Клан

Я брела по коридорам пустынного города, где фонари дрожали в тумане, а холод впивался в лёгкие, словно маленькие иглы. Полночь давно истекла, но ни одна кофейня так и не распахнула своих дверей — только окна отражали мои усталые глаза. В налёте бессонницы и безнадёги я чувствовала, как тяготит каждое движение: ноги сами несли меня вперёд, а мысли кружились вихрем.

И вдруг — странная мысль: если я не вытащу Рафаила из этого кошмара, умрёт он... умрёт город. Я рассмеялась в темноте: «Рафаил Бессмертный... может он умереть?» — нелепо, но это смех прогнал часть страха и дал слабый огонёк силы.

Когда над крышами забрезжил первый розовый отблеск, я подошла к дому Маргарет. В голове ещё играли обрывки мыслей: чашка горячего чая... тёплое прикосновение пледа...

Я осторожно приоткрыла дверь. На кухне несло теплом и пряными нотами чая, а Маргарет сидела лицом к окну, её силуэт очерчен мягкой лампой. Поверхность стола мерцала от капель конденсата на кружке, а в воздухе висел его пар — словно приглашение к дому и к жизни.

— Ты вернулась, — выдохнула она, не оборачиваясь. Голос её был тих, но наполнен добротой и удивлением, будто она ждала меня всю ночь.
Я сбросила куртку, развязала швы ботинок и скользнула на тяжёлый стул рядом.

— Ни одна кофейня не проснулась, — сказала я хрипло, и пар из горла вышел облачком.

Маргарет налила мне в чашку чая, аромат мёда и лимона ударил в ноздри и наконец согрел изнутри.

Я отхлебнула последний глоток и глубоко вздохнула, чувствуя, как тепло растекается по венам, но усталость всё ещё жгла веки.

— Сегодня вечером я схожу к Тому, — сказала я, опуская взгляд на кружку. — Мне нужно просмотреть несколько старых томов. Возможно, там есть что-то, что поможет понять, почему город молчит.

Маргарет отставила блюдце с хлебом и наклонилась ко мне с заботливым взглядом.

— Сейчас ты плохо выглядишь, милая, — тихо заговорила она. — Ты и так не спишь уже больше недели. Сегодня останешься дома, хорошо? А к Тому пойдёшь завтра, чуть позже.

Я прикусила губу, но в её словах было столько истины, что я не смогла возразить.

— Ладно, — выдохнула я, отводя глаза. — Завтра тогда.

Маргарет улыбнулась, мягко погладила меня по плечу и добавила:

— Отдохни сегодня. Позволь себе заснуть без кошмаров, а завтра мир книг будет ждать.

Я кивнула и сделала ещё глоток, ощущая, как в доме за моей спиной расправляются крылья уюта и заботы, давая какую-то призрачную надежду .

С трудом доползла до своей комнаты, ветер из коридора перехлестнул по плечам, будто напоминая: даже стены этого дома дышат чужими историями. Забросив куртку на стул, я опустилась на кровать, и мягкий плед, словно тёплое убежище, обвил меня с головы до пят.

Я прижалась лбом к подушке и впервые за долгое время позволила себе расплакаться по-настоящему. Слёзы текли, окрашивая подушку солёными пятнами. В груди всё сжалось: как же резко изменилась моя жизнь — от тихих библиотечных коридоров до ночных бродок по городу, от безмятежных дней к кошмарам проклятого ритуала.

Каждое воспоминание о Рафаиле отзывалось в сердце тяжёлой отбойной дробью: его израненные руки, его безмолвная боль, его ледяная отстранённость и этот проблеск надежды в его глазах, когда я не ушла.

Я всхлипнула, словно искажённая струна, не выдержавшая натяжения. Стена напротив казалась исписанной тенями моих ошибок и обещаний, которые я дала — и которые не знаю, как исполнить.

Под тяжестью осознания я распустила волосы, почти касаясь лба, и почувствовала, как слёзы обжигают щеки: я — носительница чужой вины, хранительница ритуальных осколков, искательница правды, от которой не отмахнуться.

Но вместе с этим пришла небывалая сила: если город может жить за счёт его страдания, значит, я могу дать ему иной дар — своё упорство, свою веру, своё сердце. И где-то глубоко в слезах заискрилась решимость: я не позволю этой истории поглотить нас всех.

Я обвилась пледом, прижалась к холодной стене и, ощущая каждый удар собственного сердца, впервые за долгое время почувствовала: завтра я встану совсем другой. С мыслями я скользнула в сон, и мрак комнаты стал колыбелью новых надежд — такими же нежными и хрупкими, как рассвет, что ждал за окнами.

За окном было светло. Не тусклый рассвет, не зыбкий полумрак — полноценный день. Я села в кровати, прикрывая глаза от неожиданно резкого света, и только потом поняла: я проспала почти сутки.

Сон был рваным, клочковатым, будто кто-то всё время перетряхивал мои сны, оставляя от них лишь беспокойные тени. И всё же, несмотря на это, я проснулась с необычным ощущением — не ясности, нет, но решимости. Странной, свежей, словно впервые за долгое время во мне снова заговорила какая-то сила.

Я знала: дальше так нельзя. Нельзя больше плыть по течению, глотая темноту. Нельзя сидеть и ждать, когда всё само прояснится. Я должна что-то сделать. Найти. Понять. Хоть с чего-то начать.

Я вышла в коридор, босиком ступая по прохладному полу. Тишина в доме стояла вязкая, как мед, и только из кухни доносился запах травяного чая. Свет бился в щель под дверью.

Маргарет. Конечно же, она. Я зашла — она уже сидела за столом, как будто и не ложилась вовсе. Обернулась на звук, чуть приподняла бровь, но ничего не сказала.

