Глава 1
Вид ее слез доставляет неимоверное удовольствие. Видеть, как течет ее тушь, как она растирает ее по коже лица и смотрит на него заплаканными глазами доставляет удовольствие.
Он ощущает собственное превосходство, пока она стоит перед ним на ободранных, ярко-красных коленях, явно не приносящих ничего, кроме жгучего дискомфорта, и плачет.
Он грубо поднимает ее голову за подбородок, смотрит сверху вниз, с наслаждением отмечая, как по ее губам струятся сопли и слезы — все вперемешку.
Это можно назвать триумфом, поскольку он в первый раз за все это время довел ее до истерики. Личная победа и вознаграждение за нее, покорно стоящее на коленях. Этого он добивался. И теперь, имея над ней полную власть, он может делать с ней все, что захочет, вплоть до убийства. Он может забить ее до смерти, вскрыть ее чудное горло сектумсемпрой*, вспороть живот абсолютно маггловским способом — всадить в нее нож по самую рукоятку, как давно хотелось, убить ее грязно, замарать руки в ее мерзкой крови, заставить ее захлебываться ею и дробить ее кости, пока она (связанная) скованная по рукам и ногам смотрит в ясное, безоблачное небо пронзительной серостью своих опустошенных глаз. И он бы вырвал их из глазниц, оставляя себе как трофей, вспомнив былые времена, к которым он так не желал возвращаться. Но именно это вызвало бы чувство ностальгии и забилось бы в животе, заставляя желать этого снова и снова. Он знает, что она позволит ему это сделать. Он знает, что она позволит ему издеваться над собой столько, сколько он захочет; до тех пор, пока ему самому не надоест этот цирк. Вот только он вовсе не спешит. Потому что спешить некуда.
Злость и гнев — его вечные спутники — сейчас отходят на второй план, давая волю пустому «хочу», которое значительно отличается от обычного. Морально истерзанная жертва и персональный истязатель, что может быть привлекательнее этого?
Он толкает ее ладонью в грудь почти больно и почти со всей силы, заставляя упасть спиной назад, опираясь на локти. Она не пытается сопротивляться, лишь подставляется. Он мог бы заставить ее есть землю или начинить ее плоть личинками, которые бы вываливались из ушей и изо рта, пока она бы вопила как ненормальная, пытаясь стряхнуть их с себя. Но. На ее лице нет испуга, но и иррационального любопытства тоже не наблюдается, оно выражает целое ничего. Поразительно. Долгожданное равнодушие греет его темную душу, упивающуюся чужими страданиями и болью.
Помнится, еще недавно она сама так опускала других девочек с других факультетов, а теперь опустили ее. Несправедливая справедливость. Он видел все, что она с таким удовольствием вытворяла, и руки зачесались показать ей обратную сторону медали. Но это не благотворительная акция, направленная на перевоспитание глупой девчонки, не урок послушания. И это не месть, потому что она не достойна даже ее. Сопливое ничтожество. Это упоение. То самое, которое он так долго искал во всех этих книгах в Запретной секции, лавируя между страницами бесстрастно, но не теряя надежды найти то, что дало бы ему еще большее превосходство и склонило бы перед ним множество семей чистокровных волшебников. Он нашел ключ к заклятию, подавив чужую волю, подчинив ее себе полностью. Она стала для него экспериментом. Удачным экспериментом, но еще незаконченным.
Он надвигается плавно, хищно, подогревая этим свой собственный интерес, настигая ее медленно, со вкусом. Короткая юбка и гольфы, спущенные ниже середины голени в попытке вырваться, когда он за волосы волочил ее по сухой, мертвой земле.
