Глава 8 - Город, который шепчет
Подвал встретил её не темнотой, а чужим воздухом. Он был густой, влажный, с привкусом батарейки на языке. Фонарик полоснул по кирпичу, и кирпич выглядел как кожа под лупой. Слишком близко. Слишком живое.
Слева тянулся коридор. Плитка вела в никуда, как тонкая тропка на старой карте. На стене кто-то мелко вывел: «Иди». Буквы дрожали, будто написаны не рукой, а дыханием.
Катя шагнула. Её ботинок хрюкнул по мокрому. Вода? Нет. Тонкая лоза, та самая, только теперь она шла по шву плитки и тихо пульсировала. Она не стала трогать. Внутри вспыхнуло старое чувство: не прикасайся, не разбуди.
Сверху, где-то очень далеко, протянулась сирена. Не пожарная, не автомобильная. Та, после которой город становится плоским и мёртвым. Звук прошёл по костям, как холод.
Телефон в кармане коротко завибрировал. Катя не доставала, упрямо. Вибрация вернулась, как настойчивый палец в плечо. Она достала.
На экране не было уведомления. Чистый рабочий стол, только полосы шума, как у старого телевизора. И курсор, мигающий в пустоте. Слова проступили сами.
Слышала.
Она посмотрела вверх. Коридор пошёл дальше, сворачивая под невозможным углом. Как будто дом сломал себе сустав и теперь ходил так, не жалуясь.
Катя двинулась. Дышать стало тяжело. В горле вдруг сжалось, как будто кто-то накинул невидимую петлю. Воздуха хватало, но мозг решил иначе. Лёгкие сбились. Пальцы онемели, в ладонях пошли иголки. Паника подкралась не из темноты, а изнутри, с краю, как сосед, вставший слишком близко в лифте.
Стоп. Она прислонилась к стене. Холод туда, ладони сюда. Считать. Раз. Два. Три. Вдох. Раз. Два. Три. Выдох. Сердце барабанит неправильно, пусть. Ноги подкашиваются, пусть. Смотри на кирпич, на скол, на чёрную точку. Мир влезет в эту точку и перестанет пульсировать.
Пульсация отступила чуть-чуть. Хватит.
Телефон снова ожил.
Опусти глаза.
Она опустила. На полу, у самой носки, лежала детская верёвка, тонкая, белёсая, как сухожилие. Завязана в аккуратный узел. Рядом след босой ступни, один. Второго нет, как будто шаг оборвался в воздухе.
Катя не наклонилась. Просто стояла и слушала, как внутри снова сбивается дыхание. В голове на миг блеснула мысль, быстрая и холодная: повиснуть на чём-нибудь, чтобы стало тихо. Как будто чужая. Как будто подсунутая. От этой мысли стало стыдно и пусто одновременно. Странная смесь.
Ты устала, написало на экране. Буквы шли медленно, как будто их резали острым по стеклу.
Тишина недалеко. Сделай шаг и останься в воздухе. Я подержу.
Пальцы сжали телефон так, что скрипнул корпус. Она закрыла экран и сунула его обратно. Слова остались под веком, как негатив.
Коридор свернул ещё раз. Появилась дверь с табличкой «Узел связи». Смешно. Под табличкой висели оборванные кабели, как высушенные лозы. От них пахло пылью и озоном. Катя толкнула дверь. Петли не скрипнули. Внутри — тесная комната, стеллажи, катушки. На одной балке висела старая петля из телефонного шнура, обугленная на стыке. Пятно на стене похоже на тень от табурета.
К горлу подступило. Она ощутила, как тело делает шаг само, как будто кто-то поставил его на рельсы. Стоп. Ещё раз счёт. Раз. Два. Три. Смотри на малое. На соринку, на скол эмали, на дохлую муху в углу. Земля возвращается. Пространство сжимается до размера ладони.
Телефон вибрирует упрямо, как жук.
Не смотри вниз, появилось вдруг. Потом сразу другое, чужое, тяжёлое, как камень:
Повесься.
Слово повисло на экране грубо и дешево. Как автоматная надпись на остановке. И от этого стало хуже, потому что дёшево не значит безопасно. Дёшево значит привычно.
Катя выдохнула.
— Ты хочешь, чтобы я сама сделала твою работу, — сказала она воздухом. — Значит, тебе нужно моё согласие. Его не будет.
