Клыки

Из головы не шел этот странный эпизод с Германом. Его объятия, поцелуй... в щеку, конечно, но какой-то совсем не дружеский. "Если не уйду, все не будет в порядке. Все будет только хуже. Прости, милая". Что это значило? Неужели... Герман тоже был ко мне неравнодушен? Вряд ли мужчины гладят по волосам и чувственно целуют в щечки девушек, к которым относятся по-дружески. Но даже если мои чувства и правда оказались взаимны, легче от этого не становилось, потому что шансов на отношения это не прибавляло. Так даже тяжелее. Когда ты человеку не нравишься – то ты просто не нравишься. Всё. Отпусти и забудь его. Если ты кому-то не нравишься, значит, он тебе тоже не подходит. А когда все взаимно, но из-за внешних причин вы не можете быть вместе – это очень тяжело, ведь призрачная надежда будет оставаться всегда. При таком раскладе отпустить и забыть намного сложнее.

Я всю ночь не могла уснуть, мысли целиком и полностью занимал Рудницкий. И я просто ненавидела свой тупой мозг и тело за то, что не удавалось отделаться от безумно сильного желания вскочить с кровати, слететь вниз, прибежать к Герману и напрыгнуть на него. Обвить руками и ногами, прижаться к нему каждой клеточкой кожи, растаять в его объятиях. Ощутить его губы на своих. Было невыносимо лежать одной в этом чужом доме, в чужой кровати, я была готова душу продать, лишь бы провести хотя бы одну единственную ночь, слушая стук сердца и дыхание Германа. Меня разрывало от накопившейся к нему нежности. Хотелось целовать его губы, его крепкую шею, его щеки с колючей щетиной, скользить пальцами по сильному телу. Чувствовать его руки на себе. И не переставая шептать слова о чувствах.

Я ненавидела себя за это все. Сознание будто оказалось затуманено волчьей магией, влюбленность полностью опутала весь мозг, не позволяя трезво думать и контролировать то, что со мной происходило.

Когда за окном начало светать, и снизу стали слышаться шаги Саги, я боролась с желанием пойти к ней, все рассказать и попросить о помощи. Любой. Что-угодно: совет, какие-нибудь нужные слова или даже магия, которая сможет убрать наваждение. Но под утро сон все-таки сморил. И приснился мерзкий кошмар, где в главной роли оказался физрук.

К завтраку я не вышла, и, быстро умывшись, снова спряталась в своей комнате. Погода стояла пасмурная и ветреная, с грязно-серого неба то и дело сыпала морось. Паук Гоша сидел в щели между досок, будто бы разделяя мое настроение, хотя вряд ли у него был повод не хотеть никого видеть и не хотеть попадаться кому-либо на глаза. Сконцентрироваться на чтении книги не получалось, а некогда супер-комфортное нахождение наедине с самой собой стало просто нестерпимым. При всем при этом пойти было некуда. К Лике? А как смотреть ей в глаза? Да и как вообще выйти из дома, если был риск столкнуться с Германом? С одной стороны, мне всегда хотелось его видеть, каждую секунду, но после вчерашнего... Плохая идея. Так еще и было ужасно стыдно за все эти "еще одну минуту", "просто не уходи". Фу.

Сдавшись, я все-таки спустилась вниз. Бабушка Сага сидела за обеденным столом и перебирала сухие травы, раскладывая их по банкам.

— Вам нужна помощь? — спросила я, остановившись у входа в комнату. Шаманка окинула меня взглядом.

— Думаю, это тебе помощь нужна. Верно? — спокойно произнесла она. Стало неловко. Да, именно за этим и пришла, но почему-то смущение и снова стыд после прямого вопроса не давали даже оторвать глаз от пола.

— Верно... — нехотя призналась я.

— Садись.

Так странно, но выражение лица Саги оставалось совершенно будничным. Ни разочарования, ни злости, ни осуждения. Будто бы ничего неправильного не произошло.

