Твой первый-единственый[about V.Tsygankov]

И я рассказала все, как есть, без утайки. Начиная с той самой встречи, когда Лиза меня предала, а Дима не прошел мимо. Мне хотелось передать Вите, насколько этот человек стал близок, что он, по сути, – семья. Я подбирала слова, следила за выражением лица Цыганкова, оно у него частенько менялось. Особенно на фразе «мы живем вместе с Димой». Тут Витя даже поднялся и подошел к окну, словно никак не мог поверить в услышанное.

Он стоял ко мне спиной, и я до дрожи в коленях боялась возможной холодности, что теперь повисла на кухне. Казалось, сама зима вошла в квартиру и устроила здесь снежное царство. Однако я терпеливо ждала реакции Цыганкова и продолжала рассказывать историю своей жизни. Мы должны быть честны друг с другом, только это и придавало сил не замолкать, поверить, что я поступаю правильно.

Когда рассказ мой подошел к концу, я замерла, затаив дыхание.

– Это… все? – спросил Витя, поворачиваясь ко мне лицом. В ответ я кивнула и принялась ждать вердикта. Наверное, так не ждут обвиняемые в зале суда, как ждала я, вглядываясь в глаза парня напротив. Прямо сейчас мы можем навсегда разорвать красную нить судьбы. Прямо сейчас мир под моими ногами может дать глубокую трещину, или же в очередной раз я провалюсь в бездну, из которой практически невозможно выкарабкаться, когда открываешь перед кем-то сердце.

Говорить правду всегда страшно. Она ведь не похожа на сладкую вату на палочке, которая вызывает улыбку и дикий восторг. Порой, правда ранит, а порой и заставляет совершать безрассудные поступки. Но мне искренне хотелось, чтобы сегодня правда стала первым шагом по новой дороге, шагом к дому под названием «счастье».

– Я, если честно, – вздохнул Витя и вновь сел на стул, склонив голову, – немного в шоке. Сначала твой отец, теперь этот… друг из трущоб.

– Витя, пойми, он помог мне вырваться из клетки. Если бы не он, я бы… наверное…

– Я понимаю, он молодец, и все дела, – говорил Цыганков. Голос его звучал немного растерянно. – Но знаешь, меня убивает другое.

– Что? – прошептала, облокачиваясь поясницей о кухонную столешницу.

– Какому-то незнакомому человеку ты раскрыла душу, а мне… – он замолчал, затем провел ладонью по лицу. – Мне ты ничего не говорила. Почему он, а не… я?

– Я ведь тебе уже говорила, мне не хотелось омрачать нашу сказку моим отцом и его выходками. Да и как? Мне было элементарно стыдно, Витя, – со слезами в голосе проронила я. Пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сдержаться и не расплакаться. Воспоминания о монстре, который жил в соседней комнате, всегда вызывали во мне животный страх, тело делалось будто каменным. Душа изливалась, словно ее проткнули множество раз, и продолжали повторять хаотичные действия, вызывая дикую боль. Я ненавидела своего отца. И в какой-то степени была даже рада, когда узнала, что Витя его побил. Это ужасно – радоваться подобному, но я ничего не могла с собой поделать.
– Допустим, оставим прошлое в прошлом.

– Мне бы очень этого хотелось, – я не сводила глаз с Цыганкова, сидящего на стуле. Он тоже теперь смотрел прямо на меня, ни на секунду не отводя взгляда. Между нами словно образовалась невидимая струна, что могла в любой момент оборваться.

– Лика, я хочу… я хочу, чтобы ты уехала со мной. Сегодня.

– Ч… что?

– Я понимаю, мы с тобой еще не… ну не в той стадии, когда можем что-то друг от друга требовать. Но я не смогу, зная, что ты… что ты живешь под одной крышей с парнем. Понимаешь?

В ответ я покачала головой. Пожалуй, я, действительно, не до конца понимала, к чему он ведет. А может, понимала, но отказывалась принять. Не знаю. Мир будущего был таким туманным в ту минуту, у меня будто заплетались ноги.

– Переезжай ко мне, – всего одной фразой Цыганков выбил воздух из моих легких. Я ощутила слабость в коленях и, если бы не кухонная столешница, на которую опиралась, наверняка бы упала.

– Ч.. что? – глухо произнесла.

– Он парень, и я парень, так в чем разница? – Витя поднялся со стула и подошел ко мне. Он коснулся моих рук, и я вновь почувствовала давно забытую нежность, тепло, от которого в животе пробуждались бабочки.

– Тебя не было… три года в моей жизни.

– Да, и мне искренне жаль, что так получилось. Но сейчас я здесь, Лика.

– Ты… – я смотрела в глаза Вити, напоминающие осень, и не могла понять, как должна поступить в этой ситуации. С одной стороны, рядом снова появился человек, которого я всю жизнь любила и о котором горевала. Вот он, стоит напротив, держит мои руки и предлагает вместе жить. Прямо сегодня, а возможно, и прямо сейчас. С другой – сегодня может закончиться, а что будет завтра? А вдруг ничего не получится? Вдруг мы заблудимся по дороге к нашему счастью? Вдруг оно не настанет?

– Лика, послушай, – наседал Цыганков. – Ты же знаешь, я не обижу тебя и никогда не попрошу большего, чем то, на что ты будешь готова сама.

– Я не могу так, – выпалила, боясь посмотреть ему в глаза.

– Что?

– Я не могу, мы… мы даже на свидание в этом году не ходили. А ты просишь… жить с тобой.