— Я... — голос дрогнул. — Я проспала сутки?

— Почти, — спокойно ответила она. — Тебе нужен был этот сон.

— А мне кажется, мне нужны ответы, — выдохнула я, подходя ближе. — Я чувствую, что всё тесно связано: город, Рафаил, я... Но не понимаю, с чего начать. Что делать. Может, вы подскажите? Хоть немного?

Маргарет помолчала, взгляд её стал туманным, как будто она заглянула куда-то глубже слов.

— Ответы не приходят, когда ты их ждёшь, — сказала она наконец. — Они появляются, когда ты готова задать вопрос, который может тебе не понравиться. Тот, что меняет, а не утешает.

— Это... не совсем то, чего я просила, — прошептала я. — Но, если честно, я уже готова и к неудобным вопросам. Только подскажи хоть немного. Пожалуйста.

Маргарет взглянула на меня долго, пристально. А потом медленно проговорила:

— Начни с того, что молчит, но помнит. С того, что хранит даже то, что ещё не случилось. Ты уже была там, Эйра.

— Библиотека, — выдохнула я, и внутри что-то щёлкнуло. Память. Подсказка. Вектор.

— Там всегда ждут тех, кто готов слушать. По-настоящему.

Маргарет снова сделала глоток чая, и в этой простой, обыденной тишине я поняла: всё меняется прямо сейчас.

Я поблагодарила её — не словами, нет. Просто взглядом. Усталым, но полным благодарности. Таким, которым смотрят на человека, что держит твой мир, пока ты разваливаешься на куски. Она кивнула, будто поняла — как всегда, без лишнего. И я ушла наверх.

Переодевалась молча, на автомате. Куртка — есть. Шарф — неважно. Волосы заколола, даже не посмотрев в зеркало. Сегодня мне было плевать, как я выгляжу. Потому что в этом городе важно не то, что на тебе, а то, что внутри. И город слышит. Слышит всё.

Когда я вышла из дома, утро встретило меня почти весенним воздухом. Солнце пробивалось сквозь хмурые облака, как будто извинялось за вчерашний мрак. И всё же в этом свете была настороженность. Будто сам город следил за мной — затаив дыхание, в ожидании.

Ты решила, Эйра? Ты действительно хочешь знать?

— Да, — ответила я тихо. — Я готова.

Шла быстро, почти бегом. Улицы будто вытягивались, подталкивали. Знакомые дома смотрели исподлобья, и даже пустые окна казались живыми. Библиотека выросла из тумана, как призрак прошлого. Но сегодня она не пугала. Сегодня она дышала. Ждала.

Я ворвалась в библиотеку, как шторм. Воздух внутри встретил меня пыльной прохладой и запахом старых страниц — таким вечным и упрямым, будто сам город держался за него, как за последнюю истину. Больше мне никто не отвечал, никто не направлял. Только книги. И, может быть... Том.

— Эйра? — голос прозвучал с верхней галереи. — Что ты тут делаешь? Ещё даже полдень не наступил.

Я резко повернулась. Он стоял, как тень в проёме, держа в руках раскрытый том. Свет из окна резал ему лицо, как лезвие.

— Мне нужно всё, Том, — выпалила я, почти не дыша. — Все книги. Все, что ты прячешь. Все, что под запретом, что под замками, что заросло паутиной и страхом. Всё, что касается ритуалов, мифов, проклятий, хоть одной буквы об этом городе. Я больше не могу вслепую.

Он не ответил сразу. Только медленно спустился по лестнице, будто проверяя, действительно ли я серьёзно. Смотрел, как на человека, который вот-вот бросится в огонь, зная, что там не выбраться.

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь? — тихо произнёс он. — Эти книги... некоторые из них не просто опасны. Они меняют. Не только взгляд — саму суть.

— Мне плевать, — отрезала я. — Я не ищу пути назад. Я ищу выход. Или погибну вместе с ними.

— С кем — «с ними»? — вдруг спросил он, и в голосе что-то кольнуло. — Кто они?

Я замерла. На долю секунды. А потом просто махнула рукой:

— Неважно. Просто поверь — если я ничего не сделаю, он исчезнет. А город рухнет за ним.

— Ты говоришь так, будто город — это человек, — пробормотал он, но я не стала отвечать. Не сейчас. Не про Рафаила. Не в этой библиотеке, где стены, может, и слушают.

Он постоял молча. Затем кивнул — коротко, словно подписывал приговор.

— Ладно. Идём. Но только ты и я. Ни слов другим. Ни полуслов.

— Согласна, — прошептала я.

Том молча повёл меня через основной зал. Ни слова, ни взгляда — только ровный шаг и тень от его фигуры, скользящая по полу между пыльными солнечными полосами. Мы прошли вдоль стеллажей, уставленных привычными томами, и подошли к двери, которую я раньше принимала за кладовую или архив. Она была закрыта на старинный ключ, врезанный в потемневшее дерево. Я никогда не видела, чтобы он открывал её. Никогда даже не спрашивала.

— Сюда, — только и сказал он.

Дверь со скрипом поддалась. За ней — узкий проход, и сырой, будто дышащий камнем воздух. Мы прошли по коридору, где лампы зажигались по мере нашего приближения, одна за другой, будто стены сами одобряли мой приход. Сердце билось в горле. Ноги дрожали, но я шла.

В конце нас встретил зал. Небольшой, но какой же древний. Пол из чёрного камня, потолок сводчатый, стены — всё в сдержанной готике. А на специальных подставках, будто выставленные на алтарь, — книги. Не много. Может, с десяток. Толстые, тяжёлые, с потемневшими обложками. У некоторых вместо названий — лишь символы. Но страницы... Чистые. Ухоженные. Каждая книга — как живое существо, о котором заботятся.