Заглядывая в светлые, потерявшие былой огонек жизнерадостности и редкой сучности глаза, он опускается перед ней на корточки, изучая безволие и беспомощность. Хватает ее за горло, больно сдавливая, ощущая под пальцами ее ровный пульс. Она не пытается его ударить по рукам или плечам, не пытается хвататься за него, а также не пытается царапаться как прежде — у него все предплечья и шея в ярко-розовых царапинах от ее ногтей, а у нее под ними его эпителий. Он влепил ей хлесткую пощечину за это, разбив и так всю искусанную, покрытую тонкими корочками нижнюю губу. Радует, что теперь она просто тихо терпит. Его загнанный зверек. Но это мерзко — называть ее своей, поскольку он просто хочет от нее избавиться. И он сделает это после того, как использует девчонку по назначению.
Различая мимолетную растерянность, он переворачивает ее к себе спиной, подхватывая под животом с обманчивой нежностью, заставляя встать ее на четвереньки. Неимоверный контраст между по новой вспыхнувшей саднящей болью и легким оцепенением. Довести ее до состояния ничего не понимающего, практически до состояния полного овоща кажется неплохой идеей. Насколько сильно предстоящий акт подвинет ее и так расшатанную психику? Насколько она сломается под его напором, не говоря о том, что уже сломана достаточно?
Когда-то давно она рассказывала, что любит сюрпризы, и чтобы удивить ее, нужно приложить немало усилий или очень хорошо постараться, если фантазия скупа на однотипные идеи. Он не привык дарить кому-то подарков или совершать похожие поступки, означающие выражение привязанности и возможной любви, но сейчас одна единственная нетрезвая мысль, будто в агонии бьющаяся в его голове, затмевает все адекватные, разрастаясь по телу несметным потоком, состоящим из чистого садизма. И она, к его большому облегчению, пронизана ненавистью и раздражением. Такими, что поджилки трясутся.
Она не знает, что он собирается с ней делать дальше, но она просто продолжает ждать, теша его самолюбие, продолжая кусать дрожащие, кровоточащие губы и часто промаргиваться от накатившей пелены крупных, горьких слез. Она выглядит просто превосходно, когда в ней нет былой строптивости.
Он нагло задирает ее короткую юбку, по длине напрочь противоречащую школьному уставу, но разве это ее когда-то волновало? Выговоры так и сыпались в ее сторону, а между факультетами ходили слухи, что она была той еще шлюхой. Вот только слухи всегда были слухами, и не имели под собой никаких основ и подтверждений. Конечно, до этого момента. Правда, кроме него этого никто больше не узнает. Оголяя ее бледные ягодицы, он неторопливо тянет нижнее белье вниз и слышит, как ранее тихая истерика возвращается, но теперь она не сдерживается — громко всхлипывает, даже умудряясь подвывать на высокой ноте. Ее прогиб, когда она стоит перед ним в коленно-локтевой с выпяченным задом великолепен, так же как и хрупкие, подрагивающие плечи. О, ее задница это просто что-то. Он мог бы даже пожалеть, что она не привлекает его в сексуальном плане, иначе давно бы отодрал во все щели где-нибудь в кабинке заброшенного туалета для девочек, если бы ему не было так все равно. Искренне наплевать. Ее тонкие блядские пальцы цепляются за траву, под ногти забивается грязь. Она пытается ощутить под собой опору, удержаться на вытянутых руках, не понимая, что когда он насадит ее на свой член, та больше не будет ей нужна. Он схватит ее так сильно, что у нее не будет возможности соскользнуть с пениса. Это станет ее опорой до самого окончания — его член внутри нее.
Сильные шлепки обрушиваются на ее обнаженные ягодицы. Тонкая, нежная кожа на них в миг краснеет. Он заносит над ней свою широкую ладонь, следом обжигая до одури резким и сильным прикосновением — своей тяжелой рукой, вырывая из глотки стоны боли. И он заводится с пол-оборота, когда слышит эти стоны. Кровь приливает к паху, а шлепки становятся все резче и больнее, до дикого хрипа, доносящегося из чужой груди. Но ему хочется еще, до ярких синяков и крови, желательно ремнем — пряжкой — выпороть так, словно в последний раз, до невыносимого звона в ушах от истошного крика, рассечь кожу, чтобы оставить на ней шрамы, наконец-то не только душевные, которые будут болеть от одного лишь упоминания его имени. А потом любоваться этим кровавым месивом, представшим перед глазами. Он постарается сделать так, чтобы она никогда его не забыла. Он высечет на ней свои инициалы, поставит собственное клеймо. Сделает так, чтобы она больше никогда не смогла смотреть на себя в зеркало, не видя его за своей спиной.
