11.
Хью предчувствовал, что вскоре двум параллельным измерениям, в которых он существовал, предстоит слиться воедино.
В одном из этих двух измерений Хью ухаживал за Элизабет Кросс, и там все шло гладко, даже лучше, чем он изначально предполагал. К Эдварду Кроссу он по-прежнему не питал теплых чувств, но Элиза нравилась ему все больше. Отец ее всегда просчитывал абсолютно все и беззастенчиво пользовался каждой ошибкой конкурента или партнера – для Кросса дружбы в делах не существовало, – обращая чужой просчет в собственную выгоду. При этом дочь его была напрочь лишена меркантильности. Выращенные собственными руками цветы она, нисколько об этом не жалея, отдавала сестре своей горничной, чтобы у той была красивая свадьба. Ее отец сплел хитрую сеть интриг, чтобы выдать дочь замуж за аристократа, а она принесла домой щенка-дворняжку, которого нашла под придорожным кустом. Добродушная, щедрая, честная, она, хоть и не блистала остроумием, понимала шутки и сама могла пошутить, насмешив, но не обидев.
Теперь Хью понимал, что ему очень приятно видеться с этой девушкой. Более того, он с нетерпением ждал очередной встречи с ней. С трудом верилось, что Элиза приходилась Кроссу родной дочерью. Чем больше времени Хью проводил с ней, тем меньше видел сходство между отцом и дочерью. «Может, и Кросс когда-то нашел Элизу под кустом на обочине, и никакого кровного родства между ними нет», – с мрачным злорадством подумал граф.
Что касается другого измерения, в котором протекала его жизнь, то здесь все было несколько сложнее. Как он и предполагал, его присутствие в ложе Кросса не осталось незамеченным. После того вечера в Королевском театре не прошло и суток, а слухи уже докатились до его матери.
– Я слышала, ты был вчера в театре, – отводя сына в сторонку, сказала графиня.
– Да, был. Эдит рекомендовала мне одну оперу, и я решил сам посмотреть, так ли она хороша, как о ней говорят.
– Но Эдит совсем не понравилась это представление... – в недоумении проговорила вдовствующая графиня.
– Неужели? – Хью изобразил удивление. – Хм... должно быть, я что-то перепутал и пришел не на ту постановку...
– И случайно забрел в ложу Эдварда Кросса? – Мать смотрела на него с укоризной. – Кросс – человек не нашего круга, мой дорогой.
Хью не чувствовал себя обязанным хорошо отзываться об этом субъекте и потому тотчас закивал.
– Да-да, совершенно с тобой согласен, мама. Но Кросс уверен, что в Розмари залегает медная руда и горит желанием это проверить. – Презрительно поджав губы, Хью поспешил успокоить мать. – Но у него ничего из этого не выйдет, так что не беспокойся.
– В Розмари? – в ужасе воскликнула графиня, схватившись за горло. – Ты ведь не позволишь этому человеку изрыть наше поместье вдоль и поперек? Мало того, что мы сдали его внаем, тогда как могли бы сами жить там, где мы с твоим отцом всегда были так счастливы... – Губы матери задрожали, а на глаза навернулись слезы.
– Нет-нет, мама. Я уверен, что до этого не дойдет, – поспешно проговорил Хью. – Пожалуйста, не переживай понапрасну.
– Я знаю, Хью, что ты этого не допустишь, – с мольбой глядя на сына, сказала вдовствующая графиня. – Не только ради меня, но и ради всех нас, ради тех, кто будет после нас. Розмари – гордость нашего рода.
Поместье было заложено и перезаложено – все до последнего гвоздя. Новое крыло с великолепной лепниной потолков, с шелковыми обоями стен, с мебелью, обитой дорогущей парчой, с хрустальными канделябрами – все было сделано за счет приданого Эдит. За ландшафтный парк и сад с ажурными беседками Джошуа расплатился приданым Генриетты, а двести акров земли, купленные отцом пять лет назад, дабы ничье соседство не мешало любоваться заливом, могли бы обеспечить безбедную жизнь его вдове до самой глубокой старости. Хью испытывал к поместью сложные чувства. Даже при жизни отца он не чувствовал себя там как дома, а после смерти и подавно.
«А как бы распорядилась поместьем Элиза?» – неожиданно подумал Хью. В ее собственном саду царило буйство красок. Ажурные беседки и пергалы оплетали розы, а над скромными папоротниками гордо вздымали свои нарядные головы ирисы и лилии. Хью не кривил душой, когда говорил, что ему нравился ее сад даже больше, чем сад в Розмари. При всей своей красоте и ухоженности сад в Розмари чем-то напоминал огород с прямоугольными грядками – на одной растут огурцы, на другой петрушка.
– Я стану образцовым землевладельцем, мама, обещаю. Розмари будет в надежных руках.
– Я верю в тебя, дорогой, ты так похож на своего отца, – с благодарной улыбкой сказала графиня и, приподнявшись на цыпочки, потянулась губами к щеке сына.