Я не смогла не сказать:

— Ты... ухаживал за ними?

Том кивнул. Неспешно, как человек, хранящий чужую тайну.

— Они старше всех нас. Даже старше города, если верить легендам. Неважно, веришь ли ты в них — они чувствуют, когда к ним приходят с нуждой.

Я кивнул и села за стол, который скрипел, будто жаловался на вес времени. Передо мной — груды книг. Тяжёлых, как сама история этого города. Некоторые — потрескавшиеся, с облезшими корешками, пахли прелыми чердаками и тем, что давно забыли. Другие — плотные, ухоженные, с хрустом страниц, который звучал почти интимно. Том явно бережно за ними следил.

"Апостол".
"Ритуал".
"Незавершённый".

Где-то в голове гудело. Не от усталости, нет — от напряжения. Я чувствовала, что где-то здесь есть ответ. Он рядом. Он дразнит меня. Он смотрит на меня со страниц, но прячется в аллюзиях и метафорах, как трусливый зверь.

Шорох. Голос.
— Эйра, — тихо позвал Том. Я вздрогнула, слишком глубоко ушла в текст. Обернулась. Он стоял с книгой в руках, словно не знал — подойти или остаться в тени. — Всё ли... хорошо?

Хорошо?
Я чуть не рассмеялась. Глухо, выдохом, без смеха.
— Смотря что ты называешь "хорошо", Том. Если бессонные ночи, проклятые ритуалы и страх, что я всё-таки опоздаю — это "хорошо", то... я просто в восторге.

Он опустил взгляд, но не ушёл. Остался рядом.
— Ты не одна, — сказал он чуть тише. — Если хочешь... я помогу искать. Не ради книги. Ради тебя.

Я посмотрела на него. И впервые за долгое время мне захотелось обнять кого-то. Просто потому, что кто-то рядом.
— Спасибо. Но ты не обязан...

— Я знаю, — перебил он, мягко. — Но я всё равно здесь.

Я кивнула. Вернулась к книгам.

Я не знаю, сколько часов прошло. Время тут будто стекало каплями чернил с пожелтевших страниц — вязко, бесконечно, затягивающе. Глаза уже резало от текста, пальцы были перепачканы пылью и старыми чернилами, но я не могла остановиться. Словно если перестану — что-то ускользнёт. Слово, имя, знак. Всё могло оказаться важным.

«Апостол». «Ритуал». «Незавершённый». Эти слова я выискивала, как путник в пустыне ищет воду. Иногда они всплывали в совершенно нелепом контексте — в детских сказках, в легендах, в отрывках хроник. И всё равно я выписывала. Каждый намёк. Каждый след.

Том сидел где-то неподалёку. задумчиво поглядывая в книгу и на меня.

Я перевернула ещё одну страницу. Там было что-то об очередном празднике сбора урожая — ерунда. Почти. Пока взгляд не зацепился за странную сноску внизу.

И вдруг — Круг. Всего одно слово в сноске, почти затертое временем, но оно эхом ударило внутри. Заставило сердце сжаться.

Внутри что-то щёлкнуло.

— Том, — я подняла глаза. — А как давно здесь стоит библиотека?

Он, кажется, отвлёкся от своих мыслей, медленно повернулся ко мне.

— Очень давно. Построил мой прапрадед, ещё до войны. Её хотели снести пару раз, но каждый раз передумывали. — Он прищурился. — Почему?

— Мне нужно всё, что у тебя есть о её строительстве. Чертежи, записи, любые материалы. Может, дневники. Всё.

Том на мгновение задумался, а потом неожиданно усмехнулся:

— Хм. Они не в архиве.

Я нахмурилась.

— Где тогда?

— У меня в комнате. — Он пожал плечами. — Когда отец умер, всё это перешло ко мне. Я думал потом разобрать... да так и стоит.

— Том, принеси, пожалуйста, — прошептала я. — Это важно.

Он кивнул и ушёл, а я вернулась к книге, но уже почти не видела букв. Сердце било тревогу. Что-то назревало. Я это чувствовала.

Через несколько минут он вернулся, задыхаясь, с огромной пыльной коробкой, обмотанной верёвкой. Осторожно поставил её на стол, открыл — и библиотека будто наполнилась запахом старых чернил, пыли и чего-то... личного.

Коробка хранила в себе не просто бумаги — она была как портал в чужую жизнь. Я вытаскивала чертежи, какие-то неопределённые схемы, заметки, где чернила уже почти растворились. Всё пахло временем и тайной.

Сердце било неровно. Казалось, что за каждым листом прячется что-то большее, чем просто история здания.

И тут — фотография.

Старая, почти выцветшая, с неровными краями. Снимок был сделан ещё до постройки библиотеки: на нём виднелась лишь расчищенная земля, и группа людей, стоящих на фоне строительных материалов. Я провела пальцами по бумаге — и замерла.

Он был там.

Рафаил.

Молодой. Такой же, каким я его знала. Ни морщинки, ни седины, ни следа времени — будто эта фотография была сделана вчера, а не десятки лет назад. Он стоял чуть в стороне, не вписываясь в композицию. Его взгляд был направлен прямо в камеру. Прямо в меня.

Я чуть не выронила снимок, но в последнюю секунду сжала его в ладони. Тихо, чтобы не шуршать, перегнулась и спрятала фото под кофту. Сердце колотилось где-то в горле.

Словно поймали с поличным.

— Эйра? — послышался голос Тома со стороны полок. — Ты что-то нашла?

Я поспешно вернулась к бумагам, стараясь выглядеть спокойно.

— Пока нет, — ответила я, не оборачиваясь. — Но... я чувствую, что где-то здесь будет что-то важное.