Я села напротив шаманки и тупо уставилась на ее руки, срезающие со стеблей ромашек желтые сердцевинки.

— Как вы поняли, что мне нужна помощь?

Бабушка по-доброму усмехнулась, как обычно усмехаются над наивными вопросами детей.

— Это чувствуется. Душа неприкаянная, потерянная. И взгляд потухший.

— А Вы понимаете, из-за чего?

— Понимаю, — покивала она. — Это тоже видно.

— Что "это"?

— То, что между тобой и Германом.

— От этого можно избавиться? — решительно выпалила я. — Может, есть какое-то... не знаю, как вы это называете, зелье? Обряд? Заговор? Я на все согласна.

Сага не взглянула на меня, она все также сосредоточенно занималась сухоцветами.

— Ты хочешь избавиться от любви волшебным чаем?

От любви. Но ведь это была не любовь. Так, обычная понятная влюбленность в привлекательного мужчину, который о тебе позаботился и помог.

— Ну... а разве нет никакого магического способа убрать неправильную влюбленность?

— Неправильную? — шаманка внимательно всмотрелась в мое лицо. — Как ты делишь влюбленности на правильные и неправильные?

— Очевидно же, — я даже немного разозлилась, — я – жалкий человек, он – вервольф. Никогда и ни при каких обстоятельствах мы не сможем быть вместе. Эти чувства только мешают и могут навредить. Конечно, надо просто перестать общаться и видеться, тогда все пройдет. Но пока такой возможности нет, поэтому нужно что-то другое.

Внимательно выслушав, Сага снова вернулась к своему занятию.

— Не бывает правильной и неправильной любви, — сказала она. — Бывает лишь истинная и ложная.

— И в чем их отличие?

— Истинная любовь – это просто любовь. Ложная любовь – это другие чувства, которые принимают за любовь.

Слова Саги очень напоминали то, о чем говорили психологи. Я множество раз читала в книгах и в интернете, что здоровые, крепкие отношения могут построить только ментально здоровые люди, потому что тогда они выберут действительно подходящего партнера, и чувства будут настоящими. В то время, как люди с ментальными проблемами могут зацикливаться не на тех, либо просто желая эти проблемы решить, либо отрабатывая свои нездоровые сценарии. Например, моя история с Кириллом точно была не про чувства и не про здоровые отношения.

— Так может моя влюбленность ложная? — спросила я. — Может, я просто к нему привыкла и привязалась. Просто повелась на заботу, решение моих проблем, поддержку и внимание. Может, я вовсе не влюблена в него?

Почему-то было неловко называть имя Германа.

— Жизнь покажет.

— Да зачем? Зачем ждать, что там будет дальше, если ничего хорошего у нас дальше точно не будет?! Я не хочу случайно навредить ему, в какой-то момент пойдя на поводу у этих идиотских чувств. И себя мучать не хочу. — Я чуть наклонилась вперед, впившись взглядом в шаманку. — Умоляю, помогите мне. Любой ритуал, любой чай, только уберите эти чувства.

— У меня нет чая, убирающего любовь, Алексия, — равнодушно отозвалась Сага. — И истинная любовь еще никогда никому не вредила.

— Надеюсь, мой случай не докажет обратное.

Поднявшись на ноги, я осталась стоять, не зная, что делать дальше и куда идти. Взгляд вернулся к шаманке.

— Почему Вы не презираете меня? Не ругаете? Я же поступаю неправильно.

— Я не знаю ни об одном твоем неправильном поступке, — спокойно ответила она.

***

Уже после ужина, когда время постепенно близилось к ночи, в дверь на первом этаже кто-то постучал. Разумеется, внутренний голос шепнул, что это может быть Герман, но я тут же его заткнула, стараясь сосредоточиться на книге. После вчерашнего Рудницкий бы точно не пришел, это очевидно. И, скорее всего, вообще теперь будет меня избегать, что даже к лучшему.

