8 Глава
[Вниманию читателей: Следующая глава содержит откровенные сцены интимного характера, а также элементы практики сибари (японское искусство эстетического связывания). Рекомендуется для чтения взрослой аудиторией.]
Элли все еще слышала частое биение своего сердца, медленно выходя из арочной ниши; наблюдала за тем, как Мьён останавливает машину и что-то говорит водителю, пока ночной ветер трепал его белые локоны.
Она тяжело вздохнула, поправляя свои растрепанные волосы; руки все еще дрожали, а тело помнило все его прикосновения.
— Садись, — ехидная ухмылка растянулась на его лице, когда он открыл двери, указывая ей на сиденье.
Девушка плюхнулась в кресло, потирая свои уставшие глаза, пытаясь выровнять свое дыхание, несмотря на возникшую между ними напряженность. Блондин обошел машину и сел рядом с ней. Водитель тронулся с места, как только закрылись двери.
Дверь захлопнулась с глухим, окончательным щелчком. Салон такси, пахнущий дешевым освежителем и старой кожей, стал их клеткой. Мьён откинулся на сиденье, развалившись с видом хозяина положения, но его расслабленность была обманчивой. Каждую мышцу его тела напрягала та же сила, что заставляла сжиматься живот у Элли.
Она прижалась к окну, стараясь занять как можно меньше места. Стекло было холодным против её щеки. Девушка пыталась смотреть на мелькающие огни, но в темном стекле видела только его размытое отражение и чувствовала всем своим существом, что он наблюдает за ней. От этой давящей тишины по коже бежали мурашки.
Элли чувствовала каждый сантиметр этого взгляда, будто он водил по её коже раскаленным лезвием. В горле пересохло. Ее периферийное зрение ловило каждое движение его зрачков, каждый отблеск света в этих зеленых глазах. Она чувствовала себя полностью обнаженной и выставленной напоказ.
Сначала его глаза скользнули по её дрожащим рукам, сжатым на коленях. Затем поднялись выше, к груди, которая часто вздымалась под тонкой тканью блузки. Он задержался на этом месте, заставляя кровь прильнуть к её щекам, потом так же медленно опустился к бедрам, к её ногам, сжатым в напряжении.
Мьён не говорил ни слова. Только наблюдал за ней. Его молчание было громче любых слов, любых насмешек. Это был взгляд хозяина, который знал, что принадлежит ему, даже тогда, когда он не прикасается к ней.
Элли сглотнула, пытаясь найти хоть каплю воздуха в этом спертом, наполненном его присутствием пространстве. Она сжала пальцы так, что побелели костяшки, пытаясь обрести контроль над своим телом, что предательски выдавало ее.
Блондин видел ее смятение. Видел, как она пытается собраться, прячет свой взгляд под видом того, что изучает мелькающие огни ночного города. Видел, как учащенно бьется пульс на её шее. И это, казалось, разжигало его еще больше. Его взгляд стал еще более пристальным, еще более проникающим.
Такси мчалось по ночным улицам, а в салоне бушевала тихая, невидимая война. Война между его властным, разоблачающим взглядом и её тщетными попытками сохранить хоть крупицу достоинства. Казалось, что даже водитель чувствовал это напряжение; он лишь бросал на них двоих короткие взгляды через зеркало.
Машина резко дернулась у знакомого подъезда. Двигатель еще не заглох, а Мьён уже сунул водителю купюру.
— Сдачи не нужно.
Движения блондина были одним непрерывным импульсом. Он распахнул дверь и выпустил Элли из машины. Она ступала по тротуару, все еще ощущая дрожь в руках и ногах. Холодный воздух обдал её разгоряченные щеки, и она глубоко вдохнула, все еще чувствуя его взгляд своей спиной.
Мьён шел за ней; он не спешил, но и не медлил. Тяжелые двери подъезда захлопнулись за ними, отрывая от внешнего мира. И тут, в полумраке холла, пропахшего старым камнем и чистотой, его терпение лопнуло.
Он резко развернулся и притянул её к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание. Его руки впились в её плечи, а губы почти яростно нашли в темноте её губы. Это был не поцелуй, а заявление.