Он снова углубился в чтение, а я прижала ладонь к груди, где теперь лежала фотография.

Он был здесь. Тогда. Всегда.

Рука потянулась к самому дну коробки, туда, где уже были не просто документы, а настоящие реликвии: плотно свернутые письма, пара потемневших от времени конвертов, и ещё пачка фотографий, завёрнутых в пожелтевшую кальку.

Но вдруг что-то кольнуло изнутри — словно иголка из ниоткуда. Мысль вспыхнула резко, как спичка:

— Том... — Я обернулась к нему, он по-прежнему стоял у полки, слегка склонив голову к раскрытой книге. — А покажи мне фотографии... где твой отец, дедушка, прадед, прапрадед. Твои. Твоей семьи. Они же работали здесь? Это же их библиотека.

Он удивлённо поднял глаза, а потом кивнул:

— Да... Есть такие. Где-то в этих коробках. Сейчас... — Он подошёл ко мне, опустился на корточки у другой стопки, стал перебирать, шуршать старыми конвертами и альбомами. — Отец у меня есть... дед тоже. Даже пару снимков с их свадьбами, кажется. Вот прадедушка — тоже есть, сейчас найду. А вот прапрадеда, увы, нет. Никогда не видел, если честно. — Он пожал плечами. — Даже не знаю, как он выглядел. Всегда думал, что просто фото не сохранилось.

Что-то в его голосе было странное, будто неуверенное, как будто он сам себе не верил. А может, просто я уже начала всё видеть под подозрением.

Я наклонилась ближе, наблюдая за тем, как он выуживает одну фотографию за другой. Где-то среди этих лиц, покрытых пылью десятилетий, возможно, скрывалось что-то, что давно должно было быть забытым. Или кем-то скрытым.

Том вытаскивал фотографии одну за другой. Черно-белые, выцветшие, с неровными краями и подписями от руки на обороте. На одних был он сам — ещё ребёнком, рядом с отцом. На других — его дед, серьёзный мужчина в строгом костюме с аккуратными усами. Потом — фото постарше: свадьба, похороны, какой-то старый пикник у стены библиотеки.

— Вот, — сказал Том, аккуратно вытаскивая ещё одну карточку, — это мой прадед. Его звали Эдмунд. Его тогда сфотографировали прямо на стройке. Библиотека была ещё только в чертежах. Он помогал с фундаментом. Говорят, он был одержим этим местом. У него был какой-то покровитель, меценат, но никто не знает, кто именно.

Я взяла снимок — и будто ток прошёл по пальцам. Сердце на мгновение сбилось с ритма. На фото — группа мужчин в пыльной одежде, работающих на пустыре. Но один из них стоял прямо, словно вырезанный из другого времени. Выражение лица — уверенное, строгое, почти надменное. Тот самый прищур, линия скул, излом бровей... я бы узнала его даже в толпе, даже если бы прошло сто лет.

Нет... Не он.

Я пригляделась. Те же черты, но мягче. Взгляд — молодой, ещё не затянутый болью веков. Он был слишком похож. Слишком... родной. Как отпечаток прошлого, застывший в бумаге.

Меня бросило в жар. Руки задрожали, как будто я держала не фотографию, а чьё-то сердце. Я едва сдержала ком в горле.

Это был его сын.

Сын Рафаила.

А значит...

Я медленно перевела взгляд на Тома, который тем временем продолжал копаться в коробке, ничего не замечая. Мой взгляд скользнул по его профилю — и теперь я видела это. Тень, отблеск тех самых черт. Неуловимая, но очевидная, если знаешь, на что смотреть.

Том был его потомком.

Праправнук Рафаила.

У меня перехватило дыхание. Грудная клетка будто сжалась, всё внутри дрогнуло. Я чувствовала, как истина врезается в моё сознание с силой удара. Настолько абсурдную, что захотелось рассмеяться.

И я рассмеялась. Хрипло, надтреснуто, почти истерически.

— Что? — удивился Том, поднимая голову.

Я поспешно отвернулась, прикрывая рот рукой. Смех — это лучше, чем крик. Лучше, чем слёзы. Лучше, чем правда.

— Просто... — выдохнула я, подавляя дрожь в голосе. — Эта фотография... очень выразительная. Он... — я указала на мужчину. — В нём есть что-то такое... словно он знает, что оставит след.

— Да, — кивнул Том. — Он был странным. Папа говорил, что прадед редко смотрел людям в глаза. Как будто прятал там что-то. Что-то важное. Что-то... слишком большое.

Я молча кивнула. Не могла сказать больше. Не должна.

И осторожно положила фотографию в сторону — лицом вниз, как будто так легче будет забыть. Как будто бумага может стереть с памяти глаза, в которых я когда-то утонула. И кровь, которая теперь продолжала жить в этом доме — и даже не знала о себе.

Я пыталась вытряхнуть из головы всё это — родство Тома с Рафаилом, его лицо, в котором теперь угадывались черты другого, куда более древнего человека. Но, несмотря на то, что этот факт всё ещё покалывал где-то на границе сознания, я старалась оттолкнуть его, как назойливую мысль, мешающую сосредоточиться. Сейчас было важнее другое.

Я искала не истории крови — я искала ключ. Разгадку. Ответ, который ускользал от меня, но был рядом, дышал мне в затылок.

История их семьи... она подождёт.

Обычный чертёж. Он выскользнул из древней книги, как будто сам выбрал момент, чтобы напомнить о себе. Бумага потрескивала под пальцами, углы были изжёваны временем, линии — чёткие, уверенные, как у мастера, знающего, что делает. И всё сходилось. Почти.

В нижнем углу — подвал. И в нём, прижатая к стене, странная комната. Без подписей, без указаний. Просто... пустая клетка на бумаге.

