Hiraeth

— Сэм! — красноволосый кое-как догнал девушку, выходящую из учительской и уже спешившую к выходу из школы. — Подожди!

Ученики начали оборачиваться на громкие выкрики парня и не спешили уходить по своим делам, видимо, ожидая какого-то шоу. Кристиан догнал брюнетку, терпеливо ожидающую его около главных дверей. Глаза Самиры блестели под холодным светом школьных ламп, которые позволяли себе мигать время от времени — престижная старшая школа, сразу видно. Подойдя ближе к подруге, Крис заметил подступающие слезы в уголках серых глаз, где уже собралась черная темень подтекшей туши. Парень даже удивился увиденному — за все время, что он знает Самиру, она не давала себе волю плакать, даже когда били, даже когда сил терпеть уже не было. Кристиан очень сильно надеялся, что причиной слез, что вот-вот польются из металлическо-серых глаз, был не староста. Кристиан зря надеялся. Он вывел девушку из здания, чтобы остальные ученики перестали за ними наблюдать, не в театре все же. Ребята нашли себе место чуть подальше от излюбленной скамейки Хлои, и уместились под еще одним большим деревом, на газоне, чуть ближе к стадиону, но достаточно далеко, что их не слышали и не видели, уместив свои вещи рядом. Кристиан не решался спрашивать, что с его подругой, не знал, как начать, потому что у них такого еще не было. Не доходило до моментов утешения, до поддержки в трезвом состоянии. Они умели только развлекаться вместе и разбираться в своем дерьме поодиночке. Но почему-то Крис решил, что не может ее так отпустить, больше не может, не сейчас.

— Я в полном дерьме, — Самира сама начала, доставая пачку сигарет из внутреннего кармана точно не своего бомбера, потому что он был на два размера больше, закурив, девушка посмотрела в непонимающие глаза Криса. — Я, кажется, влюбилась.

Парню показалось, будто земля разверзлась у него под ногами, время остановилось, и мир погрузился в мертвенное молчание, даже его сердце, казалось, остановилось на мгновение. Все вокруг погрузилось в ужасно-мертвую тишину, только звенящий в ушах белый шум напомнил ему, что он все еще жив и сидел рядом с почти рыдающей девушкой, под этим чертовым деревом. Чувство шока и предательства смешалось в его груди, делая его беспомощным и потерянным. Его сердце начало биться так сильно, словно хотело вырваться из груди, а мысли путались в голове, словно спутанные нити. Он смотрел на руки Самиры, одну из которых она время от времени подносила к пухлым губам, затягиваясь никотином. Вспоминал, как только недавно касался этих губ своими, наслаждался вкусом бананового бальзама на них, запоминал, но зря. Смотрел на угольно-черные волосы, с которым играл ветер, запутывая пряди. Вспоминал, как заправлял их девушке за ухо каждый раз, чтобы те не мешались, как сжимал их на затылке в порыве страсти, держал за них голову девушки, когда та умирала над унитазом после бурной алкогольной ночи. Смотрел на брюнетку в целом, как та медленно, как любила, курила дрожащими руками, подтягивала к себе колени, старалась спрятаться. Вспоминал, как каждую ночь, проведенную вместе, прижимал ее маленькое тело к себе, носил на руках до кровати, если та засыпала на диване в гостиной, как каждую совместную ночь вторгался в нее с особым энтузиазмом, не щадя — как она любила. Сколько бы не вспоминал, никак не мог понять — после всего, что у них было, она влюбилась в того, с кем у нее такого не было, да и в принципе не могло бы быть. Влюбилась в Натаниэля, но не в Кристиана. В Натаниэля, которому прямо сейчас хотелось разбить лицо.

— Я самый последний придурок на всем белом свете, — Кристиан закурил следом, устремляя взгляд, полный отчаяния, куда-то далеко в небо, на котором маленькие облака плыли спокойно, не зная никаких бед.

Крис был зол на Натаниэля, на Самиру, но в первую очередь на самого себя, потому что позволил брюнетке залезть в его сердце, устроится там поудобнее, заправляя зарождающуюся симпатию своим вниманием и телом, сильнее привязывая к себе. После тишины внутри парня, разбушевался настоящий ураган из мыслей, эмоций и чувств, которые постепенно заставляли его чувствовать дискомфорт и подступающую агрессию.