— Я больше не могу терпеть, — голос Мьёна прозвучал хрипло в её губы, сдавленным шепотом, полным отчаяния и неистовства. — Ты нужна мне. Прямо сейчас.
Парень не отпускал её из поцелуя, не давал вырваться ни на секунду. Его руки скользнули с её плеч на спину, прижимая к себе так, что она чувствовала каждый мускул его тела, каждую линию напряжения. Он вел её, пятясь сам, по короткому коридору к своей двери, не отрываясь от Элли.
Одной рукой Мьён продолжал прижимать девушку к себе, а другой лихорадочно шарил в кармане пиджака. Пальцы нашли холодный металл ключей. Он с силой, почти не глядя, воткнул ключ в замочную скважину и повернул его. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Он толкнул дверь плечом, и они, сплетенные в одном порыве, ввалились в прихожую. Блондин отбросил ключи куда-то в сторону, и они со звоном упали на пол. Дверь захлопнулась.
В тишине квартиры слышались только их тяжелые дыхания и звуки поцелуев.
Блондин не стал останавливаться, чтобы разуться. Просто наступил пяткой на задник своего ботинка, потом на другой, скинул их на месте. Элли повторила за ним; он, не отпуская ее, пятился на нее, спускаясь губами к её шее, давая ей возможность жадно глотать воздух, которого ей так не хватало сейчас. Она чувствовала его горячее дыхание на своей коже, вцепившись в ткань его пиджака. Их носки скользили по полированному полу.
На пути стоял низкий журнальный столик. Мьён, не глядя, оттолкнул его ногой в сторону. Стеклянная поверхность с грохотом съехала на пол; один из бокалов покатился, упал и разбился с хрустальным звоном.
Но и ему, и ей сейчас было абсолютно всё равно на это. Его пальцы судорожно, с нетерпеливостью расстегивали пуговицы на её блузке.
— Кто придумал эти идиотские пуговицы, — с хрипом вырвалось у него; он не дал ответить Элли, снова прижался губами к её губам, расправляясь с её одеждой.
Блондин наступал на нее, заставляя её упасть на диван. Он тут же навис над ней, опуская взгляд на её грудь в бюстгальтере, что вздымалась, пытаясь насытиться воздухом. Его руки скользнули под расстегнутую блузку; ладони, все еще такие же холодные и шершавые, прижались к её оголенной талии, заставив её выгнуться от неожиданного прикосновения. Пальцы вцепились в ткань её бюстгальтера, заставив её приподняться; он расправился с замком на нем с ловкостью, не позволяя ей ни на минуту отойти, расцепил лямки и бросил его на пол, как лишнюю тряпку.
Руки Мьёна скользнули по её груди, заставляя соски взбухнуть от возбуждения и холода его пальцев, унизанных серебром.
Его пальцы потянулись к пряжке на её джинсах, торопливо расстегнули её, затем он резко стянул штанины вместе с её трусами вниз, скинув их на пол.
И тут его взгляд, скользящий по её обнаженному телу, на секунду задержался. Парень мельком глянул на брошенный на пол бюстгальтер из черного кружева, потом — на её трусы, точно такого же цвета и фасона, все еще застрявшие на одной лодыжке.
На губах блондина появилась медленная, ехидная ухмылка. Мьён поднял на нее взгляд, полный мрачного торжества и понимания.
— А ты, я смотрю, готова была к такому повороту событий, — его голос прозвучал низко и хрипло, с нотками самодовольства. — Или это просто тонкий намек, который я, наконец, разглядел?
Элли тут же залилась румянцем и отвернулась от его блеснувших в полумраке зеленых глаз.
— О, нет, Элли, — рука парня грубо схватила её за бедро, впиваясь пальцами в кожу, заставляя её вздрогнуть от боли и возбуждения. — Я хочу видеть твои глаза и твое смущенное лицо.
Пальцы Мьёна под её подбородком заставили её повернуть голову обратно к себе. Он наслаждался этим моментом — её полной беззащитностью, её смущением, её покорностью.
— Не прячься, — его голос перешёл на дрожащий шепот, который проникал ей под кожу, будоража каждый нерв.
