Предисловие
"Одержимость Лией, Исповедь". Так и были названы записки автора, двойное название. Сам автор "А.Д" совершил самоубийство, за день до судебного разбирательства своего дела. Ее адвокат, защитник, мой близкий друг Джейсон Картрайт попросил проредактировать манускрипт, основываясь на завещании своего клиента, но один пункт уполномочивал принять меры подготовки к печати. Мое задание было гораздо проще, чем мы предполагали. Если не считать явных описок, тщательного изъятие деталей, которые несмотря на старания самой Алены еще уцелели в тексте, как некие памятники (указание мест и людей, приличием нужно было обойти, а человеколюбие пощадить), можно считать, что эти примечательные отрывки записок находятся в неприкосновенности. Причудливый псевдоним их автора - ее собственное размышление, желание; и само собой разумеется, что эта маска - сквозь которую видно то самое желание - маска должна остаться на месте согласно желанию ее носителя. Меж тем можно и порассуждать над ее псевдонимом, имя - ничего особенного, ведь многие пытаются менять, особенно в написании рассказов, не каждый хочет чтобы его узнали, правда ли? Любопытствующие все же могут найти сведения об убийстве, совершенном "А.Д.", в газетах, за сентябрь-октябрь **** годов; его причины и цель продолжали бы оставаться тайной, если бы настоящие мемуары не попали бы ко мне на стол, в световой круг настольной лампы.
В угоду читателям, интересующимся дальнейшей судьбой "живых образцов", детей главной героини, и нет они не пошли по стопам собственной матери, но отказались от фамилии и отрицают родственность с ней. Ее дочь "Ава" (имена изменены ради неприкосновенности данных лиц) сейчас студентка-второкурсница учится в Париже и сама обеспечивает себя, сразу после раскрытия преступления "отрезала" все линии с родственниками, поменял фамилию и больше не было упоминаний в документах из Ордера. "Рита" недавно вышла замуж за хозяина гостиниц во Флориде, но в скорее скончалась во время родов, разрешившись мертвой девочкой. Сторожа кладбищ, так или иначе упомянутых в мемуарах автора, не сообщают, встает ли кто из могил.
Для читателя. Если произведение рассматривается просто как роман, ситуации и эмоции, в нем описанные остались бы раздражительно-неясными, если бы они были обесцвечены при помощи пошлых иносказаний автора, которые были вырезаны по причине изъятия цепких деталей из текста и описания хода преступления. Правда, во всем произведении нельзя найти каких либо пошлых прямых знаков. Если сказать прямо то: здоровяк-флистер, прирученный к современным условиям. Он стал вторым редактором который просто соединил все и сделал полноценный текст, и я ему благодарен. Любой профессиональный порнограф и тот же самый эрудит возразит, что страстная исповедь, сводится к "буре в пробирке" : что каждый год оба пола с процентным соотношением в 12 - по скромному подсчету, ежели верить статистике и некоторым книгам, - проходят через такой же "особый опыт", который "А.Д", описывает с таким отчаянием; и что, пойди наш безумный мемуарист в то роковое лето к компетентному психопатологу, никакой беды бы не случилось. Все это так, - но тогда не было бы этой "Исповеди", и освета этой ситуации в принципе. Таких ситуаций много, даже очень, но многое скрывается и жертвы не признаются. Возможно если бы жертва не призналась, не было этого самоубийства в камере, не было бы состава преступлений, не было самого этого рассказа, но и жертву жаль.
Да простится сему комментатору, если он повторит еще раз то, что упоминалось выше, я неоднократно настаивал в своих трудах и лекциях, а именно, что "неприличное" бывает зачастую равнозначимое "необычному". Великое произведение искусства всегда оригинально; оно по своей сущности должно потрясать и удивлять, "тобишь шокировать". У меня нет никакого желания "прославлять" автора данных мемуаров "А.Д". Нет сомнения, что он отвратителен, что он низок, что он служит ярким примером нравственной проказы, что в нем соединены свирепость и игривость, которые может быть и свидетельствуют о глубочайшем страдании, но не придают привлекательности некоторым его душевным излияниям. Ее чудаковатость, конечно, тяжеловата для восприятия. Отчаянная честность, которой трепещет ее исповедь, отнюдь не освобождает ее от ответственности за дьявольскую изощренность. Она ненормальна. Но с каким волшебством певучая ее скрипка возбуждает в нас нежное сострадание к Лии, заставляя нас зачитываться рассказом, несмотря на испытываемое нами отвращения к автору!
Как описание клинического случая, этим мемуары несомненно суждено стать одним из классических произведений психиатрической литературы, и можно поручится, что через десять лет термин "нимфетки"будет в словарях и газетах, но и будет осуждаться. Как художественное произведение, далеко выходит за пределы покаянной исповеди; но гораздо более важным, чем научное издание со стороны психиатрии, и художественная ценность, мы должны признать нравственное ее воздействие на серьезного читателя, ибо этот мучительный анализ единичного случая из тысячи, а может и сотни тысяч, содержит в себе и общую мораль. Беспризорная девочка, занятая собой мать, задыхающийся от похоти маньяк - все они не только красочные персонажи единственной в своем роде повести; они, кроме того, нас предупреждают об опасных уклонах; они указывают на возможные бедствия. "Одержимость Лией" должна бы заставить нас - родителей, социальных работников, педагогов - с вящей бдительностью и проницательностью предаться делу воспитания более морально здорового поколения в более надежном мире.