«Ну как, хорошо удивил?» — хочется спросить, продолжая бить вздрагивающее от каждого удара тело, держась одной рукой за собранную на пояснице форменную юбку.
И он мог бы продолжать ее мучения, отбивая ее задницу так, чтобы не могла сидеть без обжигающей боли, хотя и так уже не сможет. Она ерзает по траве и неизвестно, пытаясь устроиться поудобнее или рефлекторно уползти подальше, но он в принципе не дает ей сделать ни того, ни другого. У нее уже давно заведомо нет возможности выбирать.
Испытывая к ней не больше, чем презрение, он выпускает ткань ее одежды из руки, с удивлением отмечая, как приятно покалывает пальцы, мгновение назад намертво вцепившиеся в чертову школьную юбку. Но вместе с этим желание заставить ее в полной мере осознать свою никчемность берет верх и отзывается сладким предвкушением где-то в глотке. Трясущимися руками он расстегивает ширинку, вынимая наружу эрегированный член. Пенис подрагивает, и выступающая смазка блестит на его кончике, вскоре растертая по крупной, алой головке. Он не тратит время на бессмысленные ласки, считая их в данной ситуации совсем не нужными, лишь приставляет член ко входу и проникает в девчонку насухую — туго и болезненно, как для нее, так и для самого себя. Шипит себе под нос ругательства на парселтанге, но все равно продолжает упорно проталкиваться в горячее лоно, разрывая девственную плеву и растягивая нежные стенки до нестерпимой, обжигающей боли. Его вовсе не волнует то, как тело под ним извивается и пытается отстраниться. Это лишь подстегивает, и он с садистским удовольствием тянет ее на себя, входя еще глубже и до конца, вызывая судорожные вздохи и ощущая, как плотно она сжимается вокруг него. Он не может знать то, что его член сейчас ощущается у нее где-то в желудке, будто ее посадили на кол с целью выбить всю дурь с помощью нечеловечески зверских пыток. Но это и так зверская пытка — для ее разума и тела. Если бы она верила в маггловского Бога, то сейчас молила бы о смерти.
Кровь наполняет нутро и стекает тонкими струйками по ее худым, бледным бедрам, наполняет воздух вязким запахом железа, слабо оседающим на языке. Он порвал ее, разорвал ее изнутри. И когда он начинает двигаться размашистыми и грубыми толчками, она скулит ему в руку, предусмотрительно заткнувшую ее рот, и с особым, больным изяществом изгибается под ним; скользит по сухой траве разъезжающимися в разные стороны коленями, моментами делая себе же хуже, сильно прогибаясь в пояснице, когда его член входит особенно глубоко и неосторожно, травмируя ее еще больше.
Теплый весенний день, яркое солнце, пробивающееся сквозь кроны густых деревьев, находящееся совсем недалеко Черное озеро и приятная прохладная тень. Это могло бы быть даже романтично, если бы не текущие обстоятельства и исключительные моральные принципы старосты змеиного факультета.
Глубоко врезаясь в ее лоно, он грубо таранит ее матку. С неприятным хлюпающим звуком он совершает свои резкие толчки, наблюдая как кровь, когда он выходит из нее, с каждым разом все больше пачкает его член. Как она красно-коричневой пленкой покрывает его пенис, принося прохладу на контрасте с необъятным жаром влагалища.