— Знаешь, если секс — причина твоего выбора, то тебе надо кислоту лить в глотку литрами, — красноволосый потушил сигарету об ствол дерева, на который опирался спиной, а потом вдавил оставшийся бычок кулаком туда же, заставив Самиру вздрогнуть от внезапного удара, который пришелся рядом с ее головой. — Ты привязала меня к себе, влюбила в себя. Заставила почувствовать хотя бы что-то впервые за долгое время. Да я даже забил на то, что кроме моего члена и кровати тебе не надо ничего, хотя я мог дать тебе столько всего, но ты даже не попыталась понять меня, ты просто мое самое ценное достояние украла, а потом отказалась от меня так нагло, и не надо говорить, что это не так. Ты разбила мое сердце, поздравляю, никто еще не смог этого сделать до тебя.

Самира слушала Кристиана только сейчас понимая, что он, оказывается тоже человек, и, несмотря на его пофигизм и холод, тоже имеет чувства. Она слушала его, впитывая каждое слово, которое с гневом произносил красноволосый. Девушку будто цепями сковало, она не могла даже рукой пошевелить, в которой все еще тлела сигарета. Желание убежать отсюда накрыло ее с головой. Убежать, спрятаться, накрыть голову подушкой, как в детстве, чтобы не слышать гневные мужские крики. Но Кристиан молчал. Он сидел на зеленом газоне, курил уже вторую, за весь диалог, сигарету и слушал непрекращающиеся всхлипы рядом, даже не смотрел на подругу, на ее начинающуюся истерику. Будто наслаждался тем, что брюнетку в кои то веки начало ломать также, как и его, что милая улыбка сползла наконец-то с ее симпатичного лица. Дрожащими руками девушка закрыла лица, тонкими пальцами зарываясь в волосы, сильно сжимая их у корней, пытаясь хоть как-то совладать с чувствами, что начинали сводить с ума. Парень слушал тихие завывания и не понимал — почему он? Почему предают именно его? Разве он не заслужил быть счастливым и любимым?

— Что случилось? — блондин подкрался незаконно тихо и присел перед Самирой на корточки, которая будто не замечала его.

— Тебя здесь еще не хватало, — Кристиан горько усмехнулся. — Просто Сэм наконец-то поняла, что мир не вокруг нее крутится.

Блондин лишь бросил быстрый, полный недоумевания взгляд своих светло-медовых глаз на бывшего друга, в его чертах смешались обида и непонимание. На губах застыла невысказанная реплика, но он промолчал. Вскоре его внимание скользнуло к брюнетке, чьё дыхание постепенно становилось ровнее. Она всё ещё дрожала, словно лист на ветру, спрятавшись в тени раскидистого дерева, чья крона казалась чем-то большим — укрытием, щитом от реальности. Её плечи подрагивали, но взгляд уже не был таким растерянным — скорее уставшим.

— Самира? — Натаниэль робко потянул свою руку к лицу девушки, стараясь быть особо аккуратным, повторил вопрос полушепотом. — Что случилось?

— Прости меня, я так сильно облажалась, Крис, — девушка смотрела заплаканными серыми глазами, в которых давно угас тот игривый огонек, на Натаниэля, но обращалась к красноволосому дрожащим хриплым голосом, который время от времени срывался. — Вы оба... Я очень сильно накосячила, втянув вас обоих в это дерьмо. Я правда не думала, что наши совместные вечера за просмотром фильмов перерастут в мою влюбленность в тебя, с которой я, не разобравшись, приходила к Крису, утоляя его потребность в моем внимании, как оказалось уже из-за его влюбленности в меня. Санта-Барбара, ей богу.

Натаниэль слушал весь монолог со спокойным лицом, лишь в конце взглянув на Криса, который, в свою очередь, лишь закатил глаза и отвернулся, понимая всю тупость ситуации.

— Всегда ненавидел любовные треугольники в фильмах, — красноволосый смотрел куда-то вдаль, полностью принимая ситуацию, будто смиряясь с ней. — В жизни еще хуже.