Разумом я правда верила, что это к лучшему. Но сердце, оказавшееся самым злостным предателем, изнывало от желания хотя бы просто увидеть его.

— Алексия, спустись, пожалуйста, — позвала Сага.

Внутри ёкнуло. Неужели все-таки Герман? Нет, он бы сам поднялся. А вдруг... кто-то узнал о вчерашнем и пришел разбираться? Фрейя или Аластор, например. Я быстренько сбежала вниз по лестнице, но кроме шаманки в коридоре никого не было.

— Да, что такое?

— Тебе передали, — она кивнула на две большие коробки: одну высокую и узкую, другую обычную. — Забирай.

— Кто? — удивилась я.

Сага пожала плечами.

— Александр принес, сказал, что это тебе. Больше ничего не сказал. Поставил их и умчался куда-то.

— Александр?

Что мне мог передать Сандр и зачем? Хотя... он ведь мог снова быть посыльным.

— Да-да. Александр Лукас Варгенссон лично, — ухмыльнулась Сага. — Чего ты так глаза округлила, Алексия?

У Александра и полное имя оказалось чисто шведским, не только внешность. Забавно.

— Да нет, ничего. Спасибо.

Кивнув, шаманка ушла обратно в комнату. А я поочередно оттащила коробки наверх, они оказались довольно тяжелыми. Картон был слегка влажным, значит, на улице опять моросило. Здорово, когда погода соответствует настроению, а то грустить и страдать от моральных терзаний в жару при ярком свете солнца как-то некомфортно.

Любопытство и интрига охватили с головой, не терпелось как можно скорее узнать, что же было внутри внезапных посылок и, самое главное, кто их отправил через Сандра? Внутренний голос, конечно же, озвучил очевидное предположение, но я от него отмахнулась. Вооружившись маникюрными ножницами, сначала разрезала скотч на высокой коробке, внутри оказалось пять новых холстов на подрамниках: два очень больших, восемьдесят на сто двадцать сантиметров, и три поменьше – пятьдесят на семьдесят, и еще десять холстов на картоне разных размеров, вплоть до маленького – пятнадцать на пятнадцать сантиметров.

Холсты? Только один человек из стаи мог подарить мне холсты... Но почему?

Отложив обдумывание этой темы, я открыла вторую коробку. В ней было много упаковок с красками и всякие разные штуки для рисования, но первым делом внимание привлек сложенный вдвое белый лист бумаги, лежащий сверху. Сев на пол по-турецки я развернула его и стала читать – это оказалась записка. Или письмо. Ровный, красивый почерк с округлыми буквами узнала сразу.

"Милая Алексия, с опозданием дарю тебе подарок на твой прошедший День рождения. Всегда слушай свое сердце и занимайся по жизни тем, к чему лежит душа. Ты потрясающе рисуешь, тебе следует и дальше развиваться в этом направлении. Я помню, что еще до выпуска из университета ты рассказывала мне, как любишь это дело. Потрясающий портрет, который ты нарисовала, подтверждает то, что это дело действительно твое. Надеюсь, мой подарок поможет тебе на пути к твоей цели и мечте. Главное, решись сделать успешную карьеру художника своей целью. Уверен, у тебя все получится.

Я не разбираюсь в художественных материалах, брал то, что посоветовали ребята из магазина. Надеюсь, подойдет".

Герман не оставил подпись, но все и так было понятно. Продолжая сжимать листочек обеими руками, я пялилась на текст. На глаза навернулись слезы. Слишком мило и слишком трогательно. Он решил сделать мне подарок на давно прошедший День рождения. И он подарил то, что мне точно понравится, что мне нужно. Он решил поддержать меня. Он поверил в меня.

Я аккуратно отложила письмо в сторону и дрожащими от переполняющих эмоций руками стала доставать содержимое коробки: шесть наборов акриловых красок, по три баночки матового и глянцевого лака, разбавитель для акрила, три набора акварели и три упаковки бумаги для акварели, целую кучу всевозможных синтетических и натуральных кистей разных размеров, набор художественных простых карандашей, акварельные карандаши, три ластика, клячку и красивый скетч-бук с рисунком моря на обложке, большой набор масляных красок и разбавитель для них, три мастихина, по пять упаковок золотой и серебряной потали, клей для потали, три разные палитры.