Я нахмурилась.

— Это все комнаты? — спросила я, протянув чертёж Тому.

Он поднёс его ближе к глазам, провёл пальцем по линиям.

— Да... — пробормотал задумчиво, — хотя... постой. Нет, есть одно место. Склад в подвале. Я туда почти не хожу.

— Покажешь?

Он пожал плечами.
— Почему бы и нет? Только там всё завалено. И, чёрт, ты напомнила мне, что там надо бы наконец убраться... а я каждый раз откладываю. Никак руки не доходят.

Лестница вниз была узкой и крутой. Воздух внизу пах чем-то затхлым, бетонным и унылым. Настроение моментально изменилось — будто мы зашли в дом, которому не нравится, что в нём шарятся.

Том щёлкнул выключателем. Лампа под потолком мигнула, как будто возмутилась, и выдала тусклый, дрожащий свет.

— Вот, — сказал он, открывая дверь.

Я шагнула внутрь — и словно споткнулась о реальность.

Никаких таинственных знаков. Ни книг. Ни старинных предметов, ни скрытых проходов. Только мусор. Пыль, старая строительная сетка, мешки с чем-то крошившимся, куски фанеры, отвалившиеся ящики. Всё покрыто слоем времени и равнодушия.

Я постояла посреди этого унылого хлама, медленно поворачивая голову.

— Вот это разгадка, — пробормотала я. — Комната, полная... ничего.

— Ну, почти ничего, — усмехнулся Том, ногой подвинув какой-то кусок арматуры. — Если тебе когда-нибудь понадобится поломанная труба — знай, где искать.

Я выдохнула. Тихо. Глупо было надеяться на знак, на тайный символ или спрятанную дверь. Но внутри всё равно оставалось ощущение: я была близко. Совсем рядом. И вдруг — в стену.

Я обернулась к нему:

— А раньше здесь не было чего-то ещё? Может, комната выглядела иначе? Или...

Он покачал головой.

— Не думаю. Сколько себя помню, тут всегда было всё вот так: мусор, хлам и «потом уберу». Это моё личное подземелье прокрастинации.

Я грустно усмехнулась.

— Развеяться бы надо. А то я скоро начну видеть послания даже в обломках бетона.

Дверь библиотеки за нами захлопнулась с глухим, почти ленивым стуком — как будто сама зевнула нам вслед. Солнце уже ползло к горизонту, окрашивая улицы в мягкое золото, и воздух был как после дождя — свежий, звенящий, с запахом старых камней и весенних деревьев.

Том остановился, выдохнул и повернулся к Марте — рыжей девушке, которая курила на лестнице, лениво опершись о перила.

— Марта, останься здесь, ладно? До закрытия. Вдруг кто-то захочет сдать "Историю города" или решит стащить манускрипт пятнадцатого века. Знаешь, всё как обычно.

— Конечно, — бросила она через плечо с ухмылкой. — Но если грабитель будет симпатичный, я всё равно вызову полицию. Но только после кофе.

Он закатил глаза, но улыбнулся. Марта скрылась за дверью, и библиотека снова стала частью фона — тихой, как воспоминание.

— Слушай... — сказал Том, уже обращаясь ко мне. Он явно колебался. Было в нём что-то неловкое, как будто он собирался пригласить меня на свидание, но внезапно вспомнил, что его бабушка всё ещё жива и будет против.

— Я подумал...  — Он почесал затылок, не глядя в глаза. — Просто... к Жаклин. Я её не видел с тех пор, как она... ну, ты помнишь. Проснулась у меня в библиотеке.

Я кивнула. Помню.

— И с тех пор ни слуху, ни духу. Ни смайлика, ни "прости, я на тебя набросилась, но у меня был стресс". Ничего. Мне кажется, ей просто до ужаса стыдно.

Он бросил на меня взгляд и тут же отвёл глаза. И это было почти умилительно.

— За то, что она... ну, кинулась на меня, — продолжил он. — С конкретными намерениями. Такими, от которых даже книги в библиотеке покраснели бы, если бы могли.

Я не удержалась и усмехнулась.

— Ты выглядишь вполне живым. Значит, не всё было так травматично.

— Эй, я просто вежливый! — возмутился он, но как-то беззлобно, почти с улыбкой. — Но, если серьёзно... я переживаю. Это на неё не похоже. Жаклин не убегает. Она бьёт в лоб и идёт снимать репортаж.

Он шагнул вперёд, потом остановился и посмотрел на меня чуть серьёзнее, чем обычно:

— Пойдём? Хочется убедиться, что с ней всё в порядке. И что она меня не прокляла. Или не проклинает прямо сейчас в своей квартире.

Мы свернули на улицу, где дома стояли теснее, а фонари только начинали загораться, бросая на асфальт блеклые, будто уставшие тени. Воздух становился всё прохладнее, но лёгкий ветер казался даже приятным — как глоток, которого ты не знал, что так ждал.

Том говорил. Что-то про Жаклин, про её прошлую работу, про то, как она однажды чуть не задушила корреспондента микрофоном за неудачный дубль. Голос у него был спокойный, с той самой лёгкой усмешкой, в которой пряталось больше, чем он бы когда-либо признал.

Но я не слышала. Ну как — слышала, конечно. Слова падали в уши, но не оседали. Они словно разбивались о стену в голове, за которой бился совсем другой вопрос.

Я снова коснулась фотографии. Всё на месте. Бумага тёплая. Живая. Слишком настоящая.

— ...а он, представляешь, даже не осознал, что она в тот момент реально хотела его пришить, — продолжал Том, — просто думал, что она «вошла в роль». Репортёрский инстинкт, как он это называл.

