Игры с детьми на улице
Мама меня известила, что опять нашла должность для меня, и
вечером я опять отправилась на новое место.
В общем, я была знаменитая нянька, которая прославилась в
том, что те дети, которых я нянчила, ставали очень хорошими детьми.
Если они не умели разговаривать, я с ними всё время разговаривала,
учила их говорить; и они быстро начинали разговаривать. Тех детей,
которые были буйные, когда родителей не было, я усмиряла, то есть била их беспощадно – в моём присутствии они были тихие, как тихий
летний день.
Они мне очень надоели, эти дети. Только, бывало, я рассчитаюсь,
как эта хозяйка бежит за мною через несколько дней и просит маму:
— Дайте мне опять вашу девочку! Потому что наняла другую
няньку, та мои дети – как побесились: не понимают ни “сядь”, ни “встань”,
ни “замолчи”; и нянька какая-то бестолковая с ними вместе. Пусть ваша
девочка обратно идёт – я вам дороже заплачу. Понимаете, она как-то
умеет с ними находить общий язык, и они стают послушные и спокойные.
И опять я отправлялась. В то время я была нарасхват нянька.
Изнемогала крепко от этих детей и от различных работ, которые
заставляли меня делать.
Конечно, временами я опять приходила домой. В то время, когда
я бывала дома, я любила читать Евангелию. Не помню, откуда взялась
у нас Евангелия. Но много я, конечно, понять не могла, но хорошо
понимала, что наш Господь умер за грехи наши на Голгофском кресте.
Больше всего я читала четырёх евангелистов. Очень в моей памяти
остались слова Господни, которые Господь говорил: “Кто постыдится
Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того
постыдится и Сын Человеческий, когда придёт во славе Отца Своего со
святыми Ангелами”. Я очень полюбила эти стихи и часто прочитывала и
всё остальное. Что могла я в то время понять, в десятилетнем возрасте?
У меня была очень хорошая память. Если я бывала в собрании,
я любую проповедь запоминала, кто бы её ни говорил. Я приходила домой
и матери дословно передавала. Мать не ходила часто в собрание, а
когда я дома была, мне удавалось всегда побывать на молитвенном
собрании. Много раз приходилось мне – даже когда я в службе была, я
выпрашивалась – посмотреть, когда принимали водное крещение.
Но, однажды, на Рождество мама была дома, а я пошла в
собрание. Конечно, как праздник Рождества, всегда торжественно все
верующие его проводят. Много было проповедников, которые красиво
проповедовали.
Когда я пришла домой, я матери рассказывала. Зима была очень
холодная – я крепко замерзла. Стояла я возле грубы, когда я передавала
маме проповедь: то одну, то другую, то третью. Я так их запоминала, что
они оставались в сердце моём как будто бы напечатаны.
И вот, когда я рассказывала матери об этих проповедях, – не
знаю, что стало с моим сердцем, – как будто бы показалось, не только
что я почувствовала, а увидела своими глазами, как загорелся очень
красивый красный огонёк в моём сердце. И в то время у меня появилась
такая сила дерзновения маме сказать:
— Мама! Ты знаешь, я ничего не хочу в моей жизни на земле! –
Я только хочу одно: если я выросту, я буду проповедовать о Господе Иисусе Христе! Кругом буду ездить по земле и проповедовать!
И так радостно было в моём сердце, что я не могла и сказать,
почему я это сказала. Никогда я об этом не думала, ни раньше, ни позже,
но в тот момент эти слова вышли из уст моих.
Конечно, я редко когда была дома. Мама почему-то всегда
старалась меня выжить из дому, и я вновь и вновь была на службе.
Часто мне удавалось выпроситься у хозяйки, поехать в собрание где-то
подальше, видеть, как принимают крещение верующие люди. Я очень
любила верующих людей. Я на них смотрела как на Божиих ангелов,
которые живут на земле.