Глядя на все это богатство, я даже не знала, что думать. Хотелось просто расплакаться. Помимо художественных штук в коробке еще лежала большущая упаковка моих любимых конфет и набор милых магнитных закладок с собачками. Душу переполняло очень сильное желание побежать к Герману, обнять его и поблагодарить. Но он передал подарок через Александра не просто так, значит, сейчас не мог или не хотел со мной контактировать.

Я нежно погладила коробочки с акриловыми красками и снова потянулась за листком бумаги. При чтении строк, написанных рукой Германа, в голове звучал его бархатный голос. На лице сама собой появилась улыбка, в этот же момент из глаз все-таки побежали слезы.

***

Несмотря на мысли о Германе и невыносимость глупых любовных терзаний, утро и день выдались хорошими. Сначала я помогала Саге убираться дома, потом помылась в бане, а затем мы с шаманкой вместе готовили суп на обед и запеканку на ужин. Проводить время с Сагой было действительно здорово: не покидало чувство, что я приехала к бабушке на дачу. Только с родными бабушками нормальные отношения не сложились, зато с чужой мы общались очень хорошо. Сага смотрела на жизнь очень философски и не обращала внимания на мелочи, как делало большинство людей. Каждое ее слово было пронизано мудростью, и я старалась пользоваться возможностью и впитывать как можно больше полезного. Многие вещи, которые говорила шаманка, правда заставляли задуматься.

Последнее время из головы снова не шел физрук. Почти каждую ночь снился один и тот же кошмар: я иду искать Рудницкого, захожу в его дом, но внезапно оказываюсь в тренерской. Разворачиваюсь, чтобы уйти, но дверь оказывается заперта. Я громко кричу, барабаню в нее руками, зову Германа, но никто не приходит меня спасти. Затем за спиной звучит давно забытый голос, который говорит: "Сашенька, ну что ты как маленькая? Ты же сама этого хочешь. Ты же сама мне писала, гуляла со мной. Ты же меня любишь". Я кричу, что не люблю его, плачу, жмусь в угол, но физрук подходит все ближе и ближе. В его руках прыгалки. Он связывает меня ими, а я продолжаю звать Германа. И финал всегда одинаковый – сначала физрук делает то, что хотел, а потом вешает на этих прыгалках. Последний кадр тоже одинаковый: выбитый из под моих ног стул, с которого, надев на шею петлю, спрыгнул отец.

Не то чтобы эти кошмары сильно пугали, но каждое утро просыпалась с осадком. Я думала, что после того, как рассказала Герману всю эту мерзкую историю целиком, теперь навсегда забуду и отпущу ее. Ведь меня наконец-то внимательно выслушали, по-настоящему услышали и поддержали. Рассказав ему, я наконец-то получила долгожданное спасение, ведь, вспомнив и озвучив все события, я будто снова в них попала, но в конце вынырнула в теплые объятия и понимающий взгляд человека, рядом с которым не могло быть страшно. Почему же тогда давние образы опять вернулись?

Сегодня, в этот хороший ясный день, я с утра мучилась от непонятной тревожности, и свалила все на уже знакомый ночной кошмар. Рядом с Сагой еще было нормально, но стоило оказаться одной, как начинало накрывать. Хотелось побежать к Герману и не отходить от него ни на шаг. Возможно, это было как-то связано с чувствами к нему, но прежде ничего подобного не наблюдалось.

Вечером, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо у горизонта в оранжевый цвет, я отправилась на поиски Лики. Сначала хотела посидеть дома и порисовать, вот только оставаться наедине с собой в столь неприятном ментальном состоянии было плохой идеей. Конечно, бродя по деревне, я рисковала случайно наткнуться на Германа, но... в глубине души скорее этого хотела, чем боялась, так что...

