Мой приемыш

— Где тебя черти носят? — Чимин стоял в дверях, скрестив на груди руки.

— Гулял, — Мин со вздохами протиснулся в коридор, поставил пакет с продуктами на пол и снял куртку.

— Гулял?

— Да, — Юнги обернулся. Его друг застыл на месте, не веря в услышанное. — Чего ты вылупился? Прогулялся и принёс еду. — он потрепал юношу по голове и устало побрёл в ванную, зачесывая вылезшие волосы назад.

— Два часа, — Пак вошёл в вместе с ним и остановился, опираясь о дверной косяк.

— Что? — спросил парень с намыленным лицом, взглянув в зеркало. Вода с шумом бежала из-под крана.

— Ты гулял два часа, — Чимин смотрел на друга и абсолютно не понимал, что вообще тут происходит.

А тот лишь цокнул, закатил глаза и потопал на кухню с пакетом продуктов, как ни в чем не бывало.

И вот когда такое, спрашивается, было, чтобы Юнги бродил по улицам и возвращался домой, не просто плюхаясь на кровать, а идя в ванную, чтобы вымыть лицо и руки с мылом, а потом ещё идти на кухню раскладывать покупки по полкам (что молодой человек сейчас и делал, причём аккуратно и не спустя рукава).

— А ты чего не работе? — блондин закрыл дверцу холодильника и принялся доставать из пакета оставшиеся пачки чипсов, печенья и других сладостей.

Чимин остановился в дверях, не решаясь проходить дальше. То ли боялся помешать, то ли спугнуть. А ведь тогда Юнги просто махнет рукой и пойдет в комнату, и спрашивать у него что-то будет просто бесполезно.

— Я взял за свой счёт. Один день, — тихо произнес Пак, потирая переносицу.

— А-а-а, — протянул в ответ парень, кивая головой, мол, понял тебя, понял. А вот Чимин сейчас вообще ничего не понял.

— Где гулял? — он не отступался.

Юнги взглянул на друга и только усмехнулся.

Теперь Чимин совсем запутался. Он только что видел его улыбку, которая не показывалась на свет уже больше года. Сказать, что молодой человек был в шоке, ничего не сказать.

— У тебя температура? — он подошёл к юноше, трогая его лоб.

«Вроде нормально, » — подумал про себя, не видя больше никаких причин, почему его дорогой друг вернулся домой совсем другим человеком. В прямом смысле другим. Где депрессивное настроение, апатия, уставший от жизни Мин Юнги? Где, в конце концов, тот равнодушный тон и взгляд, полный горечи невыплаканных слёз? Где недовольство, мол, зачем вообще вытащили на улицу и как там ужасно, где? Почему он делает то, чего не делал никогда больше после случившегося? Почему его голос вдруг изменился? Почему в этом хриплом басе есть энергия и бодрость? Почему он улыбнулся? Почему не злится, не раздражается, не сердится? Почему?

Так много «почему» и так мало «потому»...

Юнги не стал ничего говорить и промолчал. Он прекрасно понимал, что действительно ушёл надолго, не взяв с собой телефон, что друг волновался и хочет (имеет право, между прочим) поинтересоваться, наконец, где его горе луковое пропадало. Но вместе с тем Юнги не мог ничего ответить сейчас, потому что сам не разобрался, что произошло. Он сам запутался, сам ничего не знал.

Просто утешил плачущего мальчика и отвёл его обратно в детский дом. Просто купил ему пончик и поговорил.

Сейчас Юнги казалось, что всё случившееся почудилось ему. Он не верил, что увидел в Хосоке что-то такое же, что у него. Ту же боль, то же горе, только детское.

А ведь этот мальчишка был действительно чем-то похож на Мина. Он также одинок, не имеет друзей (в этом плане у Юнги ещё не всё так плохо. Есть Чимин и Джун), любит одиночество и избегает всех, редко, кто осмелится заговорить с ним, ведь «детдомовский» (а Юнги ничего не спросят, потому что пьет), тоже никому не доверяет.

Только у них есть одно отличие. Хосок рвется жить, а Юнги нет.

В кухне воцарилась тишина. Один стоял, не решаясь проходить дальше и что-то говорить, а другой молча вертел яркую упаковку хлопьев на в руках. Один не знал, что и думать, а у другого всё смешалось в голове настолько сильно, что говорить не было возможно.