Комната отозвалась щелчком. Где-то в стене скатился сухой шарик, как в детской игрушке. Телефон включил камеру сам. Объектив смотрел вверх, на балку, на чёрный овальный след. На экране тонкой линией появился контур верёвки, которого в реальности не было. Дополненная реальность от самой смерти. Удобно. Пугающе.
Она опустила телефон экраном вниз. Сделала шаг в бок. И увидела в дальнем углу табурет. Сломанная ножка подперта кирпичом. Пыль на сиденье ровная, без следа. Значит, никто здесь недавно не стоял. Значит, картинка хочет, чтобы она встала. Значит, нельзя.
Паника вернулась, другая. Тупая, как резиновый молоток. Сухо во рту. В висках свист. Внутри мышца сжалась до размера ореха. Её тянуло туда, на табурет, не как к смерти, а как к выключателю. Тайная кнопка «выключить всё». Этого хотелось прямо телом, не словами.
Она села на пол. Колени к груди. Лоб на руки. Вдох на три, выдох на три. Зубы стучат сами, пусть. Внутри голос тихий и злой: не надо из этого делать выбор. Сейчас это не ты. Сейчас это химия и тени. Дай пройти.
Сирена наверху тянулась длиннее. Город делал вид, что его нет.
В дверях прошуршало. Силуэт, знакомый и чужой. Плащ. Две дуги, блеснувшие коротко. Смерть не входила, просто стояла, заполняя собой пустой проём.
— Ты быстро учишься, — сказала она. Голос был ближе, чем хотелось. — Я люблю тех, кто сам выбирает.
— Я как раз отказываюсь, — ответила Катя, не поднимая головы. Её голос звучал глухо, но ровно. — Ты же слышала.
— Слышала. — Лёгкая улыбка в тоне. — Тогда давай по-другому.
На стене, рядом с её плечом, проступили буквы, мокрые, как отпечаток ладони на стекле: 03:33. Крыша.
Катя подняла взгляд.
— Зачем?
— Посмотреть город в полный рост, — Смерть будто пожала плечами, хотя в этом движении не было ни грамма человеческого. — Он тебе подходит. Он тоже устал.
Слышала, написал телефон.
Поднимись. Мы рядом.
Катя встала, медленно, как после болезни. Пальцы слушались хуже. Она взяла телефон, выключила камеру, не глядя. Табурет обошла, не наступая на тень. Выхлопнула из комнаты как из воды. Коридор встретил её пустотой и маленьким детским смехом, который тут же оборвался, будто кто-то одёрнул.
Лестница наверх оказалась длиннее, чем была. Этажи повторялись, номера шли не по порядку. На площадке «4» висел звонок с оборванным проводом. Она нажала по привычке. В глубине здания что-то тихо ответило тремя ударами.
На «6» воздух стал тоньше. На «7» стены начали шелушиться, открывая под собой ржавое железо. Слои города, как корки на зажившей ране. В узком окне мелькнул снег, хотя его не было и быть не могло. Она подумала, что это соль на стекле, и пошла дальше.
Дверь на крышу не должна была быть открытой. Но была. Холод вытек ей навстречу, как содержимое из перевёрнутой чаши. Город лежал плоским блюдом, набитым домами. Фонари мерцали, как старые лампы в школьном коридоре. Туман двигался, как живая ткань. Где-то далеко мигнул маяк, которого здесь не было.
На парапете сидела девочка, та же из квартиры. Ножки свисали в пустоту. Она не смотрела вниз, смотрела на Катю. Глаза без зрачков. На губах след от конфеты, красный. Рядом валялся детский мяч, липкий, как вчера.
— Ты придёшь ко мне? — спросила девочка. Голос тихий, но слышный, даже через ветер.
— Нет, — сказала Катя. — Я не иду к тебе. Я иду мимо.
Девочка кивнула.
— Тогда я буду идти за тобой.
Катя подошла к парапету на ту дистанцию, где ветер не толкает. Телефон лёг в ладонь сам. На экране — новый текст. Без ошибки, аккуратно, как у учительницы на доске.
Повиси со мной немножко. Совсем чуть-чуть. Мне страшно одной.
В груди что-то дёрнулось. Не жалость. Узнавание. Воспоминание о детстве, когда хотелось остановить время и остаться в чужой комнате, где безопасно. Только эта комната открывалась вниз, а не внутрь.
