Сломано, но дышит. Лето под кожей

Я просыпаюсь не сразу. Сначала просто чувствую — тепло, вес, дыхание. Саша лежит почти поперёк меня, её колено упирается мне в бедро, нос зарыт где-то у меня под ключицей. Она дышит глубоко, иногда шумно, и на каждом выдохе её губы чуть касаются кожи.
Я открываю глаза и несколько секунд просто лежу, не двигаясь. В комнате светло — значит, утро давно перестало быть «ранним». За окном слышно, как бабушка во дворе чем-то гремит, стучит ведром. Деревня живёт своей жизнью, а мы — пока нет.
Саша шевелится первой.
— Ты не спишь? — бормочет она, не открывая глаз.
— Уже нет.
— Фу, — она морщит нос и сильнее прижимается. — Тогда делай вид, что спишь.
Я усмехаюсь и кладу руку ей на спину, чувствуя, как под ладонью медленно поднимается и опускается тело.
— Какие планы на сегодня? — спрашиваю я.
Она тянет паузу, потом вздыхает.
— Никакие. Отдыхать. Маяться хуйней. Собрать вещи к стриму и к переезду. Курить, пить чай. Возможно, — она приоткрывает глаз, — погоняться по деревне, если ты не будешь строить из себя ответственного.
— Я всегда ответственный, — говорю я.
— Вот именно поэтому ты мне и не веришь.
Мы лежим так ещё пару минут. Потом я всё-таки говорю:
— Саш… нам сегодня надо бабушкам сказать.
Она сразу напрягается. Это не видно, но чувствуется — по дыханию, по тому, как она перестаёт лежать расслабленно.
— Влад, — тихо, — давай не сегодня.
— Сегодня, — спокойно отвечаю я. — Я уезжаю не один. И они должны это услышать от нас.
— Я боюсь, — честно говорит она. — Я не хочу, чтобы они думали, что я тебя тащу или что это какая-то глупость.
— Это не глупость, — отвечаю я. — Это жизнь.
В этот момент дверь открывается без стука.
— Так, — бодро говорит бабушка. — У вашего чёрта корм закончился.
Саша садится на кровати.
— У кого?..
— У кота, — бабушка хмыкает. — У Чёрта.
— Почему Чёрт? — спрашиваю я.
— Потому что нормальные коты так себя не ведут. Цветок уронил, миску перевернул и ночью носился, как одержимый.
— Он Лунтик, — говорит Саша, уже улыбаясь.
— Хоть Люцифер, — отмахивается бабушка. — Корм купите.
Мы собираемся не спеша. Саша долго выбирает, что надеть — переодевается два раза, ворчит, что всё «не так сидит». Я нахожу свои джинсы, футболку, куртку. В ванной мы толкаемся локтями, делим раковину, она ругается, что я забрызгал зеркало.
— Ты специально, — говорит она.
— Конечно.
В машине она молчит, утыкается в телефон. Я не лезу.
В райцентре говорю:
— Мне надо по документам заехать. Я быстро.
Я захожу внутрь — и меня сразу накрывает это стандартное ощущение: духота, медленный воздух, недовольные лица.
— Мне по участку, — говорю я женщине за стеклом. — Документы забрать.
— Запись есть? — не поднимая глаз.
— Мне сказали прийти сегодня.
— Кто сказал?
— Вы.
Она поднимает глаза.
— Я вас не помню.
— А я вас — да, — говорю я. — В прошлый раз вы сказали «приходите в пятницу».
— У вас справки не хватает.
— Какой?
— Вот этой.
— Её у вас нет в списке.
— Значит, теперь есть.
Я чувствую, как начинает дёргаться челюсть.
— Послушайте, — говорю я уже жёстче, — я езжу сюда третью неделю. Вы каждый раз находите новую бумажку.
— Не нравится — жалуйтесь.
— Я сейчас не жаловаться буду, — цежу я. — Я сейчас просто сделаю так, чтобы вы наконец сделали свою работу.
Мы смотрим друг на друга секунд десять. Потом она резко встаёт.
— Сидите.
Через двадцать минут я выхожу с документами и злостью, которую еле держу.
Возвращаюсь к машине — и вижу Сашу. Она сидит, закрыв глаза ладонью, и говорит в телефон резко, срываясь.
— Ты вообще слышишь, что несёшь?!
Я сажусь, молчу.
— Да пошла ты нахуй, — громко говорит она и сбрасывает звонок.
— Кто это? — спрашиваю я.
— Сестра, — отвечает она. — Вспомнила, что у неё есть я.
Она быстро говорит — про выкидыш, про «да кому ты нужна», про «он тебя бросит». Я слушаю и чувствую, как внутри холодеет.
— Она пизданутая, — говорю я. — И она не имеет права так с тобой говорить.
Саша смотрит в окно.
— Я знаю.
В магазинах она резкая, раздражённая. Я делаю вид, что не замечаю. Мы покупаем всё по списку, потом торт, чипсы, попкорн. В зоомагазине Саша говорит:
— Нам корм для Лунтика.
— Для Чёрта, — поправляю я.
Дома мы почти сразу зовём бабушек. Ставим чайник, режем торт. Сашина бабушка хмурится.
— В Москву? — переспрашивает она. — Вместе?
— Да, — говорит Саша. — Мы решили жить вместе.
— А бабушка тут как? — строго.
— Мы будем приезжать, — говорю я. — И помогать.
Разговор тянется долго. Вопросы, сомнения, шутки. В какой-то момент напряжение спадает. Сашина бабушка вздыхает.
— Ладно. Только голову не теряйте.
Когда они уходят гулять, Саша садится рядом со мной и тихо говорит:
— Я думала, будет хуже.
— Я тоже.
Вечером мы идём в мастерскую. Бабушка шутит:
— Ведите себя прилично, а то окна открыты.
Саша смеётся, я краснею.
В мастерской она закрывает дверь на замок.
— Саша, — говорю я, — культурно же.
Она кидает в меня подушку.
Мы включаем фильм, ложимся рядом. На самом интересном моменте гаснет свет.
— Блять, — говорит она.
Я смеюсь.
Она поворачивается ко мне, целует. Я чувствую, как под пальцами её кожа тёплая, живая. Мы раздеваемся медленно, не спеша. Я ощущаю её дыхание, как она тянется ко мне, как реагирует на каждое прикосновение.
Мы занимаемся этим тихо, сдержанно, но без осторожности — чувствуя друг друга, двигаясь вместе, цепляясь. Без слов. Только тела, дыхание, тепло.
Потом мы лежим рядом, в темноте, слыша только свои сердца.
Свет так и не включают.