Хью прикрыл глаза. Его грудь распирало от возмущения и обиды. Он устал выслушивать панегирики своему отцу от тех, кто даже не представлял, что тот натворил.
Впрочем, на этой волне возмущения ему было проще сказать матери то, что должно.
– Хочу признаться, мама, что у меня был и иной повод остаться в ложе Кросса. С ним была его дочь, и она пригласила меня составить ей компанию.
– Его дочь? – переспросила графиня, с тревогой заглядывая в глаза сыну. – Ты ведь не хочешь сказать, что...
– Знаешь, мама, – взяв графиню за руку, доверительно проговорил Хью, – я и сам был удивлен, но его дочь совсем не такая, как он. Я думаю, она бы тебе очень понравилась, если бы ты познакомилась с ней.
– Ты считаешь, мне может понравиться дочь человека, желающего обезобразить отраду моей души, мой Розмари? Ты думаешь, что мне следует принять ее в нашем доме? Хью сделал вид, что не заметил реакции матери.
– Ты не доверяешь моему выбору? – спросил он с кривой усмешкой. – Я, знаешь ли, поумнел с тех времен, когда с пеной у рта доказывал тебе, что Роберт Фэрфилд – самый скромный и послушный мальчик на свете и никак не способен на шалости.
Расчет Хью оказался верным. Взгляд матери сразу потеплел.
– Ах, дорогой, вы же оба были мальчишками... Разве есть мальчики, которые не шалят? А если какая-то из женщин считает, что ее дети всегда будут послушными, то Господь непременно посылает ей сыновей. К тому же я знакома с его матерью.
– Мне помнится, ты говорила другое, когда мы устроили пожар в прачечной нашего классного наставника, – со смехом проговорил Хью. – Но теперь ты можешь довериться мне без опаски.
– Хорошо, я тебе доверяю, – сказала графиня и чуть помолчав, добавила: – Но прошу, подумай хорошенько о возможных последствиях перед тем, как вводить в наш круг девушку вроде дочери Кросса.
– Господи, я ведь не предлагаю тебе ее удочерить! – с шутливым возмущением воскликнул Хью. – Я всего лишь сказал, что она, возможно, тебе понравится, если когда-нибудь случится с ней познакомиться.
– Я прекрасно понимаю, что это значит, – отрезала графиня, словно хотела поставить на место своего уже вполне взрослого сына. – Я говорила что-то очень похожее своим родителям, когда познакомилась с твоим отцом.
– Мама, что с тобой? – удивился Хью. – Ты пытаешься сказать, что я настолько безнадежен? Полагаешь, я не способен понять, с кем имею дело?
– Дочь простолюдина, пусть даже разбогатевшего, – весьма странный выбор для моего сына, – веско заметила графиня. – Надеюсь, ты не принял временное увлечение за настоящее чувство.
«Нет, мамочка, все совсем не так...» – мысленно ответил Хью. Настоящее чувство он испытывал к своим родным и своему наследию, и ради этих вечных ценностей готов был пожертвовать многим, даже и личным счастьем.
– Не беспокойся, мама. Ты ведь меня знаешь. – Поцеловав мать в щеку, Хью объявил: – Я в клуб. Вернусь поздно.
Перед матерью граф продолжал разыгрывать роль беззаботного повесы, и она принимала все за чистую монету. По выражению лица уходящей матери Хью видел: она нисколько не сомневалась в том, что он осознал свою ошибку, поэтому решительно покончит со скандальным знакомством. Оставалось лишь надеяться на то, что добросердечие и искренность Элизы растопят лед недоверия к тому моменту, когда придется сообщить матери о том, что он намерен жениться на этой девушке.
Элиза никак не ожидала подарка от графа. Он прислал ей цветы: совсем небольшой букет, перевязанный шелковой лентой, – а к нему прилагалась записка. Прочитав ее, Элиза решила, что либо она сошла с ума, либо с ума сошел весь мир.
«Пусть эти скромные цветы ничто в сравнении с красотой вашего сада, но они заставляют меня думать о вас.
Ваш покорный слуга
Гастингс».
Только после пятнадцатого прочтения Элиза наконец убедилась: все происходящее не сон, записка настоящая, и мир не сошел с ума, она – тоже. Букетик она поставила в вазу, которую поместила на подоконник возле пианино. Теперь, сидя за инструментом, Элиза могла любоваться этим букетом. Она села за пианино, но пальцы не слушались и ей оставалось лишь одно – не мучить клавиши и закрыть крышку.
Карточка с запиской от лорда Гастингса лежала рядом с пюпитром. Элиза взяла ее и в очередной раз перечитала. Элиза и раньше получала цветы в подарок. Во время сезона отец снял дом в самом центре столицы, чтобы ей было удобнее посещать балы и прочие светские мероприятия, а также ездить с джентльменами на прогулку в парк. И они не заставили себя ждать: приглашали ее танцевать, пройтись пешком, покататься в коляске. Некоторые присылали цветы. Но при всей своей неопытности Элиза очень быстро поняла, что каждого из этих господ влечет к ней только одно – ее приданое.
