Оковы любви [Le catene dell'amore]

Чёрт. Что. Это. Было.

Я всё ещё стою, уставившись на дверь, которая уже успела закрыться за этим... существом, и тупо жду, что она сейчас распахнётся обратно и выдаст мне хоть какую‑то истину. Видимо, если я ничего не поняла из нашего «диалога», то, простите, либо оглохла, либо мозги у меня испарились от стресса и горячего душа.

Хотя стойте. Я вообще-то не идиотка по жизни.
Балет + учёба = сдохнуть можно, но тупой не останешься.
Однако сейчас я стою с открытым ртом, как рыбина, и взываю к высшим силам:
Мария, Иисус, Боженька Господь и все остальные, ну кто-нибудь нажмите уже кнопку выйти из пиздеца!

И тут меня накрывает смех.
Тот самый, которого боятся все нормальные люди.
Истеричный, хриплый, нервный — как будто кто-то нажал рычаг «паника отменяется, включаем цирк шапито».

Да вы бы тоже ржали, если бы вас выкрал двухметровый грёбаный великан с лицом, будто Бог решил устроить конкурс на тему «идеальное, но пугать должно».
А тело — как у Геракла, только Геракл бы на фоне заревел от зависти и пошёл в зал качаться.

Спасибо, вселенная.
Прямо мечта — быть похищенной мускулистым терминатором, у которого эмоций ноль, а харизма уровня
«заткнись и слушай, смертная»

И да, одно неверное движение — и меня можно соскребать со стены шпателем.
Но умирать под его идеально-омерзительной физиономией я не намерена.
Спасибо папе за высокие стандарты красоты: я к красоте не слепая, но и не падкая.

Короче.
Имеем что имеем.
Ноль ответов.
Ноль логики.
Ноль чёртовых объяснений, почему я не в классе под вопли Мисс Моро, а в золотой клетке у морально нестабильного Годзиллы.

Гарри Поттером я не являюсь: раствориться сквозь запертую дверь, как
он через стену к волшебной платформе 9¾ я не могу.
Так что нужен план.
Хотя бы жалкая имитация плана.
Лишь бы не свихнуться в этом дурдоме  окончательно.

Но чтобы составить план, мне надо понять, кто он, чёрт бы его побрал, если вокруг дома ходит вооружённый мини легион,И как, усыпить его бдительность — Аля «неожиданно-негаданно» и раствориться восвояси — чтобы не быть сожранной мгновенно?

Но ровно в момент, когда я почти начала думать, судьба решила:
нет, детка, рано расслабляться.

Щёлк.

Дверь открывается.

На пороге — женщина лет так под тридцатник.
Выглядит... нормально.
Не богиня, не кошмар, просто... кто-то.
Если бы не взгляд, которым она меня встретила.

Взгляд тот самый:
будто я украла у неё мужа, детей, наследство, самооценку и все скидочные купоны в мире.

Если бы взглядом можно было убивать, меня бы уже выносили вперёд ногами.

И, знаете, смешно:
это я тут похищенная, потерянная, разъярённая.
Это Я должна смотреть на всех, как на антагонистов в моём личном триллере.
Так какого хрена эта мадам смотрит на меня так, будто я — скунс, который пернул ей в лицо, а потом сделал это ещё раз для уверенности?

Она заходит с походкой «я тут жена хозяина».
Что особенно забавно, учитывая форму горничной.
Ну да, от формы — только цвет да воротничок.
Остальное — фасон: «дешёвый приват».

Да, я люблю стриптиз.
Но искусство, а не отчаянные попытки выставить грудь вперёд так, чтобы кто-то наконец заметил.

А от неё пахнет именно этим — отчаянием, замешанным на фантазиях и несбыточных мечтах о мужчине, который не посмотрит в её сторону даже под пытками.

Господи, даже я, с моей усталой психикой, вижу, ради кого она так вывалила грудь:
ради Данте.
Не смешите меня.

Она шмякает поднос на стол с видом:
«Ешь, не дохни».

— Еда, — произносит она так, будто выкатила мне ведро собачьих помоев.

Ясно, значит так будем себя вести? Отлично, попробуй выкусить мой ядовитый язычок, так что поперхнёшься.

— Это слово ты выучила первой? — сладко интересуюсь. — Или всё же раньше было «жри»?

Её лицо перекосило.

— Вы должны быть благодарны, — язвительно сказала она. — Не всем... гостям подают так.

— Если то, что ты сейчас сделала, называется «подать», — отвечаю я, — то я искренне боюсь представить, как вы тут вообще людей кормите. Наверное, швыряете в них вилками?

Она делает шаг ближе — зря, очень зря.