— Завтракать будешь? — осторожно поинтересовался Пак, нарушая молчание. Ничего другого сказать он не мог. Понятное дело, почему.

Они лучшие друзья и доверяют друг другу. Чимин не собирается выпытывать у Юнги то, что тот потом расскажет ему сам, когда сочтёт нужным. Не надо лезть, расспрашивать, надо просто подождать немного и помочь, чем можешь. В данном случае это завтрак. Какие бы там не были впечатления, чтобы не случилось, не произошло, хоть метеорит упал, а еда нужна абсолютно всем. Прием пищи никто никому не отменял. Тем более, что Юнги необходимо есть, иначе совсем ослабнет и с кровати подняться не сможет. С него вообще сегодня вполне достаточно приключений. Бог знает, где он там бродил, а вот устал, чувствуется, будь здоров. Шутка ли, на улицу так редко выкарабкиваться! Это ещё с уговорами... Честное слово, Чимин сам себя уже нянькой называет. А что? Он и поднимает его, и готовит, и прибирает, и на улицу вытаскивает через все «не хочу», чуть ли не с ложечки кормит и поит. Всегда заботливый, аккуратный. Ведь Юнги для него настоящий товарищ, помочь ему надо.

Вот она, дружба.

— Буду, — Мин благодарно кивнул. И не потому, что был так голоден и хотел есть, а потому, что парень не полез с вопросами и не стал докапываться. Человеческое спасибо за это.

                                                                                             ***

Не будем описывать приготовление стряпни, сам прием пищи и тому подобное. Незачем. Оба молчали и думали о своём. Чимин почти сразу ушёл домой, дабы отоспаться и дать другу побыть с самим собой. По лицу юноши ясно видно, что сам ни в чём не разобрался, что всё о чем-то размышляет и что-то не даёт покоя. Ну и ладно! Оно и хорошо.

Ведь всё, что не делается, то к лучшему, да?

День пролетел незаметно. Краски города перемешались, и теперь на дворе стоял теплый весенний вечер.

Всё это время Юнги спал, укрывшись в старый плед и уткнувшись, носом в холодную подушку. Просто катастрофически устал. На телефон ежечасно приходили смс-ки от Намджуна, от Чимина, но сейчас не до них. Потом... Попозже...

Уведомления парень отключил давно, так что ничего ему не мешало видеть розовые облака и собственный мир. Но даже там он не отдыхал, а постоянно волновался отчего-то. Спал беспокойно, ворочаясь и часто бормоча что-то неразборчивое. Нигде не мог найти он уединения. Везде картинки прошлого, везде прежняя жизнь. Она снилась ему редко, но после неё становилось больнее и хуже в разы. Сначала Юнги чувствовал, что встретил тех, кого долго-долго не видел и по кому очень сильно соскучился. Он радовался и чуть ли не ликовал во сне, ведь видел живыми тех, кого на самом деле уже нет. Они улыбались ему, махали руками, но стояли всегда в нескольких шагах и почему-то никогда не подходили ближе. Юнги хотел подбежать к ним, крепко обнять и расцеловать всех и каждого. Он отчаянно звал их к себе, шёл к ним, но они отдалялись на тоже расстояние, всё также улыбаясь. Потом яркие краски меркли и всё тускнело перед глазами. Картинки мешались, вертелись, переворачивались и исчезали. В эти секунды Мин осознавал реальность и резко просыпался от ноющей боли в груди. Он не плакал, а только закрывал лицо руками, дрожа от внезапно нахлынувшего волной холода

Ни плед, ни вино не согревали.

Повторяющийся сон, в который он слепо верил и в котором ошибался каждый раз.

В такие минуты Юнги впадал в дикое отчаяние. Он считал себя жалким слабаком и просто трусом, но вместе с тем чувствовал, что горе его настолько большое, что он утопает в нём. И никто спасти его не может, никто не вытащит на берег, никто... Будто ты спрыгнул с высокой скалы в море и барахтаешься там, не можешь выплыть и глотаешь солёную воду, кричишь, зовёшь о помощи, но не слышно. Скалы гроздно возвышаются над волнами, вокруг ни души, только плеск, шум и рёв, а между тем ты задыхаешься.

