Frederic х Orpheus
Орфей всегда с особой скурпулезностью относился к утехам низменным и плотским. Он видел в этом глубинную суть вещей: всё неприкосновенное величие всегда возвышалось над грязью и из грязи было сотворено. Акты совокуплений — грязь, самое тягучее и чёрное болото, в котором новеллист увяз не по своей воле. Этот стервец Крейбург, казавшийся совершенным, эталонным существом, с невинно хлопающими ресницами, сотканным из перьев ангелов, оказался последней извращённой сукой. И Орфей таял на белых простынях от зверств композитора, и зверствовал сам, бился черным вороном от жгучих поцелуев и оставлял глубокие шрамы когтями загнанного зверя. Раз трясучая тина утянула его на это дно, он будет благодарить за это судьбу и сделает так, чтобы его тяжёлый груз, Фредерик Крейбург, лежал на этом дне с ним в шёлковых простынях. Элегантные декорации заполняли спальню, все благоговело от таинства уединения. Канделябры с трепещущими огоньками свечей потрескивали на прикроватном столике, мягкое покрывало идеально разложилось на матрасе, чтоб после на нём совсем не идеально разложился сам Орфей — сегодня он в роли принимающего. Встреча назначена ровно на девять вечера, и часы тикали, подгоняя время, подгоняя Орфея, который хлопотал над обстановкой. Главной звездой должен быть стать он, и оттого, облегчённо скинув с себя костюм, пропахшего дорогим парфюмом с едва уловимыми нотками курительного табака, писатель ложится на кровать, принимая привлекательные позы — мысли были лишь о том, как эффектно будет смотреться картина желанной встречи: повсюду лепестки роз, ковровая дорожка из увядающих растений, полумрак свечей и шаловливо прикрытый одной лишь подушкой сам Орфей. Отличная сцена, достойная быть увековеченной на страницах романа. Стоит добавить остринки, думал Орфей.
Неудовлетворительно встав со своего ложе, оставив плед повторять изгибы его тела, мужчина переворачивает шкафы в поисках галстуков, пока не добирается наконец до своей ресторанной бессмертной коллекции: свежий салатовый, игривый зелёный, солидный чёрный, обворожительный бордовый.. Стоит остановиться на последних двух вариантах, весьма метафоричным будет их сочетание. Ещё долгое время Орфей приковывал себя к изголовью кровати галстуками. С правой рукой он справился легко, махинации были просты и немудрёны, бордовый галстук крепко держал запястье. Левая же вызывало трудности — не хватало ловкости и гибкости, чтобы завязать узел. Затею пришлось оставить, но так просто Орфей не мог от неё отказаться из-за того, что правую руку он скрепил с прутьями на совесть — узел такой, что сам морской дьявол мог позавидовать такому хитросплетению.
Долго Орфей возился со своей же ловушкой, но безрезультатно. В отчаянных попытках новеллист лишь вспотел, но даже капли пота не помогли выскочить из удушающей запястье удавки. Он попытался просунуть в нее вторую руку, но это наивное действие так же не возымело успеха. Тогда он обернул измученный чёрный галстук между дубовых прутьев и зажал его в кулак — хитрая обманка, оставлявшая ему поле для подлых манёвров, — и остался так в томительном ожидании своего горячо любимого партнёра. Когда он вошёл, шелестя в темноте плащом, Орфей благоговейно задрожал. Всё тело ныло от неудачной позы, но предвкушение бурной страстной ночи нивелировало боль. Голос, раздавшийся в дверях, заглушал саму ночную тишину, заставляя ее спрятаться меж страниц недописанным романов:
— Сильно ли ты скучал, мой милый новеллист?
Ответом был лишь сорвавшийся с побагровевших губ стон.
— Рад слышать. Не будем утомлять друг друга формальностями, — и Орфей слышит, как плащ гулко падает на пол, и в тенях на стене видит, что тонкое оголённое тело шагает к нему, не снимая больше одежд... Фредерик был таким же озабоченным любителем произвести впечатление, как и сам Орфей. Приближаясь к кровати, лёгкой рукой Крейбург, ночное божество, берёт одинокую потухшую свечу из подсвечника и зажигает ее вновь, украв пляшущее пламя с полыхающего канделябра. Орфей лишь наблюдает за этой умиротворённое сценой, всем видом показывая, что готов к развязке сцены.
Фредерик играет с ним, не торопится, мягко садится рядом с обезоруженныи писателем и разглядывает его в свете свечи. Красивое лицо, но так уродлив в душе. В этом они были излишне схожи.
— Кто помог тебе завязать... Галстуки? — с насмешкой спрашивает Крейбург, — Впрочем, не так важно. Чем меньше у тебя воли, тем безопаснее для нас. Для меня, по меньшей мере. Просчёт лишь в одном — ты не сможешь сопротивляться.
