Глава 11 - Там, где кончается воздух
Вечер тянулся, как жвачка, прилипшая к подошве. Город был плоским, тусклым, окна смотрели мимо. На стекле кухни выступило привычное «слышала». Катя не стерла. Сидела и слушала, как дом тихо перебирает своими внутренностями. Иногда он так делает — будто собирается что-то сказать и передумывает.
Телефон вспыхнул сам. Серое, пустое. Курсор мигает, как капля на кране.
03:03. Вниз.
Она не удивилась. Смешно, да. Взяла куртку, фонарик, мел. Пальцы дрожали так, будто в них поселилась чужая птица. Серые кольца на ладони почернели, стало трудно понять, сколько их. И неважно.
В подъезде пахло железом перил и мокрой шерстью. Где-то наверху кто-то пытался попасть ключом в замок и попадал со второй. Мир ещё жил. Хорошо.
На площадке подвал встретил её холодом — не ветер, не сырость, а тот самый холодильный, стеклянный. Дверь открылась без каприза. Внутри темнота не спорила со светом фонаря, просто вела его, как поводок.
Первый звон пришёл костью. Дзынь. Второй — в виске. Третий — где-то в животе. Катя шагнула.
Коридор был длиннее, чем днём. Лоза по плинтусу шевелилась, но тихо, словно ей велели. За каждым поворотом — тише, тише, тише. Воздух в горле сжимался, как верёвка, но это были только мысли. Она знала разницу. Почти.
В проёме перед ней появилась комната. Пустая, как коробка из-под обуви. В центре — стол. На нём лежала та самая книга, только без страниц. Пустая обложка, чернеющая изнутри. По краям — тонкие линии, похожие на сосуды, но они никуда не вели. В потолке — трещина, в стене — дыхание. Смерть стояла у двери, как тень, которая наконец нашла себе человека. Плащ не шевелился. Серпы — просто намёк, две дуги по бокам.
— Ты пришла, — сказала она спокойно. Будто речь о расписании. — Мы закончим без игры.
Катя хотела спросить «почему сегодня», но вопрос рассыпался. Слова где-то потеряли кости, остались только мягкие части. Она посмотрела на стол. На обложке проступило еле-еле, как дыханием на стекле: Кирилл. Всё.
— Я устала, — сказала Катя. Звучало ровно. Даже почти нормально. — Ты это и так знаешь.
— Знаю, — ответила Смерть. — Ты долго держалась. Дольше, чем многие. Дольше, чем ты думала.
Тишина. Дом прислушивался. Лоза у плинтуса перестала двигаться — как животное, услышавшее шорох. Паника подошла и села рядом, как всегда. Не давила. Просто смотрела.
— Тишина будет, — сказала Смерть. — Там, где я. Не красивее. Не легче. Просто будет.
Катя кивнула. Глупо, конечно. Но правда.
Телефон ожил в кармане, как маленькая рыбка.
Я рядом.
Она не стала отвечать. Вдруг захотелось смешного — написать «Живу». Пальцы дёрнулись и остановились. Не время.
Смерть подошла ближе. Холод вошёл под кожу, будто в неё вдохнули чужой воздух.
— Готова? — спросила она. Без давления, без ласки.
Катя подумала о кухонном стекле, где иногда появлялось «Живу», и о маленькой смешной рожице в ванной, которую кто-то рисовал парами. О том, как девочка сидела на парапете и болтала ногами. О том, что она так и не узнала, почему в реестре пустая строка напротив «причина». О том, что в этом городе пахнет батарейками и мокрым железом, и всё равно где-то смеются.
— Готова, — сказала она. И немного соврала. Или нет.
Смерть глянула так, будто услышала и «да», и «нет» сразу. Протянула руку — не кожу, не кость, а отсутствие тепла. Когда это отсутствие коснулось её, мир перестал дрожать. Просто стал ровным. Как вода в стакане после долгой качки.
Комната сжалась и упростилась. Потолок ушёл наверх, стены — в бок, пол — вниз. Воздух стал тонким, а потом законченным. Не было шага, не было жеста, не было инструкции. Было «хватит».
Где-то очень далеко, выше, хлопнула чья-то дверь. Нормально, по-человечески. И эта дверь, кажется, осталась жить.
Тьма приняла её без эффекта. Ни падения, ни света. Просто как если бы кто-то погасил в комнате последний прибор. Сердце дернулось — и устало. Тело стало лёгким воспоминанием. Паника не пошла с ней. Осталась на полу, как собака, которая поняла, что дальше не пустят.
Смерть держала её так осторожно, как держат вещи, которые не должны упасть, и повела туда, куда в этой истории ведут всех, кто больше не может. Ни огня, ни криков, ни карикатуры. Ад оказался коридором без букв. Архив, в котором у книг пустые обложки. Ты идёшь вдоль, и каждая — как зеркало, но без отражений. Тишина там не добрая и не злая. Просто высокая.
— Слышала, — сказала Смерть. И это было и про неё, и про Катю, и про каждый её «нет», и про каждый её вдох.
Катя хотела что-то добавить. Может быть то короткое «Живу», которое она писала на стекле. Но здесь стекла не было. И буквы не держались.
Она опустила взгляд. Там, где в этой тишине мог бы быть след, ничего не оставалось. Это странно успокаивало. Как чистый лист, только уже не для тебя.
Наверху, в доме, где пахнет железом и кошкой, на кухонном стекле ничто не проступило. Просто пустота. Сосед в тринадцатой квартире ругнулся из-за сломанной розетки и ушёл за инструментами. Девочка во дворе сменила мяч на верёвку, подкидывала её и не попала в ладоши. По трубе прошёл смешок, без причины. Лоза у плинтуса легла, как усталая змейка, и перестала дышать.
Город остался. Сирена — тоже. Книга в архиве закрылась сама. На обложке не было имени. Это честно.
А там, где кончается воздух, стало тихо. И эта тишина — не красивая, не правильная — просто тихая — приняла Катю так, как принимает вода: без вопросов, без условностей. Смерть не улыбалась и не скорбела. Она делала свою работу, которой, кажется, не будет конца.
Света не было. И не требовалось.