часть 9) суббота и срези в рубашку
Суббота. Этот день висел в календаре жирным, черным кляксом, отбрасывая тень на всю неделю.
Для Рейха отсчет времени давно уже велся не по числам, а по ритуалам, и субботний был самым страшным.
Даже новый распорядок, комната, относительная сытость — ничто не могло перевесить двадцатилетнюю привычку к боли.
Вечером, как по часам, его тело начало жить своей собственной жизнью, подчиняясь древнему, вбитому в подкорку алгоритму.
Он не думал. Он просто действовал. Его руки сами начали дрожать, дыхание участилось, а в горле встал знакомый горький ком.
Он попытался бороться, забиться в своей новой комнате, притвориться, что не помнит, какой сегодня день. Но ноги сами понесли его. Страх ослушаться, пропустить «положенное» время и вызвать тем самым еще большую ярость, был сильнее любого разумного довода.
Он вышел в гостиную, где СССР сидел в кресле, пытаясь читать газету, но на самом деле лишь делая вид, следя за периферией зрения за дверью его комнаты.
Рейх подошел и замер в трех шагах, как всегда. Его лицо было залито беззвучными слезами, которые текли по щекам и капали на чистый, пахнущий лимоном пол.
Он смотрел в пол, его плечи были подняты к ушам, а все тело напряжено в ожидании удара, рывка, грубых рук.
СССР отложил газету. Он видел это каждый раз, но сегодня это зрелище било по нему с новой силой. Он видел не врага, пришедшего принять заслуженное наказание.
Он видел сломленного, затравленного человека, которого двадцать лет систематически ломали, и который теперь, даже имея возможность избежать этого, сам шел на плаху, потому что не знал другого пути.
Он не стал отталкивать его. Не стал делать то, что делал всегда. Вместо этого он медленно, давая тому время отпрянуть, протянул руку и мягко взял его за запястье. Рейх вздрогнул, но не отдернул руку. Его дрожь усилилась.
- Иди сюда не бойся
тихо сказал СССР, и его голос прозвучал не как приказ, а как приглашение, усталое и печальное.
Он потянул его, и Рейх, повинуясь, сделал шаг, потом другой. СССР усадил его к себе на колени не в той унизительной, привычной позе, а на бок как усаживают ребенка, и просто… обнял. Нежно.
Прижал его голову к своему плечу, чувствуя, как тощее, изможденное тело сотрясается от беззвучных рыданий.
- Тихо
прошептал СССР, гладя его по спине неуклюжими, но осторожными движениями.
- Все уже.
СССР нервно сглотнул стараясь говорить как можно мягче что бы ничего не испортить
- Все закончилось Никто тебя больше не тронет Все будет нормально.
Эти слова, эта интонация, это прикосновение, лишенное насилия, стали той последней каплей, которая переполнила чашу.
Внутри Рейха что-то оборвалось. Сдержанные, тихие слезы превратились в настоящую истерику.
Он не просто плакал он рыдал, захлебывался, его тело выгибалось в дугу от силы этих давно подавляемых эмоций.
Двадцать лет страха, боли, унижения, одиночества вырвались наружу одним сплошным, горьким потоком.
Он вцепился пальцами в рубашку СССР, как тонущий в соломинку, и кричал, кричал беззвучно, его горло срывалось на хрип, а слезы заливали все вокруг.
СССР не останавливал его. Он просто держал его, продолжая гладить по спине и шептать те же успокаивающие, бессмысленные и такие необходимые слова:
- Тихо, я здесь, все прошло, все хорошо
Он чувствовал, как по его собственной щеке катятся горячие слезы слезы стыда, раскаяния и какого-то нового, незнакомого чувства жалости, смешанной с ответственностью.
Истерика длилась где то десять минут, показавшихся вечностью. Постепенно рыдания стали тише, судорожные всхлипывания реже.
Силы покинули Рейха. Он обмяк на руках у СССР, его дыхание выравнивалось, становясь глубоким и прерывистым.
Полная эмоциональная и физическая истощенность сморила его за считанные секунды.
Он уснул прямо так, сидя на коленях у своего бывшего мучителя, прижавшись мокрым от слез лицом к его груди.
СССР не стал его будить. Он так и сидел, неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий, невероятный мир.
Он смотрел на спящее лицо, на разгладившиеся морщины страха, на влажные ресницы, и понимал, что только что произошло нечто гораздо более важное, чем физическое исцеление.
Он стал свидетелем того, как ломается дамба, сдерживавшая целое море боли. И он, тот, кто годами ее строил, теперь держал в руках того, кого это море едва не смыло.
Он просидел так почти до утра, пока первые лучи зимнего солнца не пробились в окно.
Только тогда он осторожно, как драгоценность, поднял Рейха на руки и отнес в его комнату, уложил в кровать и укрыл одеялом.
Выйдя из комнаты, СССР почувствовал невероятную усталость. Но это была чистая усталость. Впервые за долгие годы на душе у него было пусто, но спокойно.
____________________________________________
718 слов 😊