Он прильнул губами к её шее, заставляя её бедра раздвинуться, впустить его между ними. Волна мурашек прокатилась по телу Элли, заставляя её издать еле слышный стон. Блондин чувствовал, как тело девушки дрожит от желания, обжигает его через ткань собственной одежды. Белоснежные волосы мягко щекотали ее кожу; её рука впилась в его спину, все еще находящуюся в пиджаке, от чего у нее появилось желание снять с Мьёна всю одежду, но собственное смущение и дрожащее тело не позволяли Элли этого сделать.
Парень почувствовал её робкое, нерешительное движение и издал низкий, одобрительный звук где-то в глубине груди.
— Хочешь это сделать? — его губы прошептали прямо у её уха, а бедра мощно, но плавно уперлись в её лоно, заставляя её снова застонать и выгнуться. — Так сделай. Раздевай меня, Лисёнок.
Руки блондина скользнули с её бедер на её запястья, тонкие, хрупкие. Он поднял ладони Элли к своей груди, к первой пуговице его рубашки, прикрытой пиджаком. Мьён заставил её пальцы сжать холодную пуговицу, ведя её, направляя.
— Давай, — он дышал ей в губы, его глаза были темными, почти черными от желания. — Я хочу чувствовать твои руки на своей коже. Хочу, чтобы ты запомнила каждый кубик моего пресса, каждую татуировку... каждый шрам.
Он отпустил её руки, позволяя ей действовать самой. Пальцы девушки, сначала неуверенные, под его тяжелым взглядом стали двигаться быстрее. Одна пуговица, вторая, третья... Когда с пуговицами было покончено, парень скинул с себя пиджак, бросив его туда же на пол, где лежали осколки от бокала, кружевной черный бюстгальтер. Ткань грубо шлепнулась о пол, накрывая собой осколки стекла.
Теперь между ними оставался только шёлк рубашки Мьёна. Блондин не помогал ей, лишь наблюдал, как она, завороженная, раздвигает полы ткани, обнажая его торс. Пальцы Элли дрожали, когда она провела ладонями по его горячей коже, ощущая под руками твёрдый рельеф его пресса, шрамы, о которых он говорил, и тонкие линии его татуировки под левым ребром. Той самой татуировки.
— Именно так, Лисёнок, — он выдохнул, но его грудь продолжала так же тяжело вздыматься под ее ладонями; в его глазах плескалось что-то дикое. — А теперь позволь мне показать, почему ты всё еще здесь. Хочешь?
Прежде чем она успела что-то понять или ответить, его руки схватили её за талию. Мьён легко поднял её с дивана и поставил перед собой на дрожащие ноги посреди комнаты, в луже лунного света и теней. Нагота Элли казалась еще уязвимее, острее.
Он отошел к шкафу с виниловыми пластинками, выдвинул нижний ящик, находящийся под застекленными полками с пластинками, и достал оттуда не просто ленты, а сверток из натурального, грубоватого шелка темного, почти черного цвета. Веревка была длинной и толстой.
Парень вернулся и встал за спиной Элли. Его дыхание было ровным, глубоким. Он от страсти за один миг перешел в непривычную концентрацию. Мьён начал не спеша, с почти медитативной точностью обматывать веревку вокруг её груди, создавая сложный геометрический узор. Элли чувствовала, как ее поглощает интерес и легкий страх. Его пальцы, обычно такие резкие, сейчас двигались уверенно и аккуратно, затягивая узлы в определенных точках, но не причиняя боли.
— Нить, — голос парня звучал приглушенно, он был полностью поглощен процессом. — Одна нить — это слабо. Ее можно порвать. А вот так... — Мьён пропустил веревку между её ног, заставив Элли вздрогнуть, и вывел её на бедро, создавая новую петлю. — ... так это уже не нить. Это структура. Каркас. Это то, что держит и не дает развалиться.
Он создавал на её теле живое искусство. Каждый виток, каждый узел был на своем месте, подчеркивая изгибы её тела, её уязвимость и его абсолютный контроль. Это было гипнотизирующе.
