Ты-мое наказание /часть9
Ты осталась стоять в душевой, когда он ушёл.
Тело дрожало. Воздуха не хватало.
Ты не плакала — ты кричала, сорвала голос до хрипоты.
Слёзы лились, как будто в тебе больше не было крови, только эта боль, гущей которой ты дышала.
⸻
Два дня ты провела в госпитале.
Без объяснений. С температурой. С молчанием.
Пока ночью не открылся дверь — и в проёме не возник он.
Драко.
Тихий. В чёрном. С отрешённым лицом.
— Башня. Сегодня. Полночь. Будь там. —
Сказал — и ушёл.
Ты пришла. Конечно, пришла.
⸻
Он стоял у окна, спиной к тебе.
— Ты знала, что ты разрушила меня? — голос у него был уставший, глухой.
— Я разрушила? — прошептала ты.
Он обернулся. Лицо — потухшее. Под глазами — тени. Он похудел. В нём не было того блеска, но был огонь, тлеющий под кожей.
— Она ушла.
— Я знаю.
— Моя репутация — в дерьме.
— Мне жаль.
— Не ври. Ты рада.
Ты подошла ближе.
Он посмотрел прямо в глаза:
— Скажи честно. Ты всё ещё хочешь меня?
— Да, — ответ был молнией.
Он сделал шаг вперёд.
— Даже сейчас? Когда я ничто?
— Потому что ты — всё, чего я когда-либо хотела.
Он схватил тебя за талию, прижимая к себе так сильно, что дыхание перехватило. Его глаза — темные, уставшие — горели противоречивым огнём. Было в них и раздражение, и тоска, и что-то невыразимое, что ты могла понять только по его жестам.
— Ты... ты знаешь, что это плохо, — выдавил он, голос ломался.
Но он не отпускал. Его руки скользнули под твою рубашку, пальцы жёстко цеплялись за кожу, словно боясь, что ты исчезнешь.
Он сорвал с тебя одежду быстро, почти с агрессией, но при этом в каждом движении чувствовалась нежность — будто он одновременно ругал себя за эту жестокость и не мог иначе.
Когда он вошёл в тебя, это было резко — ты не могла сдержать тихий стон, но он тут же мягко прикрыл губами твои, заглушая звук. Его губы были жёсткими, но тёплыми, и в них ощущалась вся боль, что он не мог выразить словами.
Движения были резкими, но не хаотичными — он держал тебя крепко, словно боялся потерять. Его руки крепко обвивали твою талию, впивались в кожу, но не причиняли боли. Ты чувствовала каждый его вдох, каждое напряжение мускулов — всё это говорило о том, что для него это тоже борьба.
Он взял тебя с силой, но не без контроля. Грубость была в том, как он рвал пуговицы твоей рубашки, в жёстком захвате за волосы, в твердом голосе, который между поцелуями говорил:
— Ты принадлежишь мне.
Но в его глазах ты видела и страх, и сомнение.
Постепенно его жесткость смягчалась. Он стал двигаться медленнее, позволяя себе расслабиться, позволять тебе почувствовать тепло, которое он не мог сказать вслух.
Его губы опустились к шее, и он шептал твое имя, чуть ли не молитвой, держа за руки так, словно боялся отпустить.
— Я люблю тебя, — выдохнул он неожиданно, голос был почти сломан.
Ты не знала, как реагировать, но сердце забилось так громко, что казалось, его услышит весь мир.
В этом жестком, грубом, но таком искреннем телеобмене вы оба нашли что-то живое — страхи, надежды, боль и любовь.
И ночь стала вашей — настоящей, хрупкой, но невероятно настоящей.