Проданная

Дом на Чеджу встретил их тишиной.
Слишком правильной, слишком ровной — такой, что даже шаги отдавались эхом по мраморному полу.

Ни охраны, ни прислуги. Только ветер, шуршащий за окнами, и звук ключей, брошенных на стол.
Джису прошла внутрь первой. Её пальцы дрожали, когда она сняла пальто, но лицо оставалось каменным.

Розэ стояла у входа. С тех пор, как они уехали с кладбища, ни одна из них не произнесла ни слова. Машина ехала в полной тишине, только руль скрипел под напряжёнными пальцами Джису.

И вот, когда дверь за ними закрылась, Розэ наконец выдохнула — устало, с болью.
Она не выдержала.

— Долго ли мы будем молчать? — её голос дрогнул, но в нём было больше отчаяния, чем слабости. — Джису, скажи хоть что-нибудь.

Джису стояла спиной. На мгновение показалось, что она не слышит.
Но потом она медленно повернулась. В её глазах — тень, уставшая, пугающая, бездонная.

— А о чём ты хочешь говорить, Розанна? — тихо, почти равнодушно. — О том, что твоя семья празднует, пока мой отец гниёт в земле?

Розэ вздрогнула.
— Я... я не знала... я не виновата в том, что сделал мой отец.

Джису горько усмехнулась.
— Нет. Конечно, не виновата. Ты ведь просто "дочь прокурора", правда? Маленькая жертва, которой всегда всё прощают.

Она шагнула ближе.
Каждый её шаг был как удар.
Воздух стал тяжёлым, почти вязким.

— Я сказала, что не хочу войны, — продолжила Джису, — но, похоже, она уже началась. Паки собрались, южные семьи шепчутся, и каждый из них думает, что я — слабая. Что я не достойна имени Ким. Что я держу рядом... тебя... вместо оружия.

Слово "тебя" прозвучало, как приговор.

Розэ отвела взгляд. Ей хотелось сказать что-то — оправдаться, возразить, закричать, что она не враг. Но слова застряли.

— Я... не просила быть здесь, — тихо сказала она. — Ты сама выбрала всё это.

— Да, — резко перебила Джису. — И я ошиблась.

Эта фраза ударила сильнее, чем крик.
Розэ застыла.

Джису прошла мимо, открыла бар, достала бутылку виски. Руки у неё дрожали, но она не показывала. Налила в бокал, выпила, потом снова — и снова.

— Все эти годы я держала себя ради отца. Ради имени. Ради... — она бросила взгляд на Розэ, — ради обещания, которое дала тебе.
Она горько рассмеялась. — Но, видимо, я просто дура.

Розэ подошла ближе.
— Ты не должна всё тащить одна, Джису. Посмотри на себя. Ты не спишь, не ешь, всё время злишься. Это убивает тебя.

Джису медленно подняла взгляд. И в нём вспыхнуло что-то ледяное.

— А ты знаешь, что убивает меня на самом деле, Розанна?
— Что? — тихо спросила она.
— Твоя жалость.

Эти два слова рассекли воздух.
Джису подошла вплотную, так близко, что дыхание обожгло щёку Розэ.

— Не смотри на меня, как на раненого зверя. Не говори со мной, как с тем, кого нужно спасти. Я не жертва. И не нуждаюсь в твоём сострадании.

— Тогда кто ты, Джису? — голос Розэ дрожал. — Кто ты теперь?

— Тот, кто остался один, — тихо ответила она. — И кому больше нечего терять.

Она отвернулась, поставила бокал на стол — слишком резко, стекло треснуло.
Потом вышла в коридор. Шаги звучали долго, гулко.

Розэ осталась стоять посреди комнаты, сжимая руками край пальто.
Слёзы подступали, но она не позволила им упасть.

Она знала — Джису не просто злится. Она рушится.
Но вместе с ней рушится и всё, что между ними ещё оставалось.

⸻

Поздно ночью Джису вернулась. Пахло дымом, алкоголем и дождём.
Она вошла тихо, будто не хотела, чтобы кто-то видел, как она шатко держится на ногах.
Розэ, не спавшая, услышала звук ключей и шагнула в коридор.

— Джису...

Женщина остановилась, обернулась. Глаза — пустые. Голос — хриплый.

— Иди спать, Розанна.

— Ты не можешь так. Ты не можешь всё разрушать.

Джису усмехнулась.
— Всё уже разрушено.

Она прошла мимо, не взглянув.
Розэ стояла в коридоре, слушая, как где-то в глубине дома закрывается дверь в кабинет.
А потом — как наступает тишина.
Та самая, что кричит громче любых