1
Буэнос-Айрес, 2001 год
День, когда я принял свои первые роды
Кондиционер в клинической больнице вышел из строя уже в третий раз за неделю. Сто-
яла такая духота, что в палатах интенсивной терапии медсестрам приходилось держать над
постелью самых тяжелых больных пластиковые вентиляторы на батарейках. Коробка с венти-
ляторами, в количестве трехсот штук, прибыла в подарок от пережившего инсульт благодар-
ного пациента, который занимался импортом-экспортом, а потому оказался в числе тех редких
пациентов местной больницы, кто еще имел на счету достаточно долларов, чтобы помогать
другим.
Однако синие пластиковые вентиляторы были столь же ненадежными, как и обещания
закупить лекарства и медицинскую технику, и в больнице, окутанной жарким маревом шум-
ного аргентинского лета, то тут, то там раздавалось «¡Hijo di puta!»1
медсестер, даже самых
благочестивых, вынужденных заниматься реанимацией вентиляторов.
Но я не замечал жары. Я трясся от объявшего меня внутреннего холода, вполне есте-
ственного для новоиспеченного акушера, которому объявили, что ему предстоит принимать
свои первые роды. Беатрис, старшая акушерка, отвечавшая за мою подготовку, похлопав меня
по плечу пухлой темной рукой, сообщила об этом с обманчиво небрежным видом по дороге в
гериатрическое отделение, куда она направлялась раздобыть немного еды для одной из своих
рожениц.
– Она во второй палате, – махнула Беатрис в сторону родильной палаты. – Уже рожав-
шая. Трое детей. Но вот этот никак не хочет выходить. Хотя кто его за это осудит? – Беатрис
безрадостно рассмеялась и подтолкнула меня вперед. – Я скоро вернусь. – Однако, заметив,
что я нерешительно топчусь под дверью, напуганный доносящимися из палаты стонами, она
добавила: – Давай, Турко. Ты ведь знаешь, что ребенок может вылезти только из одного места.
Под дружный смех остальных акушерок я несмело вошел в палату.
Я планировал войти и с уверенным видом представиться, скорее для самоуспокоения,
нежели для того, чтобы произвести впечатление на рожениц. Однако женщина, стоявшая на
коленях и вцепившаяся в лицо своего мужа ладонями с побелевшими костяшками пальцев,
тупо мычала, точно корова, и я решил, что в данных обстоятельствах рукопожатие будет не
слишком уместным.
– Доктор, дайте ей, ради бога, обезболивающее! – проговорил будущий отец через при-
жатую ко рту пятерню жены.
В его голосе, как я успел заметить, слышалось такое же почтение, с каким я обращался
к своему больничному начальству.
– Ох, боже милостивый, почему так долго?! Ну почему так долго? – раскачиваясь на
пятках, рыдала женщина.
На ее футболке темнели пятна пота, собранные в хвостик волосы взмокли, и сквозь них
просвечивала бледная кожа головы.
– Последних двоих ты родила очень быстро, – гладя несчастную роженицу по волосам,
говорил ее муж. – Ума не приложу, почему этот никак не хочет вылезать.
Я взял висевшую на спинке кровати историю болезни. Роды продолжались почти восем-
надцать часов: слишком долго даже для первого ребенка, не говоря уже о четвертом. Моим
первым порывом было позвать Беатрис, но я его поборол. Вместо этого я с умным видом уста-
вился на историю болезни, пытаясь мысленно соотнести надрывные завывания роженицы с
записями в истории болезни. Под окном, на улице, в какой-то машине орала музыка: навязчи-
вый синтезированный ритм кумбии. Я хотел закрыть окно, но передумал. Было даже страшно
представить, что в этой темной клетушке может стать еще жарче.
– Вы не могли бы помочь мне положить ее на кровать? – попросил я мужа роженицы,
когда стоять, вперившись в историю болезни, стало уже неприлично.
Он с готовностью вскочил на ноги, явно довольный, что хоть кто-то наконец собирается
что-то делать.
Когда он перетащил жену на кровать, я измерил у нее давление, посчитал частоту схва-
ток и пощупал живот. Кожа у нее была скользкой и горячей. Головка ребенка находилась еще
высоко. Я поинтересовался у мужа историей предыдущих родов, но ключа к решению про-
блемы не нашел. Я в отчаянии посмотрел на дверь, мысленно призывая на помощь Беатрис.