— Мне тоже страшно, — сказала Катя. — Но я останусь здесь. На крыше. На земле. Где угодно. Я останусь.
Смерть появилась не эффектно. Просто стояла у выхода на крышу, как будто была всегда. Плащ не шевелился, металл не блестел. Тишина вокруг неё густела.
— Остаться — труднее, чем уйти, — произнесла она. — Ты избрала длинный путь. Я посмотрю, как ты пойдёшь.
— Смотри, — сказала Катя. Внутри стало тихо на полшага. Паника, как сосед, отошла на лестничную площадку покурить.
Смерть повернула голову к городу.
— Он тоже устал. Его можно повесить на крюк и оставить. Он перестанет дёргаться.
— Пусть дёргается, — ответила Катя. — Значит, живой.
Телефон не вибрировал. Экран был чёрный. Холод кусал пальцы, и от этого было хорошо, как от душа после жаркого дня. Ясно. Чётко. Просто. Она смотрела на дома и считала окна, сбивчиво, без смысла. Мир не складывался в картинку, но хотя бы был.
Девочка сползла с парапета и пошла вдоль его края. Следов не оставляла. На секунду показалось, что она возьмёт Катю за руку. Не взяла. Свернула в туман и пропала. Мяч остался. Катя толкнула его носком. Он не покатился. Слипся от липкой ночи.
Сирена постепенно стихла. Город выдохнул. Этот выдох был слышен. Как будто кто-то огромный снял с груди ремень.
Дверь за спиной захлопнулась без ветра. Катя не дёрнулась. Только обернулась медленно. На двери изнутри проступило знакомое, как родинка, слово: Слышала. Под ним новое: Продолжим завтра. Внизу.
Она кивнула самой двери.
— Я всё записываю, — сказала она. — На всякий случай.
Когда спускалась, стены снова стали стенами, но слой железа под штукатуркой остался. В подъезде пахло кошкой и ржавой водой. Кто-то хлопнул дверью этажа на три ниже. Явная, здоровая злость живых. Эта злость успокаивает.
Дома она села на пол, уткнулась лбом в холодный край кровати. Вдохи снова сбились. Сердце поплыло и упало, как камень в колодец. Паника пришла, как собака: без стука. Она встречала её, уже зная имя. Раз. Два. Три. Колени к груди. Пальцы на ровной поверхности пола. Шёпот вслух, чтобы голос не забывал звучать: я здесь. Я здесь. Я здесь.
Телефон включился сам. Не экран, а звук. Тихий детский напев, будто радио поймало далёкую станцию. Потом текст.
Ты молодец. Долго не все выдерживают.
Пауза. Слова посыпались, как мелкая крупа.
Но ты всё равно одна. Никто не дотянется. Никто не будет дышать рядом. Никто не заснёт на твоём плече. Никто не проснётся от твоего будильника. Никто не попросит тебя остаться.
Катя закрыла глаза. Каждое «никто» попадало точно. Беззвучно. Мягко. И от этого больнее. На ладонях серые кольца горели холодом. Было ощущение, что их стало больше. Она не стала считать. Это как счёт шрамов, ничего не меняет.
— Ты врёшь, — сказала она тихо. — Мне не нужен «кто-то», чтобы дышать. Мне нужен воздух. И я его нашла.
Ответ не пришёл сразу. В пустоте экрана, в тяжёлом воздухе комнаты начинало рождаться что-то новое. Не угроза. Интерес. Смерть смотрела на неё, как зритель на номер канатоходца. Впервые без скуки.
Посмотрим, написалось наконец.
03:03. Подвал. Опять. Я не люблю повторять, но ты — исключение.
Она выключила телефон. Положила рядом. Села удобнее. Вдох на три. Выдох на три. Мир не стал добрее, но сдвинулся с места. Этого хватит на пару часов сна.
Перед тем как утонуть, она поймала странную деталь. На стекле окна, где обычно проступают чужие слова, появилось её собственное. Она не писала. Но оно было её.
Живу.
Буквы дрожали, как дыхание. Плавали пару секунд и исчезли. Её хватило, чтобы улыбнуться краешком рта. Неловко. По-детски.
Город за стеклом не светлел. Утро не торопилось. Ну и ладно. Она полежит. Посчитает до трёх. Послушает, как дом дышит. И если дом опять начнёт шептать, она ответит. Тихо. По делу.
Я здесь.