Староста опустился на школьный газон, осторожно устраиваясь между ребятами — трава кололась сквозь ткань брюк, а земля была ещё прохладной после утренней сырости. Он сидел, сгорбившись, не решаясь заговорить — не потому что не хотел, а потому что слова застревали где-то внутри, будто стали лишними. В воздухе висела тишина, натянутая, как тонкая струна. Самира уже не плакала: она судорожно втягивала воздух, пытаясь выровнять дыхание, прижала руки к груди, словно хотела унять дрожь. Глаза её оставались влажными, но взгляд был устремлён в пустоту. Никто ничего не говорил. Они просто сидели, прижавшись друг к другу плечами, согретые только своим молчанием, — каждый в тишине перебирал обрывки мыслей, чувств, недосказанностей.

— Я разбил тебе нос на той площадке, — блондин показал пальцем на баскетбольную площадку рядом со школьным стадионом, вспоминая от чего-то прошлое.

— А потом он прокрасил волосы в красный, — хрипло усмехнулась Самира, шмыгая носом.

— Ты меня и красила, дурында, сбежав в тот вечер от отца с перебинтованными руками, — продолжил ностальгию ребят Кристиан.

Над ними, как ни в чём не бывало, пели свои весенние песни птицы, название которых Натаниэль точно знал, а где-то вдалеке лениво прокаркала ворона. Мир продолжал жить своей жизнью, не замечая того узла, что затянулся между тремя молчащими фигурами под деревом. Самира откинула со лба прядь волос — пальцы дрожали, но в этом движении была странная сосредоточенность, будто она пыталась найти опору хоть в чём-то. Блондин, опершись на руки, рассеянно ковырял носком ботинка землю, оставляя в траве узор из кругов. А Кристиан вдруг вспомнил, что давно хотел снять с запястья жмущую резинку, но так и не решился пошевелиться. Внезапно где-то неподалёку заскрипела дверь — коротко, резко. Все трое развернулись к источнику шума. Самира выдохнула с тихим смешком, как будто звук разорвал тяжёлую пленку молчания. Блондин невольно улыбнулся краем губ, увидев своего близнеца, выходящую из темени школьного коридора, что спрятался за тотчас закрывшейся дверью.

— Я тебя обыскалась! — блондинка приближалась к ним с твёрдым, холодным выражением лица, и каждый её шаг будто отдавался эхом. — Что у вас тут происходит?

— Присаживайся, чего как не родная. Не бойся, мое «распутство» не передается воздушно-капельным.

Хлоя кинула осуждающий взгляд на Кристиана за то, что тот уже успел доложить все Самире. Блондинка робко стояла перед одноклассниками, переминаясь с ноги на ногу, не уверенная, что у нее есть желание присоединиться к их посиделкам на холодном газоне, с учетом того, что может испачкать еще и одежду таким образом. А особенно после бездумно брошенных оскорбительных слов утром на крыше школы, но протянутая брюнеткой сигарета, словно знак примирения, стерла все сомнения и опасения младшей Ноэль. Хлоя аккуратно опустилась рядом с девушкой, изо всех сил стараясь не заострять внимание на её внешнем виде. Но это было почти невозможно: потёки черной туши растеклись под опухшими от слёз глазами, превращаясь в мутные ручейки, что сливались где-то под подбородком. Голос девушки стал хриплым, осевшим, а руки всё ещё дрожали — всё это невольно притягивало взгляд.

— Ты решила что-то устроить на свой последний день в школе? — Самира склонила голову в вопросительном жесте и глянула серыми океанами в сторону блондинки.

— Можем собраться как в тот вечер у Криса, но без всяких происшествий, желательно, — Хлоя задумалась, окинула всех присутствующих оценивающим взглядом изумрудов и продолжила. — Но что-то мне подсказывает, что у вас все-таки произошло нечто страшное, поэтому спокойно вечер пройти вряд ли сможет.

Где-то усмехнулся Кристиан, вставая со своего пригретого места, собираясь уходить. Натаниэль последовал его примеру, спросив у сестры ее дальнейшие планы, на что она лишь пожала плечами, оставаясь сидеть рядом с Самирой, которая тоже не собиралась вставать, ловя лучи апрельского солнца, что заставляли щуриться при взгляде на небо. Девушки сидели в тишине какое-то время после ухода парней, лишь крики учеников со стадиона, играющих в футбол, можно было поймать краем уха.