С каждой минутой тревожность усиливалась, не покидало сильное желание сорваться с места и убежать как можно дальше. Да, по кому-то плакал психотерапевт. Но то ли это игры подсознания, то ли правда что-то было не так. Все вервольфы, встречающиеся мне во время поисков Бэсеску, выглядели озадаченными и взволнованными. Погода стояла очень тихая, безветренная, казалось, что ничего плохого не должно произойти, в то же время было ощущение, что это затишье перед бурей. Страх накатывал волнами, и терпеть это состояние становилось все сложнее, я уже даже хотела вернуться к Саге и попросить валерьянки или чая с мятой.

Вдруг, один мужчина, точащий у себя во дворе топор, резко распрямился и уставился в сторону леса, где начиналась деревня. Я остановилась. Вскоре все, кто попадал в поле зрения, стали смотреть в том же направлении. Парализующий ужас охватил все тело, не давая сдвинуться с места. Надвигалось что-то плохое. Внезапно возник сильный шум: по всей округе разнеслись крики и рычание, все ринулись бежать. В полнейшей растерянности я продолжала стоять на месте, озираясь по сторонам. Вервольфы один за одним пролетали мимо меня и мчались к началу деревни, большинство из них начали обращаться. Я успевала заметить и длинные когти, и ссутулившиеся плечи, у некоторых уже увеличился рост и стала изменяться форма головы. В ушах шумело, сердце барабанило с безумной скоростью. В ужасе я стала пятиться назад, пытаясь вернуться к Саге, но тело не слушалось, прямо как во сне не получалось ни нормально двигаться, ни бежать. На секунду даже подумалось, что и правда сплю. Прохладный влажный воздух разрезал разъяренный животный рык и чей-то истошный вопль. Раздался грохот, будто где-то рядом произошла авария.

— Алекс, сюда, быстро! — заорали за моей спиной. Голос был знакомым, но сильно искаженным.

Приближался Герман. Он выглядел также, как тогда в кабинете: все тело уродливо изменилось и покрупнело, ноги скривились, руки заканчивались когтистыми лапами, глаза светились потусторонним мертвецким светом.

— Алекс, быстро! — снова заорал он. Рудницкий звучал так, будто его голос пропустили через какую-то программу, где напутали кнопки. Стало так жутко, что аж затошнило. Мозг все никак не мог обработать эту сюрреалистичную картинку. — К школе беги!

Медленно обернувшись в сторону большого дома с синей крышей, я переставила сначала одну ногу, затем другую. Одну и другую. Одну. Другую. Все быстрее и быстрее. Руки согнулись в локтях и прижались к ребрам. Еще быстрее. Ужасные звуки нечеловеческой бойни отражались от деревьев и разносились по всей деревне.

И вдруг я увидела его: кот Василь, которого гладила около дома Германа, жался в углу рядом с чьим-то крыльцом. Он был сильно перепуган. Моментально придя в себя, я ринулась к животному.

— Алекс, нет!

Подлетев к коту, я схватила его в охапку, несмотря на предупреждающее шипение. В этот момент спину пронзила боль, как от режущего удара несколькими длинными лезвиями. Кожу обдало прохладой.

— Быстро к школе! — прогремело где-то рядом и отозвалось эхом внутри черепной коробки. В голосе Рудницкого не осталось ни одной бархатной и красивой нотки, он звучал настолько неприятно, что хотелось заткнуть уши.

Оглянувшись, я увидела Германа совсем близко. Теперь он стал по-настоящему уродливым, наверное, это была примерно предпоследняя ступень трансформации. Человеческого почти ничего не осталось. Рудницкий хотел стиснуть меня лапами, но в ужасе отпрянув, я помчалась к школе, мертвой хваткой прижимая к груди вырывающегося кота.