Юноша вскочил с кровати, тяжело дыша. Сердце бешено колотилось, а перед глазами плыли новые картинки прошлого. Весёлый смех тех, кого нет... И он звенел в ушах, а потом исчез без следа. Юнги про вспомнил Хосока. Почему же? Ведь это просто случай, и всё. Почему этот мальчик так запомнился ему? Почему никак не забыть о нём? Почему теперь перед глазами Мина его заплаканное личико и маленькие ладошки?

Сильная головная боль не позволяла ни о чём думать, и нужно было срочно выйти на воздух, хотя бы посидеть несколько минут во дворе. Юнги потёр лоб и виски, но от этого стало ещё хуже. Тогда он поднялся и, надев лёгкую куртку и взяв ключи, вышел из квартиры, надёжно заперев дверь.

На улице распогодилось. Свежие весенние листья шумели от теплого ветра, а солнце уже потихоньку уходило куда-то от города, монолитных зданий и людей. И если бы старый дом не был таким высоким из-за десяти этажей, то можно было бы вполне любоваться закатом.

Во дворе недавно поставили новую детскую площадку, где теперь вовсю резвились дети. Юнги прошёл мимо и сел на холодную скамейку, скрестив руки на груди и пытаясь согреться таким образом, ведь домашняя одежда и куртка не были так хороши для вечера, пусть и воздух казался теплым.

«Где он сейчас?»...

                                                                                   ***

Хосок избегал всех. Он старался казаться незаметным и сидел, съежившись, на кровати, читая книгу. Но сосредоточиться на чтении не получалось, и мальчик просто смотрел на страницы, вспоминая все события дня. А ведь сегодня было действительно, что вспомнить. Да что там говорить? У него за всю жизнь в детском доме не случалось столько, сколько произошло за один день, а если быть конкретнее, за одно утро. Шутка ли? Сбежал с уроков, заблудился в городе, познакомился со взрослым человеком, который не плюнул на всё и не ушёл от него, не оставил одного, а просто выслушал.

Иногда нам не нужен тот, чьи советы можно послушать, а тот, кто сам послушает нас.

Да... Сегодня мальчик стал главной темой для обсуждения как у воспитателей, так и у детей. Одни побеседовали за чашкой кофе в уютных креслах и пришли к выводу, что мало наказывали Чона, а другие просто болтали где-то в углах коридоров и столовой, приплетая ещё кучу всяких небылиц, придуманных на ходу, к настоящей истории, которую в полной мере никто не знал.

Хосок никогда не любил быть в центре внимания, но сейчас избежать взглядов просто нереально. Поэтому он не вышел ни на обед, когда все вернулись из школ, ни на ужин, хотя после маленького пончика и горячего какао так ничего и не съел. Конечно, живот урчал от голода и настойчиво требовал необходимой пищи, но упрямство мальчика сильнее этого. Он ни с кем не заговаривал, и никто не заговаривал с ним. Вполне очевидно и даже хорошо. Какая воспитательница станет бегать за ним и упрашивать его съесть «хоть во-от такую малюсенькую ложечку манной каши»? По-хорошему, его бы вообще серьезно наказали, навсегда забрав будильник, лишив ужина на неделю, а сегодня вообще бы без еды оставили. Но никто ничего не сделал. Так что если кто из каких-нибудь проверяющих и спросил бы, то получилось бы следующее: ребенок сам отказался от приёма пищи, соответственно наказал сам себя.

Хосок смутно догадывался, почему его ничего не лишили и почему ничего не сказали. Он видел, как Юнги что-то очень долго говорил воспитательнице, после чего та что-то ответила ему и кивнула. Возможно, беседа шла о нём, Чоне, а, возможно, и нет. Этому пока суждено остаться тайной, скрытой за широким алым занавесом.

Не подумайте только, что мальчик вот так сидел сейчас и уже мечтал о том, как Юнги усыновит его или что-то в таком духе. Хосок даже не думал об этом. У него был шок. Он не знал как правильно отнестись ко всему. Ещё никто никогда не опускался на корточки и смотрел не сверху вниз, а снизу вверх. Никто не говорил с ним просто так, не шутил. Никто не брал за руку, никто не пытался утешить и не утирал слёзы. Никто не покупал сладостей и не сочувствовал. Этот смышленыш запомнил всё. Даже то, какие мягкие и теплые у Юнги руки.