– Ничего страшного, – вытерев лицо, сказал я в тщетной надежде, что так оно и есть.
И вот именно тогда я заметил другую пару, неприкаянно стоявшую в углу возле окна.
Они отнюдь не были похожи на обычных посетителей заштатной больницы для бедных; нет, в
своей яркой дорогой одежде они смотрелись бы куда уместнее в шведской больнице по ту сто-
рону площади. Волосы женщины, явно покрашенные у дорогого парикмахера, были собраны
на затылке в элегантный узел, но вот макияж, не выдержав сорокаградусной жары, расплылся
грязными лужицами под глазами и черными потеками на блестевшем от пота лице. Она крепко
держала мужа за руку и не отрываясь смотрела на несчастную роженицу.
– Может, ей нужны наркотические средства? – повернулась она ко мне. – Эрик мог бы
достать.
Мать, что ли? – рассеянно подумал я. Хотя для матери она слишком молодо выглядит.
– Нет, с наркотиками мы уже опоздали. – Я попытался напустить на себя уверенный вид.
Они выжидающе смотрели на меня. А Беатрис, как назло, словно сквозь землю прова-
лилась.
– Сейчас я ее осмотрю. – Поскольку меня никто не собирался останавливать, мне ничего
не оставалось делать, как начать действовать.
Я заставил роженицу подсунуть пятки под ягодицы и раздвинуть колени. Затем, дождав-
шись начала очередных схваток, я осторожно проверил шейку матки. Обычно эта процедура
весьма болезненная, но женщина была настолько измучена, что только слабо постанывала.
Примерно с минуту я пытался хоть что-то нащупать. Шейка матки была полностью раскрыта,
и все же мне никак не удавалось найти головку ребенка… А что, если это очередная проделка
акушерок типа той куклы, которую они попросили меня подержать в инкубаторе? Неожиданно
я почувствовал слабое шевеление. Обнадеживающе улыбнувшись, я направился к шкафчику
с инструментами, в глубине души надеясь, что необходимую мне вещь не успели позаимство-
вать медсестры из другого отделения. Но нет, вот она – похожая на вязальный крючок – моя
волшебная палочка. Я зажал инструмент в руке, чувствуя некий прилив эйфории от предвку-
шения того, что сейчас произойдет, и, более того, произойдет благодаря мне.
Воздух пронзил очередной вопль лежавшей на кровати женщины. Конечно, мне было
страшновато действовать самостоятельно, но в данной ситуации промедление смерти подобно.
А поскольку монитор сердцебиения эмбриона вышел из строя, у меня не имелось ни малейшей
возможности узнать, угрожает ли ребенку в утробе опасность.
– Держите ее крепче, – велел я мужу роженицы.
Затем, дождавшись перерыва между схватками, я завел в шейку матки крючок и проделал
крошечную дырочку в околоплодном пузыре. Похоже, вовремя не отошедшие воды мешали
продвижению ребенка. Несмотря на стоны женщины и оглушающий шум транспорта за окном,
я услышал слабый звук лопнувшей пленки, и неожиданно из роженицы мощным потоком хлы-
нула жидкость, а сама роженица села на кровати и произнесла с ноткой удивления в голосе,
хотя и без видимой паники:
– У меня начались потуги.
Именно в этот момент в палате появилась Беатрис. Увидев у меня в руке инструмент
и заметив напряженное лицо роженицы, которой помогал муж, Беатрис кивком велела мне
продолжать.
Все дальнейшее происходило точно в тумане. Помню только, как я увидел потрясающе
мягкие темные волосы, а также то, как направил руку женщины так, чтобы та почувствовала
головку и поняла, что все будет хорошо. Помню, как велел ей тужиться и дышать, а еще как
с радостью, восторгом и облегчением вопил во весь голос, когда появился ребенок. Пожалуй,
последний раз я так громко орал на стадионе, куда ходил с отцом смотреть футбол. Помню, как
выскользнула эта девочка, прямо мне на руки. Ее бледно-голубая, как мрамор, кожа момен-
тально приобрела насыщенный розовый цвет, совсем как у хамелеона, после чего малышка
издала долгожданный крик возмущения по поводу того, что появилась на этот свет с таким
опозданием.
И я поспешил отвернуться, потому что, когда я перерезал пуповину и положил ребенка
матери на грудь, у меня на глазах появились слезы, а мне ужасно не хотелось давать Беатрис
и другим акушеркам очередного повода для насмешек.