Я кивнула, автоматически, не глядя на него. Снова коснулась фотографии, как будто боялась, что она исчезнет, стоит мне моргнуть.

Пауза затянулась. Том замолк, видимо, уловив, что говорит сам с собой. Он не обиделся, нет. Просто посмотрел на меня сбоку — внимательно, чуть настороженно.

— Эйра? — негромко сказал он. — Ты... с нами?

Я остановилась.

Сделала вдох.

Потом выдох.

И всё же спросила:

— Том... Ты когда-нибудь чувствовал, что несёшь в себе что-то чужое?

Он моргнул. Я не смотрела на него — только на тёмные контуры домов впереди. Фонари моргали, как сигналы тревоги.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он медленно. Голос стал другим — тише, внимательнее.

— Будто ты — не весь ты. Будто внутри тебя что-то ещё. Другое. Старше тебя, древнее. Словно ты — продолжение чьей-то мысли, чьей-то памяти. Только не знаешь чьей.

Том помолчал. Мы стояли на перекрёстке. Пахло пылью, листвой и чуть-чуть — грозой, хотя небо было ясным.

— Честно? — сказал он наконец. — Иногда. Особенно в библиотеке. Когда я в подвал спускаюсь. Там, знаешь... слишком тихо. Как будто слушают.

Я медленно кивнула.

— А ты?

Я улыбнулась. Грустно.

— Когда я сюда приехала... когда всё только начиналось — библиотека, шум, запах пыли, странные книги, которые будто бы дышат... Я боялась.

Том вздрогнул чуть заметно, как от сквозняка. Повернул голову ко мне — не резко, нет, скорее с той деликатной сосредоточенностью, с какой смотрят на спящего, боясь разбудить.

— Мне казалось, что у меня под ногами трескается пол. Что вот-вот провалюсь. Внутрь чего-то, чего не понимаю. И я — не новичок в этом, понимаешь? — Я усмехнулась. Горько. — Для кого-то это может быть безумием, а для меня... как старая рана, которую давно не трогали. Она не затянулась. Просто я научилась не смотреть в её сторону.

Он кивнул. Медленно. Почти уважительно.

— А потом... началось. Всё это. Словно кто-то сорвал покров. Оголил всё. Я не знала, что делать. Хотела сбежать. Кричать. Притвориться, что это просто странный сон и всё скоро пройдёт.

Я замолчала на секунду. Коснулась фотографии под одеждой — коротко, незаметно. Бумага тёплая. Напоминающая, что я не сплю.

— Но в какой-то момент я почувствовала... тебя.

Он резко опустил взгляд, будто мои слова хлестнули его по глазам. Руки в карманах сжались, пальцы, наверное, побелели. И когда он снова взглянул на меня, в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше в нём не видела — почти испуг. Или узнание.

— Не буквально, не бойся, — усмехнулась я. — Просто... будто ты был где-то рядом. Не физически. Не в библиотеке. А... в ощущении. В самой этой мистике. В чём-то, что витает здесь, в этом городе. Будто бы мы из одного сна. Из одной книги, что кто-то начал писать и забыл закончить.

Том приподнял брови, не понимая сразу. Но не перебивал. Только дыхание сбилось — будто я вытащила наружу его собственную тайну.

— С детства, — сказала я, — я чувствовала это. Какие-то отрывки. Моменты. Как будто... как будто что-то ломает пространство, задевает моё сознание. Я не могу это объяснить словами. Только ощущением. Тебе это знакомо?

Он кивнул — не спеша, неуверенно, будто опасался, что с этим кивком слетит с него какая-то последняя защита. В его глазах вспыхнуло напряжение, как перед бурей, когда ещё всё тихо, но воздух уже наэлектризован.

— Очень. Слишком. Иногда мне кажется, я родился в библиотеке. Не буквально — но духом. Как будто моё "я" формировалось не в людях, а в тишине между строк. В шорохе страниц. В затхлом запахе чернил. Я тогда ещё не понимал, но знал — там есть что-то. Не просто история. Что-то, что ждёт. Меня? Или кого-то через меня.

— Вот. — Я кивнула. — Ты тоже это чувствуешь. Это не просто совпадение, Том. Мы с самого детства... как будто слышим одно и то же. Только в разных формах. Ты — в шорохах, я... в другом. Но это одно и то же.

Мы остановились у крыльца. Света в окнах не было. Всё выглядело... слишком спокойно. Слишком тихо.

Я сделала шаг вперёд, а потом обернулась.

— Может, это и есть причина, почему мы оба оказались здесь. Не случайно. И не сейчас. А в этот конкретный момент, когда всё начинает просыпаться. Всё, что так долго молчало.

Он провёл рукой по затылку, будто пытался привести мысли в порядок, но в пальцах была дрожь. Он выглядел как человек, который, сам того не желая, вдруг узнал правду, к которой не был готов — но которой всегда, в глубине, ждал.

— Мы как будто заранее знали, что встретимся. Даже если забыли об этом.

Я кивнула. Тоже с улыбкой — такой, которая держится на сломе. Сильная, но с трещинкой.

А потом мы вместе поднялись по ступенькам к дому Жаклин.

Том постучал в дверь. Аккуратно, но с отчётливым ритмом — как человек, который стучит не первый раз и знает, сколько именно ударов достаточно, чтобы привлечь внимание, но не прозвучать навязчиво. Я прищурилась, вслушиваясь. За дверью было тихо. Ни шагов, ни шелеста, ни звона посуды. Только тишина, такая густая, что захотелось распахнуть дверь просто чтобы разбавить её звуком.

— Может, она спит? — предположила я, хотя в голосе было больше сомнения, чем веры.