— Теперь ты видишь то, что тебя держит рядом со мной, — блондин положил свои руки на её плечи и прошептал ей эти слова прямо на ухо, обжигая своим горячим дыханием. — Теперь эта «нить» осязаема, и теперь она стала еще крепче.
Мьён отвел её к большому зеркалу в прихожей, продолжая держать её за плечи, стоя позади.
— Смотри, — приказал он тихо. — Вот она. Наша связь. Не метафора. Не абстракция. Вот. Чувствуешь, как она тебя держит?
Элли смотрела на свое отражение: на свое тело, опутанное темным шелком, создавшим сложный, красивый и пугающий узор. И на его лицо — сосредоточенное, властное, удовлетворенное.
И в этот момент она поняла Мьёна лучше, чем за все предыдущие годы. Это было не унижение. Это было посвящение. Признание силы той связи, что была между ними.
Он наклонился, и губами коснулся её обнаженного плеча, единственного места, нетронутого веревкой.
— Теперь ты никуда не денешься, Лисёнок. И я — тоже. Мы связаны. Навсегда.
Блондин сделал паузу, давая ей прочувствовать вес и смысл своих слов. Потом его руки потянули её к дивану, заставляя Элли лечь на него. Мьён снова навис над ней.
— Но это еще не всё, — его голос снова стал низким, интимным, предназначенным только для нее. Мьён направлял её к дивану, заставляя лечь на него, под напором своего контроля над её телом.— Это одна связь. Та, что я создал. А есть и другая. Та, что создана тобой. Твоим телом. Которое... выдает тебя с головой.
Рука Мьёна скользнула по её боку, обходя узоры из веревки, касаясь только кожи.
— Вот она, — он прошептал, когда её кожа под его пальцами покрылась мурашками, а она сама непроизвольно вздохнула глубже. — Самая честная связь. Которую не скрыть. Твое тело говорит со мной на языке, который ты не можешь контролировать.
Парень склонился ниже, его губы почти коснулись живота девушки.
— Оно говорит мне, что хочет, — его дыхание обожгло кожу, заставив мышцы пресса напрячься и задрожать. — Вот видишь? Оно откликается на мой голос еще до прикосновения.
Ладони Мьёна провели по внутренней стороне бедра Элли, и она не смогла сдержать легкую дрожь.
— Оно говорит мне, где тебе хочется моего прикосновения, — он продолжил, ведя пальцем все выше, туда, где кожа была самой горячей и самой чувствительной. — Где ты уже вся горишь.
Парень выпрямился, встав с дивана, чтобы посмотреть ей в глаза; его взгляд был темным и всевидящим.
— Твои мурашки, румянец, дрожь... Это и есть самая прочная связь, Элли. Правда, которую ты пытаешься скрыть даже от себя. Твое тело не умеет лгать. И оно... оно хочет меня. Так же сильно, как я хочу тебя.
Он положил ладонь на низ живота девушки, чувствуя, как под его рукой все её существо замирает в ожидании.
— Вот она, вторая нить. Она не из шелка. Она из плоти и крови. И она гораздо прочнее.
Его слова повисли в воздухе, густые и тяжелые, как сам шелк, сковывающий ее. Рука Мьёна все еще лежала на животе девушки, обещая и угрожая одновременно.
И вдруг он убрал ее.
Мьён отстранился от нее, разорвав гипнотическую близость. Лицо блондина снова стало отстраненным и непроницаемым.
— Переведи дух, — произнес он холодно, как констатацию факта, и развернулся, оставляя её лежать на диване, связанной и разгоряченной.
Парень прошел к тому самому креслу, в котором она обычно сидела, наблюдая за ним. Уселся в него с привычной, развалившейся грацией. Поднял с пола закрытую бутылку вина, одним точным движением вскрыл ее штопором, что валялся на столе, и налил себе в бокал, не предлагая ей.
Мьён откинулся на спинку, закинул ногу на ногу и поднял бокал; его глаза медленно, изучающе скользнули по её связанной фигуре. Он пил её образ, её беспомощность, её возбуждение — как вино.
Элли лежала, не в силах пошевелиться. Дыхание ее выравнивалось, сменяя страстную одышку на тяжелые, злые вздохи. В плечах и спине заныла легкая, но навязчивая боль от неудобной позы. А внутри все закипало от унижения и обиды. Он довел ее до этого состояния и просто... ушел.
