2
Я родилась в 1958-ом году, в Париже. Мой отец отличался мягкостью сердца, легкостью - нрава - и целым букетом из генов : был швейцарским гражданин, полуфранцуз-полуавстриец, с Дунайской прожилкой. Я сейчас раздам несколько прелестных, глянцевито-голубых открыток. Ему принадлежала роскошная гостиница на Ривьере. Его отец и оба деда торговали вином, брильянтами и шелками. В свои тридцать лет он женился на англичанке, дочке известного альпиниста на то время, внучке двух Дорсетских пасторов, экспертов по замысловатым наукам, предметам: палеопедологии (палеопочвоведени), и Эоловым арфам. Обстоятельства и причина смерти моего весьма фотогеничного отца были довольно оригинальные, придуманные моим детским, неокрепшим разумом. Мне же было тогда всего три года, и кроме какого-то то ли теплого тупика, уголка в темнейшем прошлом у меня ничего от него не осталось в котловинах, впадинах моей не очень светлой памяти, за которыми - если вы еще не в силах выносить мой слог (пишу под надзором) - садится солнце моего младенчества: всем вам, наверное, знакомы эти благоуханные остатки дня, которые повисают вместе с мошкарой над какой-нибудь цветущей изгородью и в которые вдруг попадаешь на прогулке, проходишь сквозь них, у подножья холма, в летних сумерках — глухая теплынь, золотистые мошки.
Старшая сестра матери, Сибилла, бывшая замужем за двоюродным братом моего отца — вскоре, впрочем, бросившим ее, — жила у нас в доме в качестве не то бесплатной гувернантки, не то экономки. Впоследствии я слышала, что она была влюблена в моего отца и что однажды, в дождливый денек, он легкомысленно воспользовался ее чувством — да все позабыл, как только погода прояснилась. Я была чрезвычайно привязана к ней, несмотря на суровость — роковую суровость — некоторых ее правил. Может быть, ей хотелось сделать из меня более добродетельного вдовца, чем мать. У тети Сибиллы были лазоревые, окаймленные розовым глаза и восковой цвет лица. Она писала стихи. Была поэтически суеверна. Говорила, что знает, когда умрет — а именно когда мне исполнится шестнадцать лет, — и так оно и случилось. Ее муж, испытанный вояжер от парфюмерной фирмы, проводил большую часть времени в Америке, где в конце концов основал собственное дело и приобрел кое-какое имущество.
Я росла однако счастливым, здоровым ребенком в ярком мире книжек с картинками, чистого песка, апельсиновых деревьев, дружелюбных собак, морских далей и улыбающихся лиц. Вокруг меня великолепное море, такой частной вселенной, выбеленным мелом космосом, песком, посреди другого, голубого, громадного, искрившегося снаружи. От кухонного мужика в переднике до короля в летнем костюме все любили, все баловали меня. Пожилые американки, опираясь на трость, клонились надо мной, как Пизанские башни. Разорившиеся русские княгини не могли заплатить моей матери, но покупали мне дорогие конфеты. Он же, друг семьи, брал меня кататься на лодке и ездить на велосипеде, учил меня плавать, нырять, скользить на водяных лыжах, читал мне «Дон-Кихота» и я обожала и чтила его и радовалась за него, когда случалось подслушать, как слуги обсуждают его разнообразных любовниц — ласковых красавиц, которые очень много мною занимались, воркуя надо мной и проливая драгоценные слезы над моим вполне веселым безматеринством. После смерти отца его дело всей жизни, гостиница, в которую он вложил много сил, денег и все таки она окупалась, с каждым годом гостиница становилась более популярной. Мать не волновалась за меня, всегда смотрели за мной то гувернантки, то разговоры с жителями нашей гостиницы, то посиделки с другом семьи и его любовницами. В общем, смотрели все кроме матери, она была занята бизнесом и повзрослев я поняла, что это было правильное решение.
Я училась в английской школе, находившейся в нескольких километрах от дома; там я играла в «ракетс» (ударяя мяч об стену ракеткой или ладонью), получала отличные отметки и прекрасно уживалась как с товарищами, так и с наставниками. До тринадцати лет (т. е. до встречи с моей маленькой Аннабеллой) было у меня, насколько помнится, только два переживания определенно полового порядка: торжественный, благопристойный и исключительно теоретический разговор о некоторых неожиданных явлениях отрочества, происходивший в розовом саду школы с американским мальчиком, сыном знаменитой тогда кинематографической актрисы, которую он редко видал в мире трех измерений; и довольно интересный отклик со стороны моего организма на жемчужно-матовые снимки с бесконечно нежными теневыми выемками в пышном альбоме Пишона, который я тишком однажды извлекла из-под груды мрамористых томов лондонского «Graphic» в гостиничной библиотеке. Позднее мать, со свойственным ей благодушием, дала мне сведения этого рода, которые по ее мнению могли мне быть нужны; это было осенью 1971-го года, перед моим поступлением в гимназию в Лионе (где мне предстояло провести три зимы); но именно летом того года мать моя, увы, отсутствовала — разъезжала по Италии вместе с давней школьной знакомой и ее дочкой — так что мне некому было пожаловаться, не с кем посоветоваться. Мне было тоскливо только от этой мысли. Но разум мой затмила одна девочка, моя Аннабелла.