Белые розы и красная записка

Солнечные лучи пробиваются в палату через окно. Легкий ветер играется со шторами, иногда заглядывая в палату. Хёнджин сидит на кровати, пока доктор разговаривает с ним насчет выписки и дает наставления.

— Мы предлагаем еще пару дней понаблюдать в больнице. Если все будет хорошо, то выпишем вас через два дня.

— А нельзя как-нибудь ускорить этот процесс? — с надеждой спрашивает брюнет, на что доктор вздыхает.

— Понимаете, господин Хван, мы бы с радостью вас выписали уже сегодня, вот только господин Ли сказал, чтобы мы предоставили вам полное лечение. У врачей все очень строго. Пациент просит — мы выполняем.

Хёнджин вдруг усмехается. Ну конечно. Феликс просто так бы никогда не уходил. Для него важно все. Ему нужно, чтобы все было под его контролем, и плевать он хотел на мнение Хёнджина.

С одной стороны это хорошо, что младший так заботится о парне, но, честно, он уже задолбался лежать в больнице. Ему хочется уже почувствовать свежий воздух, увидеть лица своих подчиненных, потому что просто хочется. Обнять своего парня, в конце концов. Из больницы когда хочешь не можешь уехать. А вот когда он был здоров, то мог хоть ночью ездить к блондину и обнимать его. Теперь же они видятся тогда, когда у Феликса появляется свободное время. И когда наступает часы приема. В остальное время Хёнджин либо ходит на обследования, либо часто спит во время прихода Ли, потому что лекарства делают свое дело. В общем, надоело все.

Доктор ушел сразу же, объяснив, что его ждут другие пациенты. Хёнджин остался в палате один. Он пробыл в больнице уже долгое время. За это время мир в его глазах словно потерял краски: все стало серо-белое. Становится светло, только когда его личное солнышко приходит к нему проверить его, иногда засыпают вместе, а иногда Хван наблюдает за тем, как Феликс что-нибудь рассказывает, при этом активно жестикулируя. Ему мало. Хочется большего. А из-за больницы ему не дают этого сделать. Именно поэтому Хёнджин никогда не любил больницы.

За его спиной слышится тихий скрип двери, но парень не оборачивается. Слышится шуршание пакетов, а после его шею обвивают холодные маленькие руки. На лице появляется улыбка.

— Знал бы ты, какие сейчас пробки после обеда, — любимый голос разливается внутри теплом. Как давно ему хотелось услышать его вживую, а не через трубку мобильного телефона.

— И поэтому ты попросил водителя ехать в объезд, да? — усмехнулся Хёнджин, подставляясь под руку, которая зарылась в его волосы.

— Разве что чуть-чуть. — Хитро прошептал Феликс и обнял парня, уткнувшись в шею. — Я скучал.

— Я тоже.

От Феликса исходило тепло. Хотелось привязать его к себе и не выпускать из своих рук. Чтобы он всегда грел только его и светил только для него. Хёнджину всегда будет мало Феликса.

— Ты обедал? — спрашивает старший, нарушая их тишину.

— Не успел. Я сразу после съемок поехал к тебе, — блондин отстранился и обошел кровать, чтобы сесть к Хвану на колени. — Ты такой красивый.

— В больничной одежде, с бинтами и капельницами? — смеется, укладывая свои руки на чужую талию. Она стала меньше.

— Все равно красавчик, — касается чужих губ, оставляя на них короткий поцелуй.

Хёнджин тянется вперед, касается свои носом чужого, трется, просит ласки. Ему мало.

— Заставляешь меня еще два дня мучиться вдали от тебя, — вдруг жалобно говорит Хван, пряча свое лицо в изгибе чужой шеи. Феликс закатывает глаза, но позволяет старшему делать из себя подушку для обжиманий.

— Не понимаю, о чем ты.

— Не делай из себя дурачка. Зачем попросил еще продлить мое лечение?

Хёнджин отстранился, заглядывая в феликсовы глаза. Тот старается отвести взгляд, но не может. Только слабая улыбка, которая сразу же пропадает.

— Я просто волнуюсь за тебя, — бурчит блондин, опустив взгляд.

Сколько бы времени не прошло, он всегда будет волноваться за старшего. Будь тот даже в безопасности, сердце младшего все равно будет разрываться от их расстояния, не имея возможности связаться. После того, как Хван попал в больницу, Феликс несколько дней не мог спать и есть. Он молился, лишь бы только он очнулся. Когда это произошло, он благодарил небеса, врачей, всех, за то, что его любимый человек оказался жив. Потом он решил, что в больнице парень находится в безопасности, и делал все, чтобы он остался там подольше. Потому что волновался. Сколько бы раз он себя не успокаивал, ему всегда будет недостаточно слов “я в порядке, можешь не переживать”.

— Ликси.. — Хёнджин взял его руки в свои, поглаживая пальцами костяшки. — Я здоров. Мои раны зажили. Нет необходимости просить продлить мое лечение еще на пару дней. Потому что это не поможет. Тем более, это не смертельно.

— Ты чуть не умер..!

— Но живой ведь.

— Только благодаря судьбе, — Феликс надул губы, отвернув голову. — В тот день, когда Крис позвонил Минхо и сказал, что ты ранен, я испугался. Я очень сильно испугался..

Голос его дрогнул, а в горле Хёнджина появился ком. Ему было тяжело даже сглотнуть, что уж он тут сказать-то мог.