Девушки никогда не были близки, и если бы не Натаниэль или те подготовительные уроки, то вовсе бы не сблизились. Они — это два разных мира. Они не просто из разных каст — они из разных вселенных, где даже воздух, кажется, пахнет по-разному. Хлоя — безупречная до кончиков ногтей. На ней всегда найдётся что-то от последней коллекции, даже если это просто заколка. Она пахнет ванилью и дорогими духами с едва уловимыми нотами жасмина, а в её походке — уверенность человека, который знает, что этот мир подстроен под неё. У неё идеально отточенная улыбка — вежливая, но отстранённая. Хлоя говорит тихо, но её всегда слышат. Даже взгляд её будто подаёт команду. Она привыкла к вниманию — как к гравитации. Хлоя — дочь богатеньких родителей, умница и красавица, ее брат лучший ученик самой престижной школы города, в которую они ходят. Хлое надо Фенди и Прада для улучшения настроения. Хлое нужны еженедельные спа-процедуры и лучшие маникюрные салоны. Самира — будто живёт в тени. Одежда у неё всегда простая, часто поношенная, и иногда на пару размеров больше — удобно и незаметно. В её сумке почти нет косметики, зато всегда есть жвачка, резинка для волос, пара старых чеков и самые крепкие сигареты. Она часто дёргает рукав, чтобы прикрыть запястья, но всегда смотрит людям в глаза, не показывая страх, источая дикую уверенность. Самира привыкла выживать — не жить, не блистать, а просто держаться на плаву. Её голос негромкий, будто она боится потревожить воздух, и она почти всегда настороже — даже когда улыбается. Самира — дочь пьющего отца, которого последний раз в нормальном виде видела лишь в начальных классах. Дочь матери, что пропадает на работе чуть ли не сутками, пытаясь обеспечь ни в чем особо не нуждающуюся дочь. Самире для счастья нужно лишь место, где она сможет спокойно уснуть. Самира прячет синяки от побоев отца дешевой тоналкой и даже не думает о маникюре. Успеваемость Самиры желает лучшего, как и ее семестровые оценки. Хлое чужда реальность Самиры, как грязь на новеньких кроссовках. Самире чужда реальность Хлои — как витрины с вещами, которые никогда не будут её.

— Так что на тебя нашло утром? — скорее не из личного интереса, а просто разбавить тишину, спросила Самира.

— Не спрашивай, правда. Я за последнее время так устала из-за всех этих семейных разборок, а еще ваша ссора с Натом... Я его люблю слишком сильно, а ты с ним так поступаешь, что я просто... Просто разозлилась, а Крис попал под горячую руку. Знаю, что все это некрасиво, — Хлоя отвечала спокойно, непринужденно, без каких-либо эмоций, местами слишком монотонно, будто заученную речь. — Но я не могу позволить тебе так с ним обращаться, просто не могу, понимаешь? Ты огромный ходячий красный флаг, который он не видит.

— Решила вслед за Крисом меня добить? — Самира покорно слушала свою без пяти минут подругу. — Я прекрасно знаю все свои отрицательные черты, но ничего не могу с собой поделать, уж прости. Я это я.

— Так что у вас любовь или вы просто трахаетесь? У вас любовь или вы встречаетесь только, когда тебе негде переночевать? — Хлоя давила морально, даже не заботясь о состоянии девушки, не подбирая правильных слов. Она говорила напрямую, била прям в самое сердце словами-копьями. — Прости, думаю, с тебя хватит.

— Я смотрю, ты за словом в карман не лезешь, — брюнетка даже усмехнулась. — У нас с ним ничего нет. Больше ничего. Мы просто спали вместе, а он, дурак, влюбился, представляешь? Вот сегодня признался. А что насчет вас? У вас была любовь или он, как и я, просто пользовался?

— Он... Мне хотелось верить, что он правда любил меня, а я поступила как дура. Испугалась его чувств, серьезного настроя, хотя о каком настрое может идти речь в таком-то возрасте. Я так бегала за ним, будто за последней сумочкой из лимитированной коллекции, а потом бежала, как от огня. Получается, со стороны выглядело так, будто я им пользовалась, а потом бросила, когда он сильнее ко мне привязался. Знаешь, прямо как и ты поступила с ним. Неудивительно, что у него шарики за ролики закатились в этот раз.