Хосок старался забыть о нём, забыть о случившемся, ведь твердо был убежден, что больше не встретит того «большого доброго дядю». Чон уже смирился с тем, что проживёт под этой крышей до девятнадцати лет, а потом войдёт в тяжёлую, взрослую жизнь. Его никто не возьмёт и никто не полюбит. Он перестал фантазировать.

О чём можно ещё поразмышлять, что можно повспоминать, если на Юнги и сегодняшнем дне надо поставить крест?

Про школу уж точно думать не хотелось. Страшно представить, что будет завтра. Точно не пронесёт и не повезёт. Не в этот раз. Сегодня повезло, а на следующий день не повезёт. Лимит удачи исчерпан. Единственное, на что можно надеяться, так это на самое «минимальное» (конкретнее, разорванная школьная сумка и потоптанная, как следует, куртка).

С такой тяжёлой головой, полной горьких мыслей, Хосок лёг в кровать, закрывшись от всех одеялом.

Было ещё совсем светло, но Чон старался уснуть или, по крайней мере, просто забыться на какое-то время.

Наверное, очень странно выглядело, когда при включенных лампочках в комнате и ещё светлом небе среди шума и гама лежал один ребёнок, укрытый с головой и уткнувшийся в подушку. Странно? Хосоку на это всё равно.

                                                                                       ***

Уже темнело, и во дворе давно зажглись фонари. Мамы, папы брали своих малышей за руки и уводили домой. Кто уходил спокойно, кто вприпрыжку, кто с уговорами, а кто-то закатывал истерику и ни в какую не хотел верить родительским обещаниям, что завтра они сюда же вернуться.

Юнги наблюдал за каждой сценой и удивлялся, какие все дети на самом деле разные.

Кто-то упал, поднялся и побежал дальше, а кто-то расплакался и ушёл жаловаться родителям, кто-то строил из себя настоящего вождя и предводителя, организовывал всех и будто руководил всеми, а кто-то просто участвовал в игре и радовался этому. Некоторые девчонки были одеты в красивые платья и пестрые юбочки. Они неспешно прогуливались по площадке, держа в руках своих куколок, и воображали себя настоящими принцессами, идущими по замку. Эти маленькие красотки не бегали по горкам, а ходили чинно и медленно. А вот другие девчушки напротив носились вместе со шпаной и даже бросали им «решительные грозные словечки», что со стороны выглядело забавно. Одни мальчики гуляли со своими мамами, держа их за ручку и боясь отпустить. Они сидели в песочницах или катались на качелях. Такие малыши стеснялись, когда к ним подходили дети, чтобы познакомиться, не отвечали на вопросы, что приходилось делать их родителям. Они не хотели играть ни в какие догонялки, прятки, морозку, выше-ноги-от-земли и так далее. А вот другие наоборот устраивали тот самый весёлый шум и гам, что только и слышен на детских горках, и строили из себя самых страшных злодеев, а ещё Человека-паука, Капитана Америку и Тони Старка.

Все они счастливые и сильные. Они носятся и замечают усталость только после игр. Они непосредственные и такие искренние, наивные. Они могут задать любой вопрос незнакомому человеку или что-то рассказать ему, могут крикнуть что-нибудь такое, смысл чего они ещё не понимают, но зато понимают взрослые и смеются поэтому.

Юнги ужасно хотелось закурить, но он просто не позволял себе этого. (Удивительно... Когда этот парень вообще сам себе что-то не разрешал?).

Во-первых, молодой человек не хотел подавать плохой пример детям.

Во-вторых, ему бы сделали ещё то замечание или выпроводили бы отсюда.

Между тем небо посинело. Огромные серые облака плыли быстро и тихо. Если долго смотреть только на них, можно подумать, что это большие объёмные кусочки ваты или чего-то такого мягкого. Они кажутся чем-то отдельным, не принадлежащим самому небу. Стараясь разглядеть их, ты впадаешь в какую-то невесомость и забытье. Кажется, что ты сам находишься не на земле, а где-то в воздухе совсем рядом с ними. Находишься так близко, что можешь коснуться рукой. Но на самом деле всё это ничто иное, как иллюзия.