— Вряд ли, — буркнул Том, делая шаг назад, чтобы заглянуть в окно. — У неё обычно в это время чай на подходе. И радио гремит так, будто она устраивает дискотеку с 1940 года.

Я хмыкнула, уже поднимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть в щель между занавесками. Дом выглядел вполне живым — ни одного следа тревоги, просто... пустота. Необъяснимая, липкая. Я почувствовала, как ладонь сама тянется к груди — проверить, на месте ли фотография. Всё было на месте, но это движение стало почти рефлексом. Как будто с бумагой у сердца я оставалась привязанной к реальности.

— Может, зашла в магазин? Или к кому-то зашла? — Я оглянулась через плечо, но улица была пуста, тишина разливалась под ногами, как растопленный воск.

Мы уже начали беспокоиться. Том достал из кармана телефон, чуть нахмурившись, как будто этим действием хотел разрубить тишину вокруг нас.
— Сейчас наберу ей, — пробормотал он, уже щёлкая по экрану. — Вдруг не слышит, но телефон рядом.

Он только успел нажать кнопку вызова, как...

— И чего вы у моего дома шепчетесь, как два призрака? — раздался голос прямо у нас за спиной.

Я взвизгнула. Том резко обернулся, чуть не сбив меня плечом, и мы вдвоём уставились на Жаклин, которая стояла позади нас с широкой, совершенно довольной ухмылкой — такой, будто она только что выиграла в шахматы у самой судьбы. На ней была её любимая красная кофта, волосы собраны в небрежный пучок, а в руках — сумка с яблоками. Честное слово, яблоки могли быть и не свежие, но в этот момент выглядели как трофеи триумфального возвращения.

— Ты... — я схватилась за сердце, — ты что, из кустов вылезла?!

— Ага. Там заначка. Секретная. — Жаклин рассмеялась, подойдя ближе. — Я вас увидела ещё издалека, решила поразвлечься. Хотела ещё «бу!» крикнуть, но подумала, вдруг Том в обморок, а кто его потом домой донесёт?

— Да ты нам чуть инфаркт не устроила, — пробормотал библиотекарь, обиженно поднимая бровь, но уголки его губ уже предательски дрогнули. — Я уж думал, тебя утащил твой старый фонограф.

— Он бы и рад, да я тяжёлая. — Жаклин подмигнула мне и поднесла руку ко лбу, будто проверяя, не побелела ли я от испуга. — Ох, девочка моя. Ну не пугайся ты так. Всё хорошо. Вы проходите, чайник почти закипел. И у меня яблочный пирог, хоть и чуть подгорелый. Как я.

Мы рассмеялись — от облегчения, от усталости, от того, что хоть одна вещь в этом дне оказалась такой... обыденной.

Она повернулась к двери, с грохотом отперла старый замок и, чуть толкнув плечом створку, впустила нас внутрь.

— Разувайтесь, не стесняйтесь. У меня ковёр новый, в тон осени. Соседка подарила. Она почему-то решила, что я насовсем сюда переехала. Хотя я, вообще-то, до конца июня тут, потом обратно — к цивилизации и тараканам. Но ковёр хороший, спорить не стала.

В доме было наполнено теплом: старые, чуть вытертые кресла с вязанными подушками, абажур с бахромой, будто из прошлого века, и книги, книги, книги — на полках, под столами, даже на подоконниках, сложенные небрежно, как будто каждую из них она перечитывала совсем недавно. В воздухе стоял запах яблок, ванили и чего-то пряного, что могло быть корицей, а могло быть какой-то её личной специей, известной только ей. Где-то из глубины дома доносился ленивый скрип половиц — словно сам дом потягивался после дневного сна.

Стены были увешаны картинами: не галерейного толка, а душевными — то пейзаж, то странный абстрактный портрет, где лицо угадывалось только если смотреть под углом. На одном из гвоздей висел старый бинокль в потёртом кожаном футляре, на другом — тонкий красный шарф, будто позабытая деталь наряда, которая всё равно вносила свой акцент в пространство.

Жаклин будто сливалась с этим домом — такая же яркая, уютная и немного эксцентричная. Волосы собраны в пучок, но уже успели начать расползаться в стороны. На ней — та самая красная кофта, вытянутая на локтях, но любимая, и легкие штаны с узором из осенних листьев. Она шла по комнате, как хозяйка театра, готовая в любой момент распахнуть кулисы и устроить магическое представление.

— Садитесь, — хлопнула она по дивану, под которым, судя по лёгкому звону, что-то явно хранилось. — А я сейчас всё принесу. Эйра, хочешь чай с мятой или что-нибудь поинтереснее?

— Мяту, пожалуйста, — кивнула я.

— А ты, библиотечный призрак? — она бросила взгляд на Тома.

— Тоже мяту, — отозвался он с лёгкой улыбкой, глядя, как она ускользает на кухню.

— А кто тебе сдает этот дом? — спросила я, обводя взглядом уютную гостиную с вечно живущими книгами и скрипучими полами.

Жаклин выглянула из кухни с двумя чашками, по которым лениво ползли клубы пара.

— Какая-то пожилая женщина. Хозяйка местная, кажется, у неё здесь несколько домов. Она мне тогда всё очень быстро оформила, даже чай предложила. Такая... сухонькая, с голосом как наждачка, но глаза — цепкие, будто всё про тебя уже поняла, ещё до того, как ты рот откроешь.

— Это, наверное, миссис Блейк, — сказал Том, присаживаясь ближе к столу. — У неё два дома на этой улице, она ещё с моим дедом знакома была. Раньше в библиотеке помогала, потом всё на меня перешло. Она знает абсолютно всех здесь — и кто когда родился, и кто когда обманул пчёл, собирая чужой мёд.

Я хихикнула и покачала головой:

— Как ты вообще всё это запоминаешь?