— Удиви меня, композитор, — дерзко парирует Орфей, — Ты не сможешь изощриться больше, чем я.
— Ох, знал бы ты, насколько заблуждаешься, — хищная улыбка воском растеклась по фарфоровому лицу, но Орфея это лишь возбуждало. Неистовства Фредерика лишь будоражили сознание и наполняли жилы кровью. Когда первая капля воска пролилась на грудь Орфея, оставив колкое ощущение на нежном участке тела, тот лишь усмехнулся. Но он готов был взвыть от нетерпения, когда Крейбург выливал ничтожные слёзы пылающей свечи на его ключицы, оставляя застывать в ямках между грудями, медля с ласками. Однако дальнейшие действия заставили Орфея пожалеть о том, что он ошибался. Фредерик растирает воск в тонкую плёнку, а после цепкие пальцы рванули со всей силы, выдирая тёмные густые волосы.
— Ты что творишь, безумец? — взвизгнул он, подорвавшись на кровати.
— Сколько волос ты у меня выдрал голыми руками, как последнее животное? А зубами? Молчи и не дёргайся, извращенец! Пора поплатиться за свои выходки, Орфей. Дальше терпеть это унижение новеллист не мог. Не дожидаясь следующей пелены воска на себе, Орфей разряжает заготовленное ружье — хочет перехватить руку Фредерика левой, но просчитывается: грубые пальцы скользят по хрупким костяшкам, и свеча лишь едва наклоняется в его ладони, готовясь выскочить, а манящий огонёк сжигает волосы на груди Орфея. Осатанев от злости, в попытках вырваться, обманутый композитор продолжает опускать фитиль ниже, заставляя Орфея кричать не от наслаждения, а от неистовой боли прожжённого клейма. Новеллист вновь сопротивляется, извивается, но одной руки не хватает — прытко Фредерик уворачивается от нападок Орфея, продолжая методично выжигать ему волосяной покров. Воздух наполняется запахом жженой шерсти и криками писателя, но Фредерик не останавливается, спускается ниже, чтобы сжечь орфеевскую шерсть ниже пупка. Но ноги писателя были свободнее, чем руки, ничем не связанные и сильные. Пяткой Орфей по неосторожности, глупой случайности, выбивает проклятую свечу из рук, и ошеломлённый Фредерик отскакивает дикой ланью, опасаясь получить боевой пяткой по лицу и задевает канделябр на прикроватном столике локтём. Разлетаются свечи, разгорается огонь, пробегая по тканям, по дереву, охватывая комнату и заполняя ее густым вонючим дымом. Запах жженых волос и лакированной древесины бьёт в ноздри, Орфей безуспешно пытается освободить вторую руку, Фредерик мечется по комнате, но, вспомнив о своей недостойной партии в лице писателя-неудачника, бежит к нему и не думает развязывать галстук на запястье, а хватается за балку, к которой тот был привязан, и вдвоем они с треском выдирают ее из изголовья. Хватает с пола плащ, таща за собой Орфея как собаку на цепи, и вырывается из клубов дыма... ...Вести о пожаре в поместье разнеслись так же быстро, как разрастался пожар. Бригада пожарных орудовала в помещении, выводя пострадавших, собирая во дворе толпу из прислуг и гостей. Композитор и писатель лишь с ужасом и смирением смотрели, как полыхает их уютное гнёздышко, прикрываясь одним лишь плащом Крейбурга, кое-как разделив его на двоих и сумев лишь отчасти прикрыть свою наготу.
— Что вы, двое, устроили? — грубый голос сзади привлекает внимание пары чёрных от копоти возлюбленных, — Не поверю, что вы к этому не причастны.
— Попридержи свои нелестные догадки при себе, шахтёр, — отмахивается раздраженный одной лишь его компанией композитор.
— Неудачное стечение обстоятельств, — подтверждает новеллист. Ответом послужило действие, объясняющее ситуацию без слов: Нортон поднимает руку Орфея за балку, к которой тот всё ещё был прикован галстуком. Орфей же выворачивает руку, отнимая палку, и бьёт того неотёсанным черенком в живот. — Тебе ясно дали понять, что это не твоё дело. — Ладно, понял. Разберитесь с этим безобразием, пока над вами не стали потешаться ещё больше. Берегитесь Наиба, он с вас итак глаз не сводит, а в таком виде вы для него — лёгкий ужин с дымком. И, уходя, ещё раз оборачивается с шакальной усмешкой, показывая сначала на свой шрам вокруг глаза, а потом на грудь Орфея, и скрывается где-то в толпе.