Все члены стаи, попадающиеся на пути, больше не выглядели, как люди. Зато вдалеке огромный животнообразный монстр дрался с вполне обычным человеком. Разве что, тот был безумно сильным для обычного человека. Он без труда швырнул здоровенного зверя на землю.

Вампир?

"Мы еще увидимся", — вспомнились слова Алека.

Через мгновение белая как снег девушка с рыжими волосами выскочила из-за дома и понеслась ко мне. Насыщенно красные глаза зачаровывали и прожигали взглядом до мороза в костях. В последнюю секунду ее сбил с ног еще один монстр. Герман. Показалось, что от их столкновения содрогнулась земля. Рудницкий вцепился в вампиршу и начал рвать её на куски, та громко завопила, почти срываясь на верещливый рык дикой кошки.

Мне всегда казалось, что вервольфы – это вполне симпатичные большие антропоморфные волки. Такими они представлялись. Но на деле эти существа оказались самыми настоящими мерзкими и уродливыми чудовищами. Один из таких вдруг возник передо мной, но, не удостоив внимания, сразу побежал дальше. Часть щеки у пасти, из которой нитками тянулись вниз красные слюни, у него отсутствовала, а вся шкура была вымазана кровью. В нос ударил металлический запах.

Оборотни оказались жуткими монстрами. Покрытые жесткой редкой шерстью, огромного роста, мощного и очень странного телосложения, отдаленно напоминающего человеческое. Со звериными мордами, немного похожими на волчьи, длинными клыками, длинными когтями и светящимися животными глазами. Уродливые, ужасные чудовища.

Тут и там валялись фарфоровые конечности и куски плоти, воздух пропитался запахом теплой крови. У школы тоже было месиво. Остановившись, я, как завороженная, стала смотреть то на одни борющиеся тела, то на другие. Неестественно бледный парень ловко запрыгнул на спину оборотня и сжал его шею стальной хваткой. Тот повалился на землю, пытаясь его сбросить. Герман хотел было ринуться на помощь, но вдруг замер, глянув на меня. Я попыталась увидеть его глаза за желтым потусторонним светом, но и намека на те самые глаза Германа, с таким теплым и родным взглядом, не было.

Как могли измениться глаза? Так же не должно быть.

— Свою защищай, я помогу, — донеслось с другой стороны. Голос тоже был искажен, но показалось, что это Александр.

Через мгновение он стащил вампира со спины уже хрипящего оборотня. Оскалившись, Сандр сдавил его лапами, пронизывая мраморное тело длинными когтями, в этот момент его собрат встал на ноги и, впившись зубами в шею, оторвал вампиру голову. В этот же момент чуть правее двое вампиров разорвали кого-то из стаи напополам, хлынула кровь, залив зеленую траву бордовой вязкой лужей. К горлу подкатила тошнота. Руки сводило от перенапряжения, я удерживала беснующегося кота из последних сил.

— Не стой, быстро ко входу! — Уродливая огромная лапа легла на плечо, подталкивая вперед. Меня тут же передернуло.

Адская какофония животного разъяренного рычания, почти человеческих криков, звука рвущейся плоти и грохота от ударов существ друг об друга и о деревья и стены домов не стихала ни на минуту.

Мы вбежали в холл, и Рудницкий без промедлений повел меня к запасной лестнице. Я старалась не смотреть ни на него, ни на других волкоподобных существ, собравшихся в школе.

Внизу, в просторном подвальном помещении, напоминающем недостроенный спортзал с желтыми лампами на потолке, собрались дети, несколько стариков и несколько молодых вервольфов. Все были в животной ипостаси. Дети выглядели не менее уродливо, чем взрослые, может, даже еще хуже. Когда мы заскочили в зал, каждая пара мертвецки сияющих глаз уставилась на меня. Снова пришлось бороться с тошнотой. Все тело била сильнейшая дрожь, хотелось спрятаться в самом дальнем углу, разрыдаться, упасть на колени и избавиться от содержимого желудка. Еще и спину сильно саднило.

