Разлука

Closer
Металл, зеркала, звук кроссовок по полу. Пот капает с подбородка. Дыхание тяжёлое, резкое. Он в толстовке, наушники сброшены на шею, бьёт по груше с какой-то одержимостью.
Рядом — Хосок и Намджун. Они наблюдают молча. Видно: радуются, что он вернулся. Но видно и другое — что-то в нём другое. Жёстче. Тише.
— Хёнг, ты только пришёл, не обязательно так гнать, — говорит Хосок, присев на скамью. — Спина не взорвётся?
— Я в норме, — отрезает Чонгук, не останавливаясь. Удары сильные, отточенные, почти злые.
— Ты будто бежишь от чего-то, — бросает Намджун, глядя прямо.
Он останавливается. Тяжело дышит, не смотрит в глаза.
— Я бегу к чему-то. Я должен вернуть форму. Жир ушёл — голос слабее стал, дыхалка никакая.
— А Камелия как? — почти небрежно кидает Хосок.
Пауза. Он будто не слышит. Смотрит в зеркало. Видит себя. Не узнаёт.
— Всё нормально, — глухо.
Он берёт полотенце, вытирает лицо. Смотрит на себя снова. Там — влажные волосы, усталые глаза, натянутая кожа. Вроде бы он. Но не тот.
"Фанаты ждут.
Нельзя быть слабым.
Ты — Чонгук.
Ты обязан сиять."
Он повторяет это внутри себя, как мантру. Но чем больше повторяет, тем больше пустоты разливается под рёбрами.
Хосок переглядывается с Намджуном. Тот тихо говорит:
— Он потерял ориентир. Думает, что если снова будет "идеальным", всё станет, как прежде.
— А не станет, — шепчет Хосок.

Чонгук садится на пол. Спина к стене. Смотрит на телефон.
Новость в ленте: «Idol's Return: Jungkook's First Steps Back!»
Тысячи лайков. Сердца.
Но в уведомлениях ни одного сообщения от Камелии.
Он не пишет ей.
Он боится прочитать в ответ то, что сломает защиту, которую только начал строить.
Он зажимает экран в ладони.
И продолжает молчать.

Квартира была тёмной, только экран телефона светился синим светом.
Камелия сидела на диване, укрывшись пледом, босые ноги поджаты, волосы растрёпаны — она даже не заметила, как день перешёл в ночь.
Пальцы пролистывали экран. Лента была вся им.
Фото, видео, прямые эфиры, короткие клипы.
Он в зале. Он улыбается. Он машет фанатам. Он с ребятами.
"Наш Чонгук снова с нами!!! 💜"
"Посмотрите на его взгляд... Бог, мой муж вернулся из армии!"
"Камбэк века!"
"Не знаю, как он умудряется быть таким идеальным."
"Он точно никого не любит, кроме сцены. И нас 😍"
Она остановилась. Смотрела в экран долго.
На его лицо. На эту улыбку.
Такую... публичную. Теплую, но не её. Не для неё.
Он был с ней три часа назад. Молчал. Говорил, что «нужно вернуться в форму».
Но для них — он уже сияет.
Для них — он старается. Живёт.
Для неё — не осталось даже "ты как?"
Она вспомнила, как он когда-то писал:
«Я хочу, чтобы ты была первой, кого я обниму. Первой, кому улыбнусь. Первой, с кем поделюсь воздухом, когда всё это закончится.»
Ложь.
Или... что-то, что умерло по пути.
Она смахнула уведомление и тут же наткнулась на очередную фанатку:
"Он никому не принадлежит. Он — наш."
Словно плевок.
Словно напоминание: "Ты — за кадром. Ты — тень. Ты — лишняя."
Она закрыла экран. Уронила телефон рядом.
Глаза наполнились слезами.
Не от обиды. От ощущения, что он больше не её.
Что никогда и не был по-настоящему.
Он говорил, что вернётся.
Но не сказал — кому.
Камелия сидела на краю кровати.
В руках — телефон. Палец завис над кнопкой "вызов".Она долго смотрела на имя в контактах: "Чон."

Не «любимый». Не «мой». Просто — «Чон».
Простой, как он стал сейчас. Холодный, удалённый.

Нажала.Гудки.Один.Второй.Третий.
Никакого ответа.

Она слушала до конца, пока не включилась голосовая почта:
«Привет, это Чонгук. Сейчас не могу говорить, но...»
Она сбросила.Не перезвонил. Не написал. Даже не скинул "занят".
Она молча встала. Сходила в ванную, умылась, переоделась. Положила в сумку пару вещей — не как будто "уходит", а как будто просто "на время, подышать".
Поставила чашку на кухне вверх дном — чтобы он знал, что была здесь.
И ушла.

