Глава 3
Тишина после того побега оглушала. Джисон пролежал всю ночь, уставившись в потолок, губы горели, будто обожжённые не солнцем, а тем самым поцелуем. Каждая клетка тела кричала, требовала вернуться, замять, объяснить, сделать что угодно, только бы стереть с лица Минхо это застывшее выражение шока. Но ноги не слушались, парализованные животным страхом.
Утро пришло безжалостно-яркое и весёлое. Солнечные зайчики плясали на стене, с пляжа доносились крики чаек и детский смех. Всё вокруг жило своей обычной жизнью, не подозревая, что его собственный мир лежал в руинах.
Он не отвечал на звонки. Не смотрел в телефон, где в мессенджере молчаливо висели непрочитанные сообщения от Хёнджина, Сынмина, даже Банчана. Они всё знали. Должны были знать. Минхо не стал бы молчать, он не из таких. Он всегда всё проговаривает, выносит на обсуждение, ищет совет. Мысль о том, что сейчас где-то там, без него, они всей гурьбой разбирают его поцелуй, его трусость, вызывала приступ тошноны.
К полудню он всё-таки заставил себя выйти. Не на пляж, конечно, а в ближайший магазин за водой. Или просто чтобы убедить себя, что он ещё может существовать в этом мире.
И он его увидел.
Минхо сидел на низком парапете на набережной, спиной к морю, и с кем-то разговаривал по телефону. Он был в своих потрёпанных шортах и чёрной майке, волосы взъерошены ветром. Он не смеялся. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Он что-то уверенно говорил в трубку, кивая.
Джисон замер в тени под аркой, сердце колотясь где-то в горле. Он был готов к гневу, к игнору, к насмешке. Но не к этому… обычному деловому выражению лица. Как будто ничего и не произошло. Как будто тот поцелуй был просто мелкой неприятностью, которую уже обсудили и отложили в сторону.
Боль, острая и колющая, ударила под рёбра острее любого страха. Это было хуже. В тысячу раз хуже.
Он уже хотел бесшумно отступить, слиться с тенью, но Минхо поднял взгляд. Их глаза встретились через шумную улицу. Зелёные глаза сузились, брови чуть дрогнули. Он не улыбнулся. Не нахмурился. Он просто посмотрел. Взвешивающе, глубоко, почти что отстранённо.
Затем он медленно, не прерывая разговора, поднял руку и сделал едва уловимое движение — не волнуй, подожди.
Джисон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Эта спокойная, почти что снисходительная реакция. Он кивнул, сам не зная зачем, и быстро зашагал прочь, чувствуя на спине жгучий след его взгляда.
Вечером раздался стук в дверь. Твёрдый, уверенный, не оставляющий пространства для манёвра. Не как раньше — весёлый перестук их старого, глупого ритма.
Джисон открыл. В дверном проёме стоял Минхо. Он пах морем и свежим ветром.
— Впустишь? — спросил он просто. Без улыбки, но и без упрёка.
Они сидели в его маленькой гостиной на полу, спиной к дивану. Между ними — бутылка вина, которую Минхо принёс с собой, и две небьющиеся пластиковые кружки. Тишина была густой, тяжёлой, но не враждебной. Напряжённой, как струна.
— Я не знал, что сказать вчера, — начал Минхо, наливая вино. Рука не дрожала. — Ты слишком быстро убежал.
— Я испугался, — выдавил Джисон, глядя на красную жидкость в своей кружке. Проще было говорить, не глядя на него.
— Меня? — в голосе Минхо прозвучала лёгкая обида. —Себя. Того, что натворил. Того, что ты… что ты подумаешь.
Минхо сделал глоток, поморщился — вино было кисловатым. —Я думал много чего. Что это шутка. Что ты перегрелся на солнце. Что мне показалось… — он замолчал, перевел взгляд на Джисона. — Но это не шутка, да?
Джисон молча покачал головой, сжимая кружку так, что пальцы побелели.
— И сколько? — спросил Минхо тихо. — Сколько ты… ко мне так?
— Долго, — прошептал Джисон. — Всегда, наверное.
Он рискнул поднять глаза. Минхо смотрел на него с таким сложным выражением — там было и недоумение, и какая-то жалость, и интерес, и растерянность.
— Чёрт, Джи, — он выдохнул и провёл рукой по лицу. — Почему молчал? Все эти годы.
— А что я должен был сказать? — голос Джисона сорвался, в нём прозвучала накопившаяся горечь. — «Извини, друг, я смотрю на тебя и мечтаю прикоснуться, а не просто похлопать по плечу»? Мы бы до сих пор так не разговаривали.
Минхо ничего не ответил. Он допил вино в своей кружке и снова налил. Его молчание было хуже любых слов. Оно означало, что Джисон, возможно, был прав.
— И что теперь? — наконец спросил Минхо, уставившись в стену перед собой.
— Не знаю. Я не ожидал, что дойду до этого. Прости.
— Хватит уже извиняться, — Минхо отрезал резко, и Джисон вздрогнул. — Я не… я не злюсь. Я просто… в шоке. Мне нужно время. Чтобы понять.
Он повернулся к Джисону, и его лицо стало мягче. —Ты мой лучший друг. Это никуда не денется. Что бы там ни было. Окей?
Джисон кивнул, сжимая горло. Эти слова должны были утешить, но они жгли как раскалённое железо. «Лучший друг». Приговор.
Минхо поднялся, потянулся, его майка задралась, обнажив полоску загорелой кожи на животе. Джисон резко отвел глаза.
— Я пойду. У меня ранняя вылазка с туристами завтра. Он дошёл до двери,затем остановился и обернулся. —Спи нормально. Ладно?
И он ушёл. Снова оставив его одного. Но на этот раз не с надеждой, а с тяжёлым, холодным камнем на душе. Он получил свой ответ. «Друг». «Время». «Понять». Это были самые мягкие, самые добрые слова отказа, какие только можно было придумать.
Он не видел, как Минхо, спустившись на улицу, прислонился лбом к стене своего же мопеда и простоял так несколько минут, сжав кулаки. Не видел, как его собственное спокойствие было лишь маской, под которой бушевал настоящий штрав. Не видел, как тот самый лучший друг сел за руль и уехал на пустой пляж, чтобы кричать на океан, который не мог ему ответить.
Джисон видел только свою боль. Свою потерю. Он был уверен, что всё кончено.
А где-то там, в ночи, другой человек, его солнечный, беззаботный лучший друг, впервые в жизни ломал голову над чем-то, что не укладывалось ни в одни его простые и ясные рамки. И это пугало его гораздо больше, чем он готов был признаться.