Лапа снова коснулась моей лопатки, кончики когтей ударились о косточку на плече, и я сильно вздрогнула, отскакивая в сторону.

— Вперед пройди, в подсобное помещение, вон там дверь, — сказал Герман. В ушах так шумело, что я слышала его, будто через толщу воды.

На ватных ногах, продолжая прижимать к себе кота, я прошла туда, куда мне указали. Открыв металлическую дверь одной рукой, ввалилась внутрь и выронила Василя на пол. Сил держать его больше не было. Перепуганное животное ринулось в угол, что-то уронив. Герман щелкнул выключателем, небольшая комнатка, заставленная всякими рабочими инструментами и ящиками, озарилась тусклым светом. У самого уха слышалось громкое звериное дыхание, обернувшись, я увидела шкуру Рудницкого очень близко, и, не сумев совладать с испугом, резко отпрянула в угол, подобно коту. Рука сама собой вытянулась вперед, как перед приближающейся машиной, наивно полагая, что сможет остановить громадного монстра. Ноги подкосились, я упала. Герман сделал шаг навстречу, но с моих губ сорвалось испуганное "нет!". Он замер. Глаза чудовища впились в мои глаза, и без того искаженное звериное лицо исказилось еще сильней, словно от боли и злости. Волчья пасть оскалилась, заблестели смертоносные клыки.

Сжавшись в комок, я заплакала.

— Будь тут и не выходи, пока не приду за тобой, — то ли проговорил, то ли прорычал Рудницкий. — Мне надо наверх, защищать школу.

— Не уходи, — сквозь рыдания промычала я, свернувшись на полу калачиком, но он уже ушел.

Я безумно боялась и Германа, и за Германа. Не могла даже нормально взглянуть на него, такой он внушал ужас, но от мыслей, что его могут разорвать, как того вервольфа, становилось плохо, хотелось схватить за руку и не дать уйти. Возможно, если бы глаза остались такими, какие были всегда, я бы смогла воспринимать его в волчьей ипостаси, но так... Так я видела лишь огромного уродливого монстра, легко растерзавшего вампиршу, который не имел ничего общего с моим добрым и заботливым Германом.

Казалось, что я просто сошла с ума. Все тело трясло и ломало, как при высокой температуре, безумный страх выворачивал каждый орган и кости наизнанку, сцены с драками оборотней и вампиров отпечатались на обратной стороне век. Лежа на полу лицом к пыльным ящикам, я забилась в самый угол и, подтянув колени к груди, плакала, плакала и плакала. Хотелось молиться, чтобы все закончилось, но вряд ли Бог мог тут помочь. Хотелось проснуться от этого кошмара, но это был не сон. Хотелось просто перестать существовать, лишь бы не терпеть это безумие.

***

Сложно сказать, сколько прошло времени, по ощущениям – целая вечность, когда металлическая дверь со скрипом отворилась. Мерзкий звук отозвался новой волной ноющей боли в чугунной голове. Когда Герман шагнул в комнатку, я испуганно вздрогнула, но сама не поняла, чего именно испугалась.

Он снова был человеком.

— Всё закончилось, — бесцветным голосом произнес Рудницкий, не глядя на меня.

Сознание, балансирующее на грани безумия, озарило отрезвляющим облегчением. Герман был жив и здоров – это самое главное. И весь этот страшный сон наконец-то подошел к концу.

— Все живы? — спросила я. Горло ощущалось наждачной бумагой, ужасно хотелось пить. Глупый вопрос. Очевидно, что нет, не все выжили, как минимум одного вервольфа разорвали на моих глазах.

— Нет.

— Много погибло?

— Наших семеро.

Семеро. Это большая цифра. Подсознательно не ожидала услышать число больше двух... По коже пробежал неприятный холодок.

— Кто? — шепотом спросила я.

— Из тех, кого ты знаешь, Ирина.

