Паутина смерти

Прошло уже больше месяца с той встречи. Он оставался единственным, кто увидел и заметил меня.

Я искала его повсюду, забыв о том, что, скорее всего, никогда уже не очнусь. Но тщетно.

Его нигде нет! — в ярости кричала всему миру.

Я скиталась по городу, который когда-то был моим домом, а теперь чувствовала себя в нём чужой. Измена Тео и подруги больше не вызывала ярости — лишь глухую, ноющую пустоту. Они стали призраками из моего прошлого, а я — призраком в их настоящем.

Единственной мыслью, тлеющей в моём заблудшем сознании, как уголёк в пепле, был Он. Тот, чьи глаза-бездны увидели меня. Чей голос звучал в самой глубине того, что когда-то было моей душой. «Когда обвалится небо». Что это? Угроза? Обещание? Приглашение?

— Ищу парня. Возраст: на вид — бесконечность. Взгляд: бездна, в которой тонут надежды. Хобби: апокалиптические пророчества. Взаимность обязательна, — пронеслось в моей голове, пока я бесцельно парила над крышами. — Или хотя бы того, кто моет посуду. Мечта-мечта.

Вскоре гнев иссяк, и я стала просто постепенно исчезать. Меня больше ничего не держало здесь. Я почти растворилась. Мой мир сузился до смутного наблюдения за миром живых. Я стала тенью, забывшей собственное имя.

Как вдруг всё изменилось. Воздух сгустился, зарябил, и знакомый городской шум сменился нарастающим гулом, будто сама реальность трещала по швам. Я подняла голову и увидела, как небо... трескается. По лазури поползли чёрные прожилки, словно паутина, и с шипящим звуком рвущейся ткани мир погрузился в зловещий багровый сумрак. Это был не закат. Это был конец света.

— Ну наконец-то! Я начала думать, что он меня продинамил... а небо-то всё-таки обвалилось? Так и где тот красавчик? Неважно. Красиво, — прошептала я, не в силах отвести взгляд.

Я смотрела завороженно. Это было... прекрасно? Не знаю почему, но мёртвая пустота внутри вдруг наполнилась ликующим восторгом. На моих губах проступила чужая, сумасшедшая улыбка. Воздух был густым и тяжёлым, пах озоном после удара молнии, пеплом, медной остротой спекшейся крови и чем-то приторно сладким. Месяц назад меня бы вырвало от этого смрада, но сейчас я вдыхала его полной грудью, как пьянящий, дурманящий аромат свободы. Наконец-то что-то настоящее!

От наслаждения у меня кружилась голова, и я не заметила, как мимо пронеслись странные маленькие создания, похожие на обеспокоенных детей. Я даже не разглядела их как следует. Они устремились к разлому. Я наблюдала, как они начали его затягивать, чинить. И почему-то это меня не радовало. Напротив, я пришла в ярость. Мне захотелось немедленно уничтожить их.

Ярость закипела во мне, свежая и пьянящая, куда более реальная, чем всё, что я чувствовала все эти месяцы. Эти... существа смели пытаться починить это прекрасное безумие? Починить моё освобождение?

Нет уж, детки. Эту картину я забираю себе. – сказала я и ...

С низким рыком, вырвавшимся из самой глубины того, что когда-то было моей душой, я рванулась вперёд. Моё призрачное тело, обычно невесомое и беспомощное, вдруг обрело плотность и ярость. Я не скользила сквозь воздух — я рассекала его, как окровавленное лезвие, оставляя за собой вихри багрового тумана.

Один из «детей» обернулся. Его лицо было не детским — на нём читалась древняя, безмерная печаль. Он протянул руку, и от его ладони повеяло холодом и покоем, пахнущим забвением. Нет. Нет! Я не хочу забывать. Я хочу помнить свою боль. Я хочу, чтобы они её почувствовали.

И тогда из самой сердцевины хаоса, из разверзшейся глотки мира, донёсся тот самый голос. Низкий, вибрирующий безмолвной мощью, от которого сжималось всё внутри. Он прозвучал не как приказ, а как констатация непреложного факта:

— Остановите её.

Голос болезненным леденящим эхом отдался в моём теле. Казалось, все кости переломались в один миг.

Я обернулась. Он стоял там, на краю обвалившейся реальности, его чёрные глаза пылали алым отражением апокалипсиса. Он не улыбался. Он смотрел на меня с холодным, оценивающим интересом.

Я продолжила своё нападение. Обезумевшая, я хотела уничтожить всё вокруг, и то, что меня пытаются остановить, лишь сильнее разозлило.

Он повторил приказ, и его слова впились в меня ледяными клинками:

— Остановите её.

Маленькие существа не могли меня сдержать, но стоило ему вмешаться — шансов не осталось. Один его шаг, один удар, ещё больше боли — и тьма.

Я очнулась в грязном, тёмном переулке, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене. Вокруг царила обыденная, отвратительная нормальность. Небо было скучно-серым и целым. Воздух пах пылью и помоями. Словно ничего и не было. Ни трещин, ни пьянящего запаха распада, ни Его... лишь гнетущее чувство потери, острее и тяжелее, чем прежде.

Мне больно, по щеке пролилась слеза, я начала вытирать её, но руки отчего-то были все в крови. Из моих глаз лилась кровь? Почему? Что случилось?

От непонимания мне стало ещё больнее, ещё тоскливее. Я захотела навестить маму, посмотреть, как у неё дела.

Стоя у двери родительского дома, я не решалась зайти.

Страшно. Эта мысль отдалась болью в груди. Мне и при жизни было страшно их навещать. Но сейчас это был другой страх. Собрав последние силы, я сделала этот шаг.

Я зашла домой и увидела, как моя мама с заплаканными глазами наводит лекарство отцу. Её лицо, обычно подтянутое и ухоженное, было покрыто морщинами горя, словно нелепо наложенный грим, казалось, она постарела на десять лет за эти недели.

«Как же всё так случилось? Моя малышка, когда же ты очнёшься?» — снова мама начала плакать, затем упала. — «Я же всего лишь хотела лучшей жизни для тебя, прости меня».

Мне было очень больно смотреть на матушку, поэтому я пошла к отцу, ... он не вставал с кровати? Его сильные руки, всегда такие твёрдые и уверенные, теперь беспомощно лежали на одеяле, а взгляд был устремлён в одну точку, полный немой тоски.

Почему мой отец, воевавший, отец, который видел всю гниль этого мира, сейчас весь в слезах?

Кажется, я никогда не понимала своих драгоценных родителей, они полностью разбиты. Из-за меня. Простите меня, мои дорогие.