— Ты связал меня, — ее голос прозвучал хрипло, срываясь на высокой ноте ярости. Она пыталась держать себя в руках, но не могла. — Продемонстрировал нашу «связь»... и просто сел пить вино?
Элли дернулась, пытаясь высвободиться, но веревки лишь глубже впились в кожу, напомнив о своем присутствии. — Что это вообще было, Мьён? — в ее голосе зазвучали слезы злости и бессилия. — Еще одна твоя больная игра? Доказательство того, что ты можешь все что угодно, а я буду тут просто лежать и ждать твоей милости?
Мьён не ответил сразу. Сделал еще один глоток вина; его взгляд был нечитаемым.
— Я дал тебе то, о чем ты сама все время просила, — наконец произнес он спокойно. — Показал тебе правду. Во всей ее полноте. А теперь... я наслаждаюсь видом. У тебя есть возражения?
— Ты сидишь и дразнишь меня вином! Это какое-то наказание? Вот смотри, Элли, я буду сидеть и пить вино, а тебя свяжу! — прохрипела девушка.
— Извини, не подумал, — с наигранным волнением ответил блондин. — Ты тоже хочешь?
Элли вздохнула; легкая боль отдавала в плечах, ее руки все еще были за ее спиной. Возбуждение пропало; она чувствовала лишь то, что ее провели. Кивок.
Мьён склонил голову набок. В его изумрудных глазах плескалась не опасность, а холодное, хищное веселье. Уголок губ дрогнул в едва уловимой ухмылке.
— Твоя ошибка, Лисёнок, — парень взял со стола почти полную бутылку вина и неспешными шагами приблизился к дивану. — Ты никогда не уточняешь, каким образом ты это сделаешь.
Он смотрел на нее сверху, изучая ее беспомощную позу, ее разгоряченное лицо, полные ярости и слез глаза. — Поднимись, — сказал Мьён тихо, потряхивая бутылкой; жидкость в ней плескалась о стенки.
Она покорно присела. Ненавидя его всем сердцем за происходящее сейчас, за то что ее обманули, обвели вокруг пальца.
Его пальцы впились в ее подбородок, заставляя ее запрокинуть голову.
— Ты просила вина, Лисёнок. Пей.
Парень поднес горлышко бутылки к ее губам. Холодное стекло ударило по зубам. Мьён был точен и безжалостен. Он не просто дал ей сделать глоток. Он начал медленно, почти аккуратно, лить вино ей в рот.
Элли захлебнулась. Рубиновая жидкость текла через край, стекая по щекам, шее, капая на грудь, оставляя холодные, липкие следы. Она пыталась глотать, но не успевала. В его глазах — только удовлетворение, а на губах все та же игривая ухмылка; он не отпускал ее, пока она не выпила половины из того, что было в горлышке бутылки.
Блондин убрал бутылку от её губ, не отпуская второй рукой ее подбородок.
— Замечательное вино, — Мьён вытер пальцем остатки вина с ее губ и отпустил ее. — Согласись.
Он так же медленно присел на кресло напротив, со звоном поставив бутылку на стеклянную столешницу. Его взгляд продолжал изучать получившуюся картину. Мьён скользил глазами по ее мокрому, перепачканному лицу, по каплям, стекающим по обнаженной коже, перетянутой шелковыми узорами.
— Ты доволен? — выдохнула она, с ненавистью ловя его взгляд.
— Невероятно, — ответил блондин, поднеся бокал к губам. — Смотрится куда лучше, чем то платье.
Но его взгляд, скользящий по её перепачканному, связанному телу, уже менялся. Холодная насмешка таяла, уступая место тяжелому, темному желанию. Мьён видел, как Элли замерла в ожидании, и это ожидание было для него сильнее любого приказа.
Парень подошел к ней, не отрывая своего взгляда, в котором плескалось почти дикое, животное желание.
Мьён взял её за подбородок и впился в её губы грубо, страстно. Элли чувствовала вкус вина на его губах, чувствовала, как её злость сменяется ноющим чувством внизу живота. Он был абсолютно прав. Её тело до ужаса хотело его. Оно жаждало его прикосновений. Оно умоляло, чтобы он взял её.