Он трахает ее до исступления, пока она не начинает шарить руками по земле и до побелевших костяшек не сжимает под собой редкую траву. Он чувствует, как ее стенки постепенно впускают его все легче, но ему не нужно, чтобы она пыталась расслабиться, ему нужно, чтобы она захлебывалась своей слюной и болезненными стонами, чтобы она хрипела и по-новой выла, надрывая голосовые связки (может, по прошествии времени он все-таки вырежет их). Он перемещает руку с ее рта на горло и тянет на себя, заставив приподняться на саднящих коленях и встать к нему вплотную, перехватывая поперек живота, и совсем неудобно откинуть голову ему на плечо. Он все еще находится в ней, и кажется, что это положение позволяет ему войти еще глубже, чем до этого. Он делает пробный толчок, смотря как ее лицо искажается болью. Ее губы приоткрыты в немом крике, они сухие и побелевшие. Он не сопротивляется желанию плюнуть ей в рот, и то, как она слизывает его плевок, заставляет пенис внутри тела дрогнуть. Ее язык скользит по нижней губе совсем неосознанно, она определенно не понимает, что делает. Он лишь криво усмехается: его грязный поцелуй теперь запечатлен на ее губах как новый этап в ритуале.
Но он быстро оставляет на потом свои раздумья, возобновляя движения бедрами, видя теперь, как закатываются ее глаза, мутные от переизбытка чувств и ощущений. Пальцы сильнее сжимаются на шее, а он любуется ее посиневшим цветом лица. Она хватается за его руки, но не с целью расцарапать их в кровь как до этого, а просто чтобы ухватиться за маленький кусочек живого сознания и хоть как-то удержаться на ногах, потому что бедра дрожат от нестерпимой боли, а внизу живота все пульсирует, огнем обжигая все внутренности.
Ему это даже льстит, он не ожидал такого эффекта, когда спонтанная мысль вдруг пронзила его.
Она рассыпалась в его руках как прах, сломалась, превратилась в еще большее ничто, чем была до этого. Он сломал ее окончательно, растерзал ее внутри и снаружи, как зверь вгрызся в ее плоть, но вместо нее сладким оказался разум. Он как питон оплел свою жертву кольцами, задушив своей мощью и силой. Изувечил юный мозг, вскрыв черепную коробку одним щелчком изящных пальцев.
Он закончил с ней. Закончил со своим экспериментом.
Предугадывая скорую разрядку, он выходит из нее с громким, пошлым хлюпом. Ладонь мигом окрашивается алым, как только он берет пенис в руку, чтобы провести по нему пару раз и финишировать на ее спину, пачкая блузку, и фиолетово-красные ягодицы с глухим, облегченным стоном. Взгляд темных насмешливых глаз врезается в эти безобразные отметины, и его прошибает еще одна волна удовольствия от увиденного.
Она слабеет в его руках, и он позволяет ей обессиленно упасть обратно на землю и свернуться калачиком, притянув грязные колени к груди. Она не в силах надеть нижнее белье, что сейчас зажато между ее сведенных, сильно подрагивающих ног — тоже грязное, в крови, смазке и пыли. Ее взгляд направлен прямо в одну точку. Она больше не смотрит на него. Теперь она вообще никуда больше не смотрит. Все проходит будто сквозь, и если помахать рукой перед ее лицом, он уверен, что она никак не отреагирует. Девочка в шоке.
Он не спеша застегивает молнию на брюках, ощущая приятную расслабленность в конечностях. Приводит себя в порядок и зачесывает назад худыми пальцами локоны растрепанных, вьющихся волос, что лезут в глаза. А потом поправляет одежду и вскоре со спокойной душой покидает поляну, оставляя девчонку глотать соленые слезы в ироничном гордом одиночестве среди молчаливого Запретного леса, навсегда сохранившего в своей памяти этот страшный секрет.
«Никто никому ничего не расскажет».
*Сектумсемпра — заклинание, изобретенное Северусом Снейпом, но в данной зарисовке игнорируется этот факт.