Без цели. По набережной, потом по улицам, мимо кафе, где когда-то сидели вместе. Всё напоминало — и всё резало.
Она не плакала. Просто... стёрлась из момента.Как будто стала дымкой — незаметной, ни к кому не привязанной.
Часам к двум она заселилась в отель неподалёку.Номер был обычный. Безликий. Но с тишиной, которая, в отличие от их дома, не ранила.Она легла на кровать, но не спала.Телефон — рядом. Лицом вверх. Ожидание — как фонарик в темноте.
Он не звонил.

Он вошёл в квартиру около четырёх утра.
Сквозняк, влажная толстовка, выжатое тело.
Он был полностью опустошён.
Бросил сумку в прихожей.Разулся кое-как.
И сел на диван.Пальцы заныли. Мышцы дрожали.Мысли? Их не было. Только шум.

Он даже не заметил, что в квартире не пахнет лавандой.Что чашка перевёрнута.
Что свет в спальне не включался.

Он просто закрыл глаза.И уснул прямо там — в одежде, сидя, как будто ушёл не во сне, а снова от неё.

Часы показывали 05:12.
Телефон всё так же лежал рядом.Ноль уведомлений.Глаза Камелии покраснели.
Усталость сдавливала виски.
И только тогда — она впервые за ночь уснула.Не от покоя,а от безысходности. Словно всё внутри обмякло и сдалось.

Пять лет назад. Начало.

Их история началась незаметно, как всё настоящее.
Она пришла работать в агентство временным переводчиком. Тихая, сосредоточенная, не из тех, кто искал внимания. Брюнетка с чертами двух культур — смесь латиноамериканской мягкости и корейской собранности. Камелия Ри.
Он был на пике — в расписании не оставалось воздуха, вокруг всегда кто-то стоял: менеджеры, стилисты, фанаты. Айдол. Яркий, напряжённый, загнанный. Чон Чонгук.
Она не смотрела на него, как все.
Он это заметил первым.
Сначала всё было мимолётно. Встречи в коридоре. Молчание между переводами. Короткие взгляды в отражениях стекла.
Потом — случайные моменты стали поводами. Они начали искать друг друга в промежутках между шумами.
Их тишина быстро стала куда громче всех аплодисментов. Он влюбился в её лицо — чужое и родное одновременно.
Но по-настоящему зацепился за её спокойствие. Она не требовала времени. Не просила слов. Она просто была.
Там, где всё рушилось — она оставалась.
Она приняла его правила. Редкие встречи. Никаких фото. Никаких признаний вслух.
Он не мог делить с ней сцену, но отдавал всё остальное — каждый взгляд, каждую усталую улыбку по ночам.
И так они прожили пять лет.
Сначала всё было лёгким. Тайным. Но настоящим.Потом армия.
Страх потерять то, к чему он шёл всю жизнь.
Он замкнулся, стал резким. Погрузился в зал, в цифры, в тело, которое нужно было "сохранить".
Она осталась рядом. Укладывала спать. Ждала под дверью. Писала письма, когда не могла говорить.
Он не просил. Но она была. Потому что иначе — он не знал бы, куда вернуться.
Теперь он вернулся. Но не к ней. Он вернулся к себе прежнему, точнее — к своей попытке им снова стать. К сцене. К свету. К миллионам.
А она — осталась той же.Тихой. Верной. Но впервые — невидимой. И что-то между ними, что раньше было живым, теперь стало тенью, словно вся их любовь ушла в режим ожидания.
Он давно привык жить в движении.
Время для него было не линейным, а рваным — гастроли, перелёты, перерывы между тренировками, график, в который невозможно вписать простое: «остановиться». Они говорили, что он рождён быть артистом. Он сам в это верил.
Но иногда, в промежутках между шумом и светом, в тишине пустых гримёрок, он вспоминал.
Не фанатов. Не сцены. Не музыку.
А то, что было рядом.
Её руки, укутанные в рукава, когда она приносила ему чай. Её взгляд, в котором никогда не было ожидания — только принятие. Тишину, которую они делили без усилия. Она была рядом, когда никто другой не знал, какой он бывает, когда с него снята сцена. Видела, как он засыпал от истощения, как молчал неделями перед отправкой в армию, как терял уверенность в себе, когда никто этого не замечал. И не ушла.
Он вспоминал, как однажды проснулся и понял — она провела всю ночь на диване, не разбудив его, не потребовав внимания. Просто осталась рядом, как воздух.
Как щит, о котором не просят.
Он не говорил "спасибо" — потому что слишком быстро привык к тому, что она будет. Всегда.
Теперь он знал:
она была той самой частью его мира, которая никогда не просила быть на сцене, потому что жила за кулисами— там, где он был настоящим.
А теперь... он не помнил, когда последний раз слышал, как она дышит рядом.
Не заметил, когда перестал слышать.
Он просто шёл вперёд. В форму. В студию. К фанатам. К свету.
Но внутри будто что-то медленно пустело.
Как будто он каждый день забывал кусочек её.
И всё чаще начинал вспоминать слишком поздно.
Слишком... после.