую дверь, ведущую в мою спальню, а после — на корзину с орхидеями, я ухожу, держа наготове ключи — если на меня кто-то нападет, я сумею воткнуть их в противника.
«Не сумеешь», — доносится до меня приглушенный голос демона, который засыпает, когда я нахожусь не в одиночестве.
Наверное, боится себя выдать.
А я боюсь выдать себя.
* * *
Дверь за Ангелиной аккуратно захлопывается.
Слышно, как наверху кто-то начинает пылесосить, а от стекол отскакивает звук детского смеха, доносящийся со двора.
Кофейный аромат совсем исчезает — цветы берут верх.
Эта квартира — их царство.
Дверь спальни Ангелины медленно открывается, и оттуда выходит человек во всем черном; на ее голову накинут капюшон, глаза закрывает бейсболка, но видно, что она высока и неплохо сложена.
На ее руках тонкие перчатки.
Человек смотрит на корзину с белыми орхидеями, которая осталась в прихожей, и на ее губах появляется кривая улыбка, которая не предвещает ничего хорошего.
Она медленно идет по квартире, касаясь пальцами стен, словно знакомится со своими владениями, и чувствует себя вполне уверенно, словно не раз уже здесь бывала.
Оказавшись в гостиной, человек в черном подходит к висящему на стене телевизору и снимает с него незаметную камеру видеонаблюдения.
Ей нужно поменять батарейки, и она делает это привычно и быстро.
А затем берет в руки рамку с фотографией, с которой на нее смотрит жизнерадостно улыбающаяся девушка.
Она довольно хорошенькая: правильные черты лица, густая копна карамельно-русых волос, тонкая фигурка, но безликая и слишком блеклая: не знает, как подчеркнуть свою привлекательность, сливается с толпой.
Типичная правильная девочка-студентка в очках, кедах и джинсах, каких тысячи. Мимо таких она всегда проходила, не разглядывая.
Правда, сегодня она не могла оторвать от нее глаз, когда она разделась в своей комнате, не зная, что она наблюдает за ней.
Возможно, она умеет быть горячей.
Хотя обычно она предпочитает девушек с формами, ей понравилось ее хрупкое тело, острые плечи, по которым рассыпались влажные потемневшие волосы, тонкие длинные ноги.
Но особенно ее завело то, как она рассматривала себя в зеркале, касаясь небольшой высокой груди.
Это будоражило фантазию.
Она пряталась на балконе, глядя на Ангелину через стекло, рискуя быть пойманной, но не могла оторвать от ее тела пристального взгляда.
Ей хотелось выйти, подойти сзади и прижать ее спиной к груди, целуя в шею, одной рукой обхватив поперек талии, второй ладонью накрыть грудь — повторить ее жест.
Разумеется, она не вышла и все ее фантазии остались при ней, а потом она все пыталась понять, чем она так цепляет, на вид ведь совсем простая...
Человек в черном касается ее лица на фотографии.
На первый взгляд Ангелина Ланская, студентка педагогического университета, кажется обычной девушкой, но ей не нравится ее взгляд: слишком наивный.
Она не верит этому взгляду и знает, что за ним кроется.
Поставив фотографию обратно на полочку, она идет на кухню и меняет камеру там, а после моет оставшуюся рядом с раковиной кружку и ставит ее на место.
Когда она идет обратно в прихожую, раздается щелчок.
Замок поворачивается.
А когда открывается дверь, человек в черном уже на кухне. Замерев, стоит у стены и старается не дышать: ее не должны заметить.
Кажется, Ангелина что-то забыла и вернулась. Она направляется в свою комнату, быстро что-то находит и возвращается в прихожую.
Но вместо того чтобы скорее уйти, она вдруг идет по узкому коридору к кухонной арке.
Еще мгновение — и она окажется в кухне. А как только это произойдет, она увидит человека в черном.
Этот человек ждет этого, ее плечи напряжены, а одна рука сжимается в кулак то ли от страха, то ли от ненависти. Ее сердце бьется так громко, что она боится — вдруг Ангелина услышит его?
И она точно знает, что будет делать, если она заглянет за угол.
Однако в самый последний момент она останавливается. Стоит у самой арки, касаясь рукой стены ровно в том месте, где несколько минут назад была ее рука, и смотрит на залитый солнцем пол.
Между ними совсем небольшое расстояние, их разделяет всего один шаг. Но Ангелина его не делает. Она не шагает в арку и не видит за углом незваную гостью.
Ангелина, едва слышно вздохнув, возвращается в прихожую и уходит, тихо закрыв дверь.
Какое-то время человек в черном стоит у стены — выжидает. И только спустя несколько минут покидает свое ненадежное убежище. В прихожей она гладит орхидеи и смотрится в зеркало. Откидывает капюшон, снимает бейсболку и разглядывает себя, чуть откинув назад голову.
Ей около двадцати пяти. Бледное лицо с растрепанными темными волосами, прямые густые брови, четко вычерченные скулы, волевой подбородок, а подбородке шрам.
В изумрудных, обманчиво спокойных глазах — лед.
Девушка красива, но этот холод все портит.
Глядя на свое отражение, она вновь невольно вспоминает обнаженную Ангелину, то, как она рассматривала себя, касаясь груди, то, как одевалась. В ней все-таки что-то было.
— До встречи, милая, — с усмешкой говорит человек в черном тихим, глубоким голосом.
Она надевает бейсболку и капюшон, скрывая лицо, а после выскальзывает за дверь.
Весь ее дом пропах цветами, но она все равно чувствует запах сырой земли.