Девушка потеряла равновесие и упала спиной на диван, а Мьён навис над ней, не разрывая этого поцелуя; его язык властно, грубо проник в её рот, сплетаясь с её языком. Он руками раздвинул её бедра и протиснулся между ними, заставляя её ощутить всю плотность и силу его возбуждения через ткань брюк.
Все её терпение, вся её стойкость упали в один миг. Ее руки пытались вырваться из этих оков, но веревка лишь сильнее врезалась в её запястья.
Он почувствовал, как её руки дернулись. Блондин не отпуская её из поцелуя, просунул руки под спину девушки и развязал узел, сковывающий её запястья.
Парень почувствовал ее дрожащие пальцы у своего пояса и на мгновение замер. Его поцелуй стал менее жадным, более... позволительным. Парень смотрел на нее сквозь полуприкрытые веки, наблюдая, как она, вся пылающая, униженная и возбужденная, пытается справиться с пряжкой. Это зрелище было для него сильнее любой ласки.
— Не торопись, — Мьён прошептал ей в губы, его голос был густым, как мед, и таким же липким. — У нас вся ночь.
Но его слова заставили её пальцы двигаться быстрее, отчаяннее.
Наконец бляха с тихим, победным щелчком поддалась. Звук этот, такой негромкий, прозвучал в комнате громче, чем грохот разбитого бокала. Это был звук победы и одновременно её поражения. Поражения её смущения и попытки выстоять перед теми искушениями, на которые он двигал её все это время.
Блондин отцепил её пальцы от брюк и, отстранившись, медленно достал ремень из шлевок, и тот с глухим стуком упал на пол.
Глаза Мьёна не отпускали её. Он видел, как широко раскрыты глаза Элли, как учащенно бьется пульс на её шее. Он видел её страх и жажду.
— Секунду, — снова контроль; даже будучи поглощенным этой животной страстью, он контролировал все от А до Я.
Рука парня скользнула в карман брюк и достала оттуда квадратик упаковки. Его пальцы на секунду дрогнули. Он не смотрел на презерватив, он смотрел на нее. Пластик выскользнул у него из пальцев, но он тут же подхватил его, и на этот раз движение было четким — он вскрыл упаковку с тихим шелестом.
Мьён не позволил ей увидеть ничего больше. Он сделал все необходимое быстро и ловко, не отрывая от Элли взгляда, не прекращая этого гипнотического контакта.
Ладони блондина легли на её бедра, притягивая девушку ближе к себе. Он достаточно долго знал Элли, чтобы понять, что для нее сейчас это всё впервые. Что он первый, кто не просто прикоснулся к ней, а первый, кто позволил ей ощутить себя внутри нее.
— Дыши, Элли, — его голос был хриплым, но мягким. — Просто дыши и расслабься.
И он вошел в нее. Медленно. Невыносимо медленно. Давая каждому сантиметру ее тела принять его, привыкнуть к нему, смириться с его размером. Лицо Мьёна было искажено гримасой невероятного усилия — сдержать себя, не сорваться, не причинить ей боли.
Элли зажмурилась; в ее горле вырвался сдавленный, прерывистый звук — не крик, а стон, в котором смешались боль, облегчение и шок от происходящего. Ее пальцы сжались в кулаки за спиной, впиваясь ногтями в ладони.
Парень замер, дав ей время, чувствуя, как все её тело напряглось вокруг него.
— Расслабься, — прошептал блондин, и это прозвучало как заклинание. — Не сжимай меня с такой силой.
— Прости, — вырвалось с её губ, пока она лежала, зажмурив глаза.
Мьён не ответил; он лишь сплелся с ней снова в поцелуе, ощущая, как её тело расслабляется. Он начал двигаться. Медленно, аккуратно, выверенно, как будто она была самым хрупким и ценным существом на свете. Каждое его движение было и пыткой, и наслаждением, обещанием и утешением.
Плавные, почти нежные движения Мьёна, казалось, растягивали время до предела. Элли лежала под ним, сдерживая свои стоны. Её ладонь легла на свои губы, а глаза закрылись.