И Юнги понимал это, но всё равно любовался. У него даже закружилась голова от такого странного состояния. Блондин зажмурился и открыл глаза, уже устремив взор на площадку. Сейчас здесь не было никого, кроме стоящей у высокой горки молодой семейной пары и их мальчишки, который сидел и барабанил ножками, держась за перила. Отец подхватывал его за талию, волнуясь, что тот упадет или зацепиться за что-то, а ребенок с радостным смехом скатывался вниз.

Мин потёр переносицу и направился в сторону больших качелей, стоящих напротив самой горки. Он осторожно присел на самый край качели, что отозвалась резким скрипом. От этого неприятного звука парень поморщился и сунул руки в карманы. Молодая семейная пара подозрительно покосилась на него, но уже через секунду переключилась на своё счастливое чудо.

Юнги стал медленно раскачивать качель, но та скрипела так сильно, что оно тут же бросил эту затею, дабы не привлекать внимания и не портить себе уши. Теперь молодой человек старался сидеть так, чтобы вообще не двигаться и не шелохнуться.

Но родителям малыша уже не было никакого до него дела. Они пытались уговорить мальчика идти с ними домой, ведь уже совсем не детское время. А ребенок-то молодец! Он согласился, но «еще разок скачусь с горки».

Как вы понимаете, это «ещё разок» продолжалось длительное время. Вскоре мама не выдержала и сказала, что они с папой идут домой. Малыш заныл и принялся махать ручонками, что сейчас будет «последний разок». На это ему отвечали, мол, «последний уже был, а теперь пора спать». Тогда ребенок законючил, сам забрался на горку и стал носиться по ней, будто убегая, хотя никто и не собирался его догонять. Ну, а что родители? А родители решили применить тот самый трюк, когда уходишь и говоришь: «Я пошла, а ты тут один останешься».

Давайте честно. Все мы велись на это и тут же бросали всё, боясь, что нас действительно здесь бросят. Конечно, никто нас бросать не собирался, но дети — человечки наивные и всё принимают за чистую монету.

Удивительно, но с этим малышом такой трюк не прокатил. Как родители там не старались, а ребенок веселился на площадке и без них. Тот ещё хитрюга!

Юнги усмехнулся.

Отец вернулся и снова принялся уговаривать и упрашивать мальчика. Что он только не говорил!

Чем это закончилось? Закончилось компромиссом. Если быть конкретнее, то это ещё пять минут на площадке, а потом «честное-пречестное мы уходим».

Малыш радовался и катался на качелях (не на тех, где был Мин, а которые были меньше и чуть дальше от горки). Родители стояли рядом и перешептывались о чём-то своём.

— Он весь в тебя, — донеслись ветром слова молодого человека до Юнги.

Девушка сначала принялась возмущаться и спорить, а потом поцеловала мужа, прервав все его доводы и аргументы.

Блондин повёл плечами от холода, а по телу пробежали мурашки. Он не любил, даже ненавидел наблюдать и случайно бросать взгляд на подобные телячьи нежности. И не потому, что не романтик и камень, а потому, что это всё напоминает ему себя и своё прошлое. И не думайте пожалуйста, что это какая-то там несчастная любовь, разлука или что-то в этом духе. Его горе гораздо больше, а по сравнению с ним такие «страсти» просто ничто, просто мелочи. И это не преувеличение, это чистая правда.

А старается Юнги не смотреть на парочки, потому что не хочет напоминать себе всё ещё раз. И так не живёт, а существует, куда больнее и хуже?

Пять минут истекли быстро, и молодая семья направилась домой.

Двор был пуст, и теперь Мин остался на площадке совсем один. Если он и пытался себя ещё до этого сдерживать, то сейчас, не медля, достал пачку сигарет и закурил. Он жадно вдыхал и чуть ли не глотал едкий дым. Будто пытался им напиться, будто хотел напитать им лёгкие.

Нет, он не стремится себя губить и отравлять. Себя убивают только слабаки, те, кто не может справиться и не хочет решать проблемы. А Юнги не слабак. Он просто по-другому не справляется. Особенно сейчас, в эту самую минуту, когда всё вновь стало яркой картиной, когда вновь вспомнил тех, кого нет.

Он не может заглушить свою боль, не может никак смириться и успокоиться. Ему кажется, что сигареты затмевают ему воспоминания