Мне не нравилась Ирина, мы не ладили с первой секунды. Она казалась скрытно-злобной, хитрой и жестокой девушкой. Но... она была живой. Чего-то боялась, кого-то любила, о чем-то мечтала, наверняка строила планы на будущее. И кто-то любил её, дорожил ею. Мы никогда не говорили нормально, и теперь уже никогда не поговорим. Возможно, Ирина была лучше, чем могло показаться, никогда нельзя полностью узнать человека, толком с ним не пообщавшись. Как минимум, она преданно относилась к своей стае. Были ли у нее дети? Партнер? Родственники? Глаза стало резать от слез, я шумно втянула ртом воздух.

— Александр, Сага, Лика, Виктория, Оля? Они в порядке?

— Сандр ранен, но не критично, жить будет. С остальными все хорошо.

— А ты как? — найдя в себе силы, я все же взглянула на Волчонка. Еще никогда прежде он не выглядел таким мрачным. Красивое лицо было чернее тучи.

— Живой, — процедил он сквозь зубы.

Медленно наклонив голову сначала вправо, затем влево, я попыталась размять затекшую шею и пошевелила плечами, затем, держась за ящики, поднялась на ноги. Спина все еще болела.

— Повернись, — то ли попросил, то ли приказал Герман. Я послушалась. — Можно к тебе подойти? — в его голосе не было ни злости, ни издевки, но все равно сердце сильно укололо искренним сожалением. Волчонок видел мой страх и, что самое ужасное, отвращение перед его иной ипостасью. Сложно представить, насколько это больно и неприятно... Ведь это же тоже он. Другая его часть.

— Герман, прости меня, я... — зажмурившись, начала я.

— Подойти можно?

— Можно.

Шаг за шагом, он медленно приблизился ко мне. Взял кофту за край и аккуратно поднял ее. Даже в такой неподходящий момент бабочки в животе зашевелились, захотелось прижаться голой кожей к его горячему телу и расслабиться, выдохнуть.

— Сейчас наверху все уберут, и иди к Саге. Надо обработать. Серьезные царапины. Извини.

Это "извини" сочилось чем-то таким же нехорошим, как свет его волчьих глаз. Герман опустил кофту, и я тут же развернулась к нему. Он сделал шаг назад.

— За что извинить?

На секунду во взгляде уже привычных, любимых глазах мелькнуло удивление.

— За эти царапины.

В голове вспыхнули кадры: я бегу к коту, Герман кричит: "Алекс, нет!", я присаживаюсь, чтобы схватить кота, становится очень больно спину, будто по ней ножами провели.

Пазл сложился. А ведь до этого момента я ни разу и не задумалась о том, что вообще с моей спиной? Взгляд скользнул на руки Германа. Красивые, человеческие, по-мужски изящные, с длинными ровными пальцами и заметными венами.

— Не рассчитал. Мне жаль, — равнодушно сказал он.

Тот, кто плохо знал Рудницкого, наверняка бы подумал, что ему совершенно не жаль, что ему абсолютно все равно. Но я знала его, и понимала, что это не отсутствие эмоций, а их подавление, что вот это каменное лицо – лишь защитная маска.

Вздохнув, я свела брови домиком и немного наклонила голову вбок. Мне тоже было безумно жаль. Не сложно догадаться, что чувствовал Волчонок и о чем сейчас думал.

— Герман, милый, я... — я двинулась к нему, но он снова отошел назад.

— Не надо, Алекс.

— Пожалуйста, выслушай меня! — ладони сложились в молитве. — Я все понимаю, правда. Мой страх... я же никогда не видела других существ. Это всего лишь хлипкая, человеческая психика! Прости, пожалуйста, я...

Закрыв глаза, Герман отрицательно покачал головой.

— Все в порядке. Так и должно быть. — он направился к двери. — Пойду посмотрю, если все нормально, позову тебя.

— Ты не монстр!

Рудницкий резко остановился и коротко вздрогнул, как от выстрела.

— Я монстр, Алекс, — произнес он, оглянувшись из-за плеча, — я буквально монстр, — и вышел из комнаты.