Беатрис легонько тронула меня за плечо и, вытирая вспотевший лоб, сказала:
– Когда закончишь, я сгоняю наверх, поищу доктора Карденаса. Она потеряла много
крови, так что, пока ее не осмотрит доктор, пусть полежит спокойно. – Беатрис говорила так
тихо, что я едва слышал ее, и она это знала. – Неплохо, неплохо, Ал. – Пожалуй, она впервые
назвала меня по имени. – Надеюсь, в следующий раз ты даже не забудешь взвесить ребенка.
Радостное возбуждение сделало меня смелее, и я решил проявить характер и ответить ей
в том же духе, но осекся, неожиданно почувствовав, что, пока мы разговаривали, атмосфера в
комнате неожиданно изменилась. Беатрис это тоже заметила и немного замедлила шаг. Вместо
восторженного воркования новоиспеченной мамаши и шепотков восхищенных родственников
мы услышали лишь жалобное:
– Диего, не надо, не надо… Диего, ну пожалуйста!..
Элегантно одетая пара приблизилась к кровати. Женщина, блондинка, как я заметил
только сейчас, дрожа всем телом, со странной полуулыбкой осторожно тянула руки к младенцу.
Мать, крепко прижимая к себе ребенка, в отчаянии шептала мужу:
– Диего, не надо, не надо… Я не могу этого сделать!
Муж нежно гладил ее по лицу:
– Луиза, мы же договорились. Ты ведь знаешь, что мы договорились. Нам и троих-то
детей не прокормить, уж не говоря о четвертом.
Она лежала с закрытыми глазами, вцепившись костлявыми руками в застиранную боль-
ничную пеленку.
– Диего, вот увидишь, все наладится. У тебя будет больше работы. Умоляю тебя, любовь
моя, не надо…
Лицо Диего исказилось. Склонившись над женой, он начал отрывать – палец за пальцем
– ее руки от ребенка.
– Нет! Нет, Диего! Умоляю! – заголосила несчастная женщина.
Радость от появления на земле нового человека сразу испарилась, а когда я понял, что
происходит, у меня противно заныло внизу живота. Я собрался было вмешаться, но Беатрис,
с непривычно мрачным выражением лица, остановила меня, едва заметно покачав головой.
– Уже третий случай за этот год, – пробормотала она.
Диего удалось забрать ребенка. Не глядя на малышку, он крепко прижал ее к себе, а
затем, зажмурившись, протянул блондинке.
– Мы будем очень-очень ее любить, – сказала она дрожащим от слез голосом с явно
выраженным аристократическим выговором. – Мы так долго ждали…
Несчастная мать в диком приступе отчаяния попыталась встать с постели, однако Беатрис
ее остановила.
– Ей нельзя шевелиться, – отчеканила акушерка, не скрывая своего неудовольствия необ-
ходимостью участвовать в этом деле. – Вы должны заставить ее лежать неподвижно до прихода
врача.
Диего обнял жену, то ли успокаивая, то ли удерживая ее на месте.
– Луиза, они дадут ей все, что душе угодно, а мы получим деньги, чтобы прокормить
детей. Ты должна подумать о наших детях, о Паоле, о Сальвадоре… Подумать, как туго нам
пришлось…
– Это мой ребенок! – Женщина, придавленная всей тяжестью тела Беатрис, в отчаянии
вцепилась в лицо мужа. – Вы не можете ее у меня отнять!
На лице у мужчины остались кровавые полосы от ее ногтей, но он, похоже, не чувствовал
боли. Блондинка с мужем слегка попятились в сторону двери. У меня в ушах стояли душе-
раздирающие крики роженицы, и я застыл возле раковины, не в силах даже посмотреть на
ребенка, которому помог появиться на свет.
И с этого дня я напрочь забыл о красоте первого принятого мной младенца. Я помнил
только истошные вопли той матери, ее страдальческое лицо, отмеченное печатью горя, кото-
рому, как я догадался, суждено навечно поселиться в ее душе. А еще я запомнил ту блондинку.
Женщина была явно шокирована происходящим, но поступиться своим тоже не собиралась.
Она воровато кралась к двери, приговаривая:
– Ее будут очень любить. – Она повторяла свои слова, наверное, уже в сотый раз, хотя то
был глас вопиющего в пустыне. – Ее будут очень любить.