— Нет, нет, Лисёнок, — он прохрипел ей прямо на ухо. — Не сдерживайся, я хочу все слышать. И не закрывай своих голубых глаз; я хочу видеть твое желание в них.
Девушка начинала терять грань между болью и удовольствием от его плавных движений, не замечая, как её тело само робко, встречными движениями отвечало ему.
Элли открыла глаза, встретившись с его мерцающим в темноте взглядом. Тогда он ускорился — не резко, так же плавно. Громкий стон сорвался с её губ, заставляя её испытать шок, а щеки запылать еще больше. Это была конечная. От этого звука у Мьёна сорвало катушки. Она увидела, как в его глазах снова заплясало что-то животное, дикое.
— А вот теперь, — его голос прозвучал резко, с хрипотой. — Хватит нежничать.
Прежде чем она успела опомниться, руки парня уверенно развернули ее, заставив встать на колени. Мьён приподнял ее бедра, приняв решение за них обоих. Связанные руки Элли за спиной оказались в его полной власти — он взялся за узлы веревки, твердо контролируя ее положение.
— Мьён... — успела выдохнуть она, но ее протест утонул в гулком сердцебиении.
Блондин вошел в нее сзади — не с яростью, а с уверенной, неумолимой силой. Глубоко, без промедления, заполняя собой все пространство. Его движение было не грубым, но непререкаемым — жестом хозяина, знающего свое право.
— Вот так... — дыхание парня стало тяжелее, но оставалось собранным. Он задал новый, более быстрый и властный ритм, не оставляющий места прежней нежности.
Он использовал ее связанные руки не как рычаг, а как точку опоры — твердо держась за узлы, полностью контролируя угол и глубину проникновения. Тело Элли податливо следовало за его движениями.
Движения Мьёна оставались резкими, но выверенными — не причиняя боли, но и не оставляя возможности для сопротивления. Он вел ее к краю с безжалостной эффективностью, и ее тело, к ее же собственному удивлению, начало откликаться на эту властную уверенность.
Ее стоны и влажные шлепки кожи о кожу нарушали тишину гостиной, сводя Мьёна с ума. Парень слышал каждый сдавленный крик, каждый прерывистый вздох, вырывающийся из ее губ. Он чувствовал всем своим существом, как ее тело откликается на его властные, глубокие толчки — не сопротивлением, а полной, трепетной отдачей.
Мьён видел, как ее спина выгибается, как бедра Элли непроизвольно подрагивают в такт его движениям, и знал — ей это нравится. Нравится эта потеря контроля, эта грубая, животная правда, в которую он ее погрузил.
Его рука, до этого момента твердо державшаяся за узлы веревок на ее запястьях, разжалась. Ладонь скользнула вперед, обвила талию девушки, притягивая ее еще ближе к себе, и без единой секунды на поиски опустилась ниже.
Его пальцы нашли ее клитор с опытной верностью. Движения Мьёна были такими же выверенными, точными и безжалостно эффективными, как и всегда; он знал, что он делал. Блондин не ласкал — он стимулировал. Точно, ритмично, в такт своих толчков.
Элли взвыла. Ее тело затряслось в его руках, пытаясь вырваться от переизбытка ощущений, но Мьён держал ее крепко, не позволяя уйти ни на миллиметр.
Пальцы Мьёна не останавливались, рисуя круги, оказывая ровно то давление, которое было нужно, чтобы довести ее до края. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него, и ускорился, отвечая на ее невысказанную мольбу.
Мьён доводил ее до оргазма с той же холодной, расчетливой эффективностью, с какой вел переговоры или разбирался с врагами. Это было его финальное доказательство. Его последний аргумент в этом споре, который они вели своими телами.
И когда тело Элли окончательно затряслось в волне мощного, сокрушительного оргазма, он позволил себе отпустить контроль. Адреналин, что секунду назад горел в его крови яростным пламенем, начал спадать, и на его место тут же хлынула знакомая, леденящая усталость. Его толчки стали резко слабее, прерывистее. Он был на грани, но сил закончить не хватало — тело предательски слабело, подводя его в самый важный момент.