Девушки не смотрели друг на друга — не могли. Просто сидели на школьном газоне, под этим чёртовым деревом, которое, возможно, слышало уже не одну подобную историю. Молча, плечом к плечу, они вели свой первый откровенный разговор — без притворства, без масок. Иногда вспоминали хорошие школьные времена, словно стараясь уравновесить тяжесть происходящего. В этом странном, болезненном сближении было что-то хрупкое, почти нежное — момент женской близости, родства, возникший не благодаря, а вопреки. Хотя сама причина этого диалога была далека от всего светлого — неприятная, неловкая и откровенно некрасивая.

***

Тонкие руки, словно длинные ветки фэнтезийного магическо-серого дерева, хрупкие, как стекло, обволакивали шею парня, держа в цепких оковах, не желая отпускать в ближайшее время. Голова девушки опущена и ее острый подбородок касался макушки парня, вонзаясь в черепную коробку острыми иглами костей, создавая давление, которое поэт с легкостью сдерживает. Сам парень сидел за своим письменным столом, записывая свои мысли в блокнот, с потрескавшимся переплетом, еще до прихода подруги.

— Долго еще будешь над душой стоять? — поэт нисколько не агрессивно, скорее лениво и абстрагировано поинтересовался, слегка поднимая голову, насколько разрешало положение, пытаясь взглянуть на девушку — не смог.

— Прости, — фарфоровые руки в тот же момент исчезли с его плеч, оставляя после себя прохладу и непривычную пустоту. Аделин легкой походкой переместилась ближе к кровати Рафаэля, а после и вовсе легла на нее, утопая в количестве подушек, чувствуя комфорт мягких пледов.

Около стола послышалось копошение — тихое шуршание бумаги, скрип стула, лёгкий глухой стук книг, положенных друг на друга. Шаги — тяжёлые, чуть усталые — всё ближе. Но Аделин не подняла головы. Не нужно. Она могла угадать каждое его движение с точностью до дыхания, будто настроена на одну волну с ним с самого детства. Она чувствовала, когда он злился, когда был уставшим, когда просто молчал — не от обиды, а потому что рядом с ней слова не всегда были нужны. Пепельноволосый рухнул рядом, неуклюже, но с той свободой, которая возможна только в присутствии по-настоящему близкого человека. Под ним скомкались тонкое одеяло и пара декоративных подушек — больше для красоты, чем для комфорта. Его босые ноги нащупали чужие — такие же холодные, и от этого прикосновения в комнате словно потеплело. Они не разговаривали. Не было нужды. За окном медленно темнело, город растворялся в вечернем сумраке, но в их маленьком мире ещё было «рано». Комната, освещённая лишь тёплым светом настольной лампы, будто дышала вместе с ними. Где-то на полу тихо мигал экран телефона в режиме «Не беспокоить» — граница, отсекающая их от остального мира. И в этом простом, почти неуловимом моменте тишины, взаимного доверия и усталости, они незаметно уснули, зарывшись друг в друга и в ощущение безопасности, которое так редко дарит реальность.

Засыпая, Рафаэль слушал ровное, мирное сопение подруги у себя под боком и, как обычно, позволял себе слишком много думать — особенно о них. О том, что между ними. О том, чего уже нет. Он бы многое отдал, чтобы хоть немного заглянуть в её мысли — узнать, что прячется за молчаливыми взглядами и ускользающими фразами. Но не мог. Не находил в себе ни слов, ни смелости спросить. А она... она и сама не спешила делиться. Даже с ним — с тем, кто знал её дольше, чем кто-либо, знал её до, знал ту Аделин. Болезнь изменила её. Не только внешне, не только характер — изменила всё. Изменила их обоих. Рафаэль надеялся — искренне, до боли — что разрыв с Леем, пусть и болезненный, вернёт ему ту самую Аделин. Его Аделин. Но вера была слабой. Надежда — упрямой, но хрупкой. На грани сна он накинул на них плед, один из тех, что всегда валялся у изножья кровати, и осторожно притянул девушку ближе. Знал — она быстро мёрзнет. Он развернулся, чтобы прикрыть её собой, согреть своим теплом, и вдохнул знакомый аромат её шампуня — свежий, успокаивающий. Такой мелкий, почти незаметный штрих, но именно он внезапно напомнил о той, прежней Аделин, которую он всё ещё хранил внутри.