— Я работаю в доме Данте Сальваторе, — говорит она медленно, будто это должно меня впечатлить. — Здесь уважение нужно заслужить.

Я усмехаюсь.

— Ой, не смеши меня. Если бы тут уважение «заслуживали» ты бы не ходила в форме, в которой грудь вываливается так, что я не уверена — это работа или кастинг на роль «возьми меня немедленно».

Её глаза округляются. Да так, будто я только что её ударила.

— Я не обязана терпеть... — начинает она.

— Конечно не обязана, — перебиваю. — Можешь прямо сейчас развернуться и свалить. Поверь, я никого удерживать не собираюсь. Особенно тех, кто думает, что может на меня рычать, как бездомная шавка на помойке.

— Ты не смеешь... — выдыхает она.

— Я смею всё, что хочу. — Я шагнула к ней ближе, чем она ко мне секундой ранее. — А ты...
Ты смеешь только мечтать о том, что он тебя хоть раз заметит без этого твоего комичного декольте.

Она отходит назад, врезаясь спиной в дверь. Отлично.

— Тебе здесь не рады, — шепчет она ядовито.

— Бедняжка, — произношу я тихо, мягко, но так, что у неё по коже мурашки. — Представь себе, как же мне плевать.
Особенно на то, что думает женщина, которая видит в похищенной девчонке угрозу собственной фантазии.

Её дыхание сбивчивое, лицо пылает — смесь стыда и ненависти.

Я чуть наклоняю голову.

— А теперь убирайся, пока я вежливо прошу.
Потому что если я подниму голос — ты выбежишь отсюда так быстро, что сами стены подумают, будто сквозняк начался.

Горничная уже почти развернулась, но вдруг снова замирает. Смотрит на меня так, будто ей в голову ударила последняя капля зависти.

И выдаёт:

— В конце концов, какая разница, как я ставлю поднос? Ты здесь всё равно... — она сделала паузу, ядовитую, растянутую, будто смаковала слово.
— ...как обычная шлюшка , которую привели развлекать господина.

Мир на секунду замер.

А потом...
Что-то внутри меня хрустнуло.

И если до этого я просто язвила...
То теперь рычание поднималось прямо из груди.

Медленно, очень медленно я наклоняю голову набок, будто подумываю: закопать её, или сжечь на месте.

— Повтори, — прошипела я. — Я, кажется, ослышалась.

Но она, дура, решила, что выиграла.
Губы скривились в мерзкую усмешку.

— Ты.Обычная.Шлюха.

Щёлк.

Вот звук, который предшествует катастрофам.

Я делаю шаг.
Она пятится — инстинктивно, от страха.
Но поздно.

Моя ладонь взлетает так же точно, как мой лучший Battement jeté.

ШЛЁП.

Пощёчина выходит такой звонкой, что, кажется, её слышит весь коридор.
Голова горничной резко отворачивается, волосы взлетают, как в замедленной съёмке.

Она хватается за щёку, глаза мокрые от боли и унижения.

— Как ты смеешь... — начинает она дрожащим голосом.

— Я? — я поднимаю подбородок, наклоняясь к ней так близко, что она вжимается в стену. — Это ты посмела открыть рот не в ту сторону.

Мой голос низкий, срывистый, от чужой боли и собственной ярости.

— Ты понятия не имеешь, кто я. И каким чудом сейчас удерживаю себя от того, чтобы вышвырнуть тебя в окно вместе с твоими дешевыми фантазиями.
— Я ткнула пальцем в её грудь, почти с презрением.
— Никогда. Слышишь? НИКОГДА не называй меня шлюхой. Ни в этой, ни в следующей жизни.

Она судорожно глотает воздух, в глазах мелькает что-то вроде паники.

— А если ты хоть раз ещё посмеешь поднять на меня голос, взгляд, слово...
Я наклоняюсь ещё ближе, почти касаясь её уха.
—А вымою твой грязный рот чистящим средством ,и заставлю вытирать пол в этом доме своим погнанным ртом.

Она всхлипнула.

Ах, какая милота.

— Теперь проваливай, — бросаю я, отходя в сторону. — Пока я не передумала.

Горничная почти бегом вылетает за дверь, будто ошпаренная, хлопая дверью.

Я остаюсь в комнате, дышу тяжело, как будто только что отбила сольную партию.

Грудь поднимается, руки дрожат, но не от страха — от ярости, наконец нашедшей выход.

О да.
Если кто и думал, что со мной можно обращаться как с мусором...
Он только что получил демонстрацию обратного.

———

Привет, ребята! Буду рада почитать ваши комментарии и обсудить книгу. Мне интересно, какие эмоции она у вас вызывает!