Мьён неловко выскользнул из нее; его движения вдруг стали менее уверенными. Развязать сложные узлы шибари на запястьях девушки теперь казалось непосильной задачей. Вместо этого блондин просто перевернул Элли к себе, почти уронив на диван, и тяжело рухнул рядом, усаживая ее сверху на себя, чтобы она могла лечь грудью на его грудь.
И в этот момент, в полумраке, прижавшись к нему, она увидела это. В его глазах, обычно таких уверенных и насмешливых, мелькнула та самая далекая, глубокая нота боли. Тень ломки, усталости и того внутреннего хаоса, который Мьён так тщательно скрывал ото всех, включая себя.
Элли не сказала ни слова. Она поняла. И вместо того чтобы испугаться или отстраниться, девушка прижалась к нему еще сильнее. Ее бедра, все еще чувствительные и слабые после оргазма, начали медленно, робко двигаться над ним. Элли взяла инициативу на себя, облегчая Мьёну задачу, давая ему просто лежать и получать то немногое утешение, которое она могла дать.
Ее губы прикоснулись к его шее, к тому месту, где бешено стучит пульс. Это был не страстный поцелуй, а скорее безмолвное обещание, жест тихого понимания.
— Смотри на меня, — голос парня прозвучал хрипло, почти как мольба, попытка вернуть себе ускользающий контроль.
Но Элли не послушалась. Она продолжала целовать его шею, ключицы; ее движения на нем становились чуть увереннее, настойчивее. Девушка давала ему не то, что он просил, а то, что ему было нужно.
Мьён издал короткий, прерывистый звук, не то смешок, не то стон, и его руки слабо обвили ее бедра.
— Я припомню тебе это самовольничество, — прошептал он ей на ухо, но в его голосе не было угрозы. Была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и странная, непривычная благодарность.
И блондин позволил ей это. Позволил ей вести, позволил Элли целовать свою шею, позволил заботиться о нем так, как никто не делал этого долгие годы. Мьён закрыл глаза, и впервые за весь вечер его тело полностью расслабилось под ее прикосновениями, отдаваясь на волю этой хрупкой, но невероятно сильной девушке, которая видела его насквозь и все равно оставалась с ним.
Но даже в этом состоянии полного источения, на краю наслаждения и усталости, его умение контролировать всё не дремало. Парень чувствовал, как волна нарастает где-то глубоко внизу живота, обещая долгожданную разрядку. И в последний момент, когда тело уже готово было взорваться, его мышцы вновь напряглись — не от страсти, а от привычки к тотальному контролю.
Руки Мьёна, до этого слабо лежавшие на ее бедрах, мгновенно обрели силу. Он приподнял Элли за талию, оторвав от себя, и с тихим, влажным звуком вышел из нее. В следующее мгновение его кульминация настигла его — глухие, сдавленные выдохи в пустоту, тихий, прерывистый стон, больше похожий на выдох облегчения, чем на крик удовольствия.
Он кончил в презерватив, в полном одиночестве, даже в этот самый интимный миг не позволив себе потерять последнюю крупицу власти над ситуацией. Не позволив себе запачкать ее, смешать с Элли свои жидкости, стереть последнюю физическую границу между ними.
Блондин замер; его тело дрожало от напряжения и последующих спазмов. Потом он медленно, с дрожью в руках стянул с себя использованный силикон и бросил его на пол. С дрожью в руках, нащупав узел на запястьях Элли, он развязал её, давая свободу рукам. Дыхание Мьёна было тяжелым и громким в тишине комнаты. Парень накрыл её спину своей дрожащей рукой, не отпуская, словно боялся, что она уйдет, оставит его в одиночестве с этой болью.
Он не смотрел на нее. Мьён просто лежал с закрытыми глазами, отдаваясь набегающей пустоте, чувствуя, как ладонь Элли мягко легла ему на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем. В этом молчаливом прикосновении не было упрека; было лишь понимание и тихое принятие его сложной, израненной натуры.
Даже в слабости он оставался собой. И она, кажется, была единственной, кто принимал его таким — всегда контролирующим, всегда расчетливым, даже когда его мир рушился.