Расчёт с «квартирантами»
Потом я кончила у них свой срок и пришла домой. В это время я
как-то задержалась, – месяца три, наверно, я дома находилась, – и в
воскресение я шла в собрание. В то время и мать моя начала ходить в
собрание.
У матери было очень много икон: чуть ли не вся квартира была
завешана иконами. Одна икона была – Пантелеймон Исцелитель,
большущего формата: от пола до потолка была эта картина. На другой
стене был Николай Угодник; рядом же висел Антоний Феодосий, – всё
это были святые. В общем, перечислять их имена трудно сейчас. В углу
была икона Спасителя, а рядом – Матерь Божия и т.д. И золотые, и
серебряные, и деревянные были эти иконы. И день, и ночь возле Николая
Угодника, возле Спасителя и возле Пантелеймона Исцелителя горела
лампадка.
Когда мама моя пошла первый раз в собрание, мы, дети, не
знали, куда она пошла. Когда она пришла, был полдень воскресения.
Она была такая злая: всё лицо было у неё красное. Но она была очень
красиво одетая, мама моя.
В то время зашла соседка. Мама как раз начала раздеваться:
красивое было пальто на ней, китайский кремовый шарф и красивое
платье. Соседка посмотрела на эту одежду и говорит:
— Какая красивая у вас одежда! Вы не надевайте её так часто,
чтобы она не попортилась. Вот у вас доченька растёт! Сохраните для
неё хорошее и красивое.
Мать моя как загорелась после этих слов и говорит:
— Что? Я для неё буду хранить одежду мою? Да не дождётся
она никогда этого, чтоб я ей хранила свою одежду! Пусть работает! Что
заработает, то будет иметь.
Соседка была изумлённая:— Какая же вы мать, что вы добра не желаете своему дитю.
Ещё они пофыркали одна на другую – соседка ушла.
Мама разожгла грубу, пошла в кухню, взяла топор, заходит в
комнату и говорит:
— Так, мои дорогие квартиранты! Я больше не намерена вас
терпеть в своей квартире! Сейчас я вас порубаю и брошу в печь.
Мы, когда услыхали такие слова, поняли, что эта речь относится
к нам. Мы быстро соскочили из кровати и спрятались сразу под кровать.
Мама быстро подошла к Пантелеймону Исцелителю и топором
начала его рубить, потом схватила Николая Угодника и говорит:
— Ты – обманщик! Сколько лет я тратила деньги, покупая вам
масло для лампадок. День и ночь я жгла вам лампады, а вы мне ничем
никогда не были помощью. Поэтому все выбирайтесь из моей квартиры,
и все – в печь!
Мы с братом дрожали, лежа под кроватью, и шептались друг с
другом, говоря: “Наша мать с ума сошла. Она пожжёт иконы, а потом
порубит и нас и бросит в печку”. Мы даже боялись громко дышать, чтобы
она не услыхала. Мы знали, что она так любила эти иконы, и вдруг такой
хаос сотворила.
В то время зашла ещё одна соседка и застала эти обломки икон,
и мама работала с топором. Она, по-видимому, тоже испугалась, говорит:
— Что с вами? Что вы делаете?
Мать говорит:
— Дала расчёт всем квартирантам!
— Зачем вы так поступили из этой святыней?
Мать говорит:
— Вы знаете, я была в собрании у “штундистов” и слыхала, что
читали Закон Божий, что Бог не велел никому делать какой-либо образ и
поклонятся ему. Написано, что один Бог на небе, и Ему должно
поклоняться, и никаким кумирам!
Соседка с удивлением посмотрела на мою маму и ушла.
Мы поняли, что опасность миновала, – повылезали из-под
кровати.
С тех пор моя мать уже ходила в собрание, и мы уже вместе с
ней ходили, то есть я и мама. Мой брат не любил молиться и в собрание
не хотел пойти. Он даже в жизни своей не умел молиться и “Отче наш”,
– короче говоря, он Господа не любил.
Моё всё сердце привязалось к собранию евангелистов и к
Господу Богу. А мама моя всё чего-то искала: где только услышит, что
есть какие-то верующие ещё, она идёт туда и меня берёт с собою. И
всё, сколько она ни ходила, остановиться не могла нигде, и каждый раз делалась больше и больше злая. А моё сердце никуда не влекло от этого собрания, в которое я первый раз зашла.