Мама моя изредка бывала в собрании. Но с тех пор, когда она
начала ходить в собрание, она стала ещё больше злая, нежели была
она в жизни своей. Часто я смотрела на неё и не могла понять, почему с
ней так творится что-то странное в то время, когда она слышит слово
Господнее, которое прочитывается. Ведь можно научиться удерживать
себя – нет и нет, этого в ней не было. У неё пламенем горела злоба, и так
часто она обрушивалась на меня за мало-малейший пустяк – и я была
крепко избитая. И было так, что, если я приходила со службы уже домой
отдыхать, два дня я была гость, а на третий день дома мной тяготились
– как мама, так и мой брат; а на четвёртый, на пятый день я опять уходила
на службу.
И так проходило время, уставала до смерти, мало спала. В жизни
я очень мало ела. До семи лет я была болезненным ребёнком. Я так
часто была больная, что редко когда я была здоровая, чтобы я ходила,
а в большинстве я была в постели. После семи лет я перестала болеть.
Конечно, уже болеть не было когда: надо было думать, чтобы иметь
кусок хлеба. Хотя для меня в то время так мало требовалось и пищи, и
одежды, но нужно было её зарабатывать горько.
Бывало, выйду на несколько минут на улицу, смотрю: чужие дети
играются, имеют игрушки, имеют свободу, могут бегать по улице весёлые
и радостные. Я этого не знала, у меня не было времени: на минуту
отлучиться от детей и работы, как хозяйка уже кричит за мною. Я очень
много плакала, но как говорится, что слёзы горю не помогут, но бывает
после этого легче на сердце.
Но, однажды, когда начало вечереть, где-то хозяйка чем-то
занялась и не заметила, что я стою возле ворот. А тут дети собрались,
зовут меня:
— Иди немножко с нами, поиграемся, вместе побегаем.
Так просят меня. Ну что ж, вы знаете, потянуло меня немножко
побегать, поиграться свободно с детьми – я выбежала. Отошли мы
немного от дома нашего, где я служила, – это был один единственный
раз, в который я без позволения хозяйки выскочила на улицу, – как там мы игрались: то в жмурки, то ещё во что-то.
А потом дети эти все говорят:
— Возьмёмся мы все за руки и будем кружиться и петь!
Схватились все за руки, – конечно, и я в этом обществе, –
прихватили и меня за руки, и пошли мы по улице. Посреди улицы подняли
большую пыль, бегаем, орём на весь рот, то есть я молчу, а они поют. Я
хорошо знала, что никакие песни мне не положено петь, потому что я
пою псалмы о Господе.
Пропели одну песню, начали другую, начали и третью, – до чего
она мне показалась красивой, эта песня, что у меня не хватило силы
удержаться. Даже не помню, как это случилось, что я так громко начала
с этими девочками распевать. Поднялась пыль – мы так кружили по улице.
Люди проходят мимо, посматривают на нас, конечно, с
ненавистью, потому что пыль стоит столбом. Но когда продолжался этот
наш такой радостный пир на улице, люди даже покрикивали на нас.
Я обратила внимание, что очень люди смотрят на меня. На меня
напал великий ужас. В то время пришло мне слово Божие, которое я
читала: “Кто отречётся от Меня пред людьми, – так сказал Спаситель
Иисус Христос, – отрекусь от того и Я пред Отцом Моим небесным”. На
меня такой ужас напал: “Что я сделала? Ведь я отреклась от Господа!
Вот этот мир, он проходил мимо меня, он слыхал, что я пою песню: не
пою о Господе, а неизвестно о чём я пела, как и все. Значит, я отреклась
от Господа перед этим миром, который теперь будет свидетелем против
меня пред Отцом небесным и Спасителем Иисусом Христом”.
На меня напала ужасная тоска, я сейчас же вырвала свои руки
и ушла. Не стало радости в сердце моём, скорбь одолела душу мою. Где
я ни ходила, мне казалось, что не так и солнце светит на земле, не так и
цветы пахнут вокруг меня. “Я потеряла спасение, я отреклась от Господа
моего Спасителя, Который за меня был распятый. А я так поступила
неразумно – забыла о Господе и отреклась пред грешным миром. Погибла
я навсегда!” – осталась эта мысль со мною. Я осталась бедная и нищая
и жалкая.
Всё время я служила. Приходила домой изредка, когда время
позволяло. Мама была крепко злая – отрады не было.