— Когда я увидел тебя, мое горло сдавило. Я не мог говорить и даже дышать. Мной овладел страх за то, что ты не очнешься. Я ночевал с тобой, говорил с тобой, надеясь что ты услышишь меня и откроешь глаза. Ночью я не спал. Мне снился ты. Говорил, что все хорошо, звал с собой. Потом куда-то шел, а я тебя останавливал. Мне было тяжело. А когда ты очнулся, я решил, что больше не оставлю тебя. Буду рядом с тобой. Потому что боюсь снова испытать тот же страх за то, что потеряю тебя…

По его щекам скатились слезы. Он прятал лицо, чтобы Хёнджин не видел его боли, которую ему пришлось пережить в страхе. Сейчас, когда все хорошо, он не хотел снова возвращаться к той боли. Не хотел думать о страшном, когда он только научился жить.

— Посмотри на меня, — попросил Хёнджин, тяжело сглотнув. Феликс выполнил просьбу, подняв взгляд на Хвана. — Ты видишь меня? — Кивок. — И ты слышишь меня. Я держу тебя за руки. Я живой. Ты не потеряешь меня никогда.

Они смотрят друг другу в глаза, держатся за руки, словно прощаются навсегда. Слезы на чужих щеках делают больно, поэтому Хëнджин спешит вытереть их своими руками. Феликс льнет к руке как котенок, подставляясь под ласки.

— Ты не сможешь всегда оберегать меня. Точно также как и я. Никто не может быть в безопасности. Поэтому ни ты, ни я не сможем друг друга уберечь. Нам просто нужно с этим смириться и наслаждаться тем, что есть сейчас.

— Когда ты успел стать философом, а? — шмыгает носом младший, вызвав улыбку на лице старшего.

— Хватит плакать, я не могу смотреть на тебя в таком состоянии. Мне больно даже от одного вида, — Хван укладывает чужую голову на своё плечо, а сам старается сдержать слезы. Потому что понимает, что его слова действительно правда и сам злится из-за этого. Злится из-за того, что даже он не сможет уберечь Феликса от проблем. Не сможет.

— Ты голодный? — спрашивает Ли, как только он успокоился.

— Есть такое.

— Я принес все, что ты любишь. И курочку тоже, — Феликс подскакивает с чужих коленей и бежит к пакетами, чтобы разложить все на столе. Брюнет только с любовью наблюдает на его действиями. Однако, вспомнив кое-что, мрачнеет.

— Ты ешь? — спрашивает он, заставляя парня на секунду замереть от неожиданного вопроса.

— О чем ты? — улыбается Ли, продолжая раскладывать еду.

— Твоя талия стала меньше. И лицо осунулось. Руки как кости.

Каждое слово давалось с болью. Феликс пытался не слушать парня, чтобы не выдать правду. Он специально надел мешковатые вещи, чтобы старший не заметил этого, но сам же оступился и не продумал дальше. Сам сел на колени и позволил старшему обнять себя.

— Феликс? Почему молчишь?

Брюнет пристальным взглядом следит за младшим, руки которого вдруг стали слегка подрагивать. Это не ускользнуло от взгляда Хвана. Он все понял.

— Значит не ел, — утверждает.

— Просто съемок много было, я не успевал есть, — пытается оправдаться блондин. Оборачиваться не спешит.

— Я просил Минхо присылать тебе обед в студию хотя бы два раза в неделю. Ты ел?

Феликс молчит. Молчит, потому что не ел. Морил себя голодом, потому что новому заказчику нравились очень худые модели. Не мог сказать правду, что из-за работы губит своё здоровье. Потому что знает, что Хëнджин будет злиться.

— Ел, — лжет.

Хëнджин вздыхает. Не верит.

— Не лги.

Феликс поднимает взгляд, замечая что старший сжал ладони в кулаки. Держится, чтобы не сорваться.

— Один раз не смог поесть, — снова лжет. И снова Хван не верит.

— Скажешь, что это из-за работы?

— Хëнджин, давай не будем об этом. Я же сейчас здесь с тобой и собираюсь вместе пообедать.

— Значит теперь один раз в день будешь есть со мной, — ставит точку старший и подходит к столу.

Блондин лишь виновато смотрит на него, разглядывает его профиль, пока Хëнджин открывает коробку с еще горячей едой.

Ссора появилась так внезапно, и так же внезапно появилась трещина на мосту доверия.

🥀

Хëнджин убирает остатки от обеда, пока Феликс вышел из палаты. Злость, которая присутствовала час назад, сменилась раздражением. А потом виной за то, что наехал на парня. Теперь хотелось ударить самого себя за то, что надавил на больное. Понимал же, что блондину тяжело, и что он один был его поддержкой, но теперь даже он его обидел. Наверняка сейчас Феликс уйдет, скажет, что у него появились дела в студии. Хëнджин будет даже рад. Потому что сам бы от себя сбежал.

Когда стол был убран, а еда съедена, Хëнджин уставился в окно, ожидая парня. Взглянув вниз, на территорию больницы, где радостные родные встречали после выписки своих детей, друзей, родителей и супругов. Все они были счастливы. Сердце больно сжалось.

Он слышит скрип двери, поэтому спешит обернуться. Видит Феликса, который с виноватым взглядом проходит в палату и останавливается напротив парня.

— Я поговорил с доктором, — его голос хриплый и тихий. — и отменил свою просьбу. Ты можешь выписываться прямо сейчас.

Он смотрит в пол. Боится взглянуть в чёрные глаза, в которых некоторое время назад видел злость. Сам, не понимая почему, боится. Боится увидеть чужие глаза.

Феликс слышит как Хëнджин поднимается, а после подходит к нему, касаясь своими руками его. Теплые руки начинают согревать маленькие холодные. Ли поднимает глаза.

— Я люблю тебя, — говорит брюнет, слегка улыбаясь.

Феликс улыбается в ответ, сильнее сжимая родные руки. Поднимается на носочки, целует в губы, чтобы после прижаться к чужому лбу своим и прошептать тихо и ласково:

— Я тоже тебя люблю. Больше всех на свете..