Один джентльмен сделал ей предложение на второй день знакомства. Еще один баронет называл ее своей дорогой Эмили. Бравый армейский капитан прислал ей сонет, в котором прославлял ее черные очи. Даже один из партнеров отца – к счастью, молодых просил ее руки. По его же признанию, он решил, что из них выйдет «отличная пара, потому что с вашим, мисс Кросс, отцом мы отлично ладим».
Когда же Элиза стала решительно осаждать всех охотников за приданым, кавалеров у нее сильно поубавилось. Теперь ее застенчивость усугублялась еще и подозрительностью: она весьма неохотно общалась с джентльменами, искавшими ее общества, и они подходили к ней все реже, а потом и вовсе перестали подходить. Когда сезон закончился, Элиза наконец-то вздохнула с облегчением и с радостью вернулась в Гринвич.
Лорд Гастингс отличался от тех ее кавалеров во многих отношениях. Во-первых, он носил графский титул и уже в силу этого обстоятельства мог бы при желании жениться на девушке с богатым приданым из своего круга. Во-вторых, увидев ее в самом непритязательном виде, способном отвратить любого, он не перестал искать с ней встреч. Ему удалось невозможное, то, чего не удавалось никому – отучить ее от противного нервного смешка. Удалось благодаря его непревзойденному обаянию.
Но чего он добивался, посылая ей цветы? Что хотел ей сказать?
Вечером того же дня Элиза, будто невзначай, рассказала о цветах отцу.
Тот замер с вилкой у рта, потом спросил:
– Неужели? А красивые?..
– Да, красивые.
– Они тебе понравились?
– Конечно!
– Тогда в чем проблема? – спросил отец и, подцепив еще один кусок рыбы, отправил его в рот и принялся жевать, глядя на дочь.
– Нет никаких проблем, папа, – нахмурившись, ответила Элиза. – Я просто удивилась...
– Я думал, тебе нравится этот джентельмен.
Элиза раскрыла рот и тут же закрыла, так ничего и не сказав. Ей действительно нравился граф. Очень нравился. Она вдруг почувствовала жажду и одним махом выпила почти целый бокал – словно забыла, что в нем вино, а не вода.
– Он очень обаятельный, – пробормотала она. – У него изысканные манеры.
– И это все? – Отец резко подался вперед, налегая на стол и сверля Элизу взглядом. – Если он тебе не по вкусу...
– Нет! – воскликнула девушка. – Напротив, он мне очень нравится. Он милый и остроумный, но я ошеломлена, что граф прислал мне цветы.
С облегчением выдохнув, отец откинулся на спинку стула, понимающе усмехнулся и произнес:
– Значит, ошеломлена, говоришь?.. А я вот нисколько не удивлен.
Элиза в напряжении замерла, заподозрив подвох.
– Почему же ты не удивлен?
– Да потому что ты просто не могла его не очаровать. Лучше девушки ему не найти. А то, что он послал цветы, говорит лишь о том, что Гастингс далеко не дурак.
– Папа, перестань. Ты же понимаешь, что говоришь глупости, – укоризненно глядя на отца, сказала Элиза. – Нет, не понимаю! – с жаром возразил отец. – Да, он обаятельный, но с чего ты взяла, что он не может тобой восхищаться?
Элиза поставила бокал на стол.
– Мы сейчас не о восхищении говорим, и ты, папа, об этом знаешь. Мы говорим о том, зачем такой мужчина – граф – станет посылать мне цветы.
– Послушай меня, детка... – ткнув в ее сторону вилкой, сказал отец, внезапно оставив шутливый тон. – Даже думать не смей, что титул делает одного человека лучше другого. Что он сделал для того, чтобы заслужить титул? Ничего. Он родился от мужчины, который также получил его по наследству. Сбей с него спесь, и окажется, что он такой же, как все, ничуть не лучше.
– Все так, да не так, – возразила Элиза. – Он мог бы жениться на дочери другого графа или герцога, в общем – на ком угодно...
– Герцог Эксетер женился на простолюдинке, – напомнил Элизе отец. – Почему бы графу не жениться на тебе?
Элиза опасалась, что в поисках аргументов отец вот-вот обратится к непререкаемому авторитету – Шекспиру. Но теперь, когда он произнес вслух то, о чем она боялась даже подумать, вся нелепость подобного предположения стала очевидной.
– Лорд Гастингс вовсе не собирается на мне жениться, – заявила девушка.
– Почему же? Никто не помешает ему это сделать, – пожав плечами, ответил отец.
– Очень жаль, что я об этом заговорила, – не скрывая раздражения, сказала Элиза. – Подумаешь, букет... Не исключено, что он каждый день всем своим знакомым девицам шлет по букету.
– Если бы мне предложили пари, я бы поставил на то, что он букетами не разбрасывается, – осторожно заметил отец и, хитровато прищурившись, добавил: – Поживем – увидим, идет?