– Ну я же прошу не поэтому. То есть с ним ты можешь жить под одной крышей, а со мной нет, так выходит? – в голосе Вити звучала обида и раздражение. Он напоминал треск, что звучит, когда разбивается посуда. Надломленный. Больше не еденное целое. Сплошные осколки, о которые в любой момент можно поранить кожу.

Я прекрасно понимала его, наверное, об этом попросил бы любой парень. Но кто-то ведь в этой ситуации должен понять и меня? Неужели Витя думает, что за минуту я смогу перечеркнуть свою прошлую жизнь и прыгнуть в омут с головой в новую? Разве это вообще возможно? Разве за секунду поворачивают корабль на триста шестьдесят градусов?!

– Послушай, Дима здесь ночует редко. Он пропадет неделями, а то и месяцами. Я… я знаю, как это выглядит со стороны, но мне сложно сейчас дать тебе ответ. Мне нужно время. Хотя бы немного.

– Вот как? – Цыганков отпустил мои руки и сделал шаг назад. Однако мне показалось, он не просто отступил в физическом смысле, он будто принял решение отойти от меня навсегда.

И мне вдруг стало так обидно, до слез обидно. Значит, настолько я дорога ему? Настолько нужна, что при любой неудобной ситуации, которая пойдет не по его сценарию, Витя просто отступит? Отойдет в сторонку и бросит меня?

– В твоей жизни были девушки, уверена, не одна, – произнесла я бесцветным голосом.

– К чему ты клонишь?

– А в моей никого не было после тебя. Подумай об этом, когда в следующий раз захочешь мне позвонить. А сейчас… – я сглотнула, ощущая, как трясутся губы. Только не заплакать, только не заплакать. – Тебе лучше уйти. У меня немного болит голова, я хочу отдохнуть.

– Да, наверное, – безо всяких возражений Витя кивнул. Затем развернулся и направился в коридор. Я слышала, как он обувался и как застегивал молнию на куртке. Каждое его движение заставляло меня вздрагивать, в груди словно пульсировал датчик, готовый разорвать легкие от обиды.

Я сжала кухонную столешницу, впиваясь ногтями в дерево. Должна ли я была остановить его? Должна ли выбежать и умолять выслушать меня еще раз? Что, в конце концов, должен делать человек, когда окончательно заблудился в темноте?

А потом хлопнула дверь.

Так громко. Кажется, впервые она хлопала так громко.

Надежда – это все-таки орудие для убийства. Порой мы сами себе его дарим. Вглядываемся в окно с замиранием сердца. Смотрим на тропинку. Ждем. Час. Два. Три. Надежда позволяет нам ждать бесконечное количество дней, недель, месяцев. Мы просто смотрим на эту тропинку, мы просто уверены, скоро там появится человек. Только когда появляется этот самый человек, мы перестаем понимать, бежать ли за ним по неизвестной тропинке или остаться в своем доме, продолжая быть обычным зрителем?!

Весь день я не могла взять себя в руки. Пыталась что-то делать: убирать, готовить, листать в телефоне ленту соцсети. Но мысли крутились вокруг Вити, вокруг звука хлопнувшей двери, который до сих пор звучал в моей голове.

Почему так хочется плакать?

А потом, уже вечером, когда окончательно стемнело, я не выдержала. Плюхнулась на подушку, слезы покатились с глаз, такие горькие и соленые. Они скатывались по щекам и губам, оставляя следы на моей подушке. Я ведь забыла, каково это, когда так ноет, когда грудь словно наполнили стеклом, что больно режет внутренности.

«Хочешь сказать, тебе дурацкий цветок нравится больше, чем конфета?»

Почему-то в голове вспыхнула та сцена из детства. Тот самый петушок на палочке. Я отчетливо слышала голос Вити, слышала обиду в нем и желание доказать всем…
«Не смей принимать подарки от других! Понятно?»

Я вытерла слезы, усаживаясь на кровати. Он ведь… он ведь всегда был таким вспыльчивым и категоричным. Даже с той дурацкой конфетой. Для Вити я всегда была…

«Ты – моя! Запомнила?!»

Губ коснулась улыбка. Мы ведь были тогда детьми, бегали во дворе, а он… Выходит, Цыганков уже тогда хотел быть со мной: держать за руку, встречать рассветы и закаты, вместе ужинать и греться, когда завывает ветер. Мы мечтали об одном и том же, но постоянно встречали препятствия на пути.

– Нет! Не в этот раз! – сказала я вслух. За счастье нужно бороться, так говорят, кажется, великие мудрецы. Значит, и мы поборемся. Я взяла телефон и только начала набирать номер Вити, как на экране вспыхнуло входящее сообщение. От него сообщение. Мои пальцы дрогнули, дыхание оборвалось.

Зажмурившись, я кликнула по экрану. Мысленно досчитала до десяти и только после открыла, боясь увидеть нечто ужасное – наше поражение. Однако…

В.: «Пошли на свидание,Лик?»

А потом еще одно:

В.: «Я знаю, что очень я вспыльчивый и ревнивый. Такое действует, правда, исключительно с тобой. Парадокс. Ты – мой парадокс, не иначе. Не знаю, сколько смогу ждать твоего решения. Но давай…»

И пока его карандашик мелькал на экране, я написала ответ:

Л.: «Я задолжала тебе Новый год. Давай в этом году исправим мой долг?»

Я затаила дыхание в ожидании ответа. А когда он пришел, не смогла сдержать улыбки.

В.: «Это самое неожиданное предложение года. Я просто не могу отказаться».