— Просто живу здесь, — пожал он плечами.

Я сделала глоток чая, откинулась на спинку стула и сказала с мягкой улыбкой:

— А у меня самая классная подруга по дому — это Маргарет. Представь, она каждый день поливает цветы перед домом как будто это магический ритуал, и ругается на прохожих, если те наступают на бордюр, будто это её личная граница мира. Но потом всё равно приносит им варенье.

— Да-да, — Жаклин хмыкнула, — Маргарет — это не просто соседка. Это фольклор в тапочках.

— С капроновой сеткой на голове, — добавил Том.

— Но ты поаккуратнее будь с высказываниями, — сказала я, чуть склонив голову к Тому, не с упрёком, а с тёплой полуулыбкой. — Маргарет услышит — потом сожжёт тебя взглядом, и никто не отмоет. Даже дождь. Даже библиотечный.

Том фыркнул, но видно было, что он кивнул это не просто так — он знал, что я не шучу.

— Она ведь боевая, — добавила я, — из тех, кто на грозу может выйти с веником и сказать: «А ну-ка, хватит тут грохотать!» И гроза как-то сразу замолкает.

Жаклин прыснула в ладонь от смеха, откинулась на спинку стула и покачала головой:

— Ну вот, теперь я хочу, чтобы она всерьёз поговорила с погодой. Представляю, как молния в шоке возвращается обратно в облако.

— Нет, правда, — продолжила я, прижимая чашку к ладоням, — у неё такой характер... Вроде добрая, но ты всегда чувствуешь — если что, она врежет. Может не руками, может словом, но так, что до пяток дойдёт. У меня с ней... ну, уважение, знаешь? Как к старой башне: немного жутко, зато надёжно.

Я откинулась чуть назад, растянувшись на скрипучем диване, и перевела взгляд на Жаклин, которая как раз доедала печенье, оставляя крошки на коленях. Она стряхнула их лениво, будто это был ритуал очищения, и я улыбнулась:

— Ну, а ты что? Нашла что-нибудь новенькое для своего репортажа? Какой-нибудь сенсационный подвал или городскую легенду про собаку, поющей в три ночи?

Жаклин оживилась мгновенно, как будто только и ждала, когда её спросят:

— Ну вообще-то... да! — Она выпрямилась, глаза загорелись. — Есть одна тема. Странная. Очень. Слишком даже. И она всплыла совершенно случайно.

Я приподняла бровь, слегка наклонившись вперёд:

— О-о, вот теперь мне стало интересно. Не томи, что за загадка?

— Расскажу. Но позже. Когда ты этого не будешь ждать, — сказала она с многозначительной ухмылкой и потянулась за чайником.

— Это угроза или реклама? — хмыкнул Том, лениво покачивая ногу.

— Это тизер, глупыш, — ответила она, наливая себе ещё чай. — Я ж теперь журналист. Обязана держать интригу.

— Если ты ещё и с музыкальной заставкой войдёшь в дом — я сдаюсь, — пробормотал он.

Я рассмеялась, но в глубине всё же зацепилась за её слова. Потому что этот город уже не раз показал мне, что за милыми фасадами и старыми ступеньками прячется нечто совсем другое. А теперь, судя по выражению лица Жаклин, и она начала это чувствовать.

— Кстати, — сказала я как бы невзначай, но с лёгкой усмешкой, — вы такие тут сидите, милые, как старые друзья. А помните ту ночь, когда Жаклин проснулась в библиотеке и... ну, скажем, была особенно дружелюбна к нашему библиотечному рыцарю?

Том чуть не уронил чашку. Его глаза округлились с таким выражением, будто я вбежала в храм и закричала что-то неприличное.

— Эйра, — прохрипел он с надрывом, будто я предала его и древний орден библиотекарей одновременно.

Жаклин прыснула от смеха, но быстро выровняла лицо, будто вспомнила нечто туманное:

— Подождите... я, честно, плохо помню, что тогда было. Всё как в мареве. Но один момент... — она прищурилась, — мне будто бы запомнился один тёмный красавчик. Высокий, голос — чистый грех.

Я не смеялась. Нет. Я замерла на миг. Мелькнуло ощущение, будто ледяной палец прошёлся по позвоночнику.

Рафаил. Она не вспомнила его имени. Даже не намекнула на что-то конкретное. Только образ — размытый, как эскиз, облитый водой. Он подправил её память. Я почти уверена. Как будто хотел стереть себя, стать просто шепотом в тумане.

— Тёмный красавчик, да? — хмыкнула я, пытаясь взять себя в руки. — Ну, возможно, он и не был настоящим. Может, это был твой архетип — соблазн в тени.

Жаклин хихикнула:

— Ну, если это и был архетип, то пусть возвращается. Хотя бы во снах.

Том кашлянул и немного поёрзал, явно не зная, куда деть руки. Он бросил на меня взгляд, полный просьбы сменить тему, и я сжалилась.

— Да ладно вам, я просто подкалываю, — улыбнулась я и хлопнула его по колену. — Не красней, воин. Мы же всё по-доброму.

Разговор затих так же неожиданно, как начался. Мы просто сидели, каждый в своём тёплом молчании. За окном вечер уже окутал улицу плотным одеялом. Лампа над головой потрескивала, как будто дремала.

Я чуть сдвинулась на диване — и в этот момент под футболкой, где лежала фотография, почувствовала еле заметный укол. Будто бы иголочка памяти ткнула прямо в кожу. Не больно, но ясно. Я вздохнула, провела ладонью по груди, поверх ткани, и поняла: всё. Время стекло. Пора домой.

— Нам пора, — сказала я вслух, сама удивившись, как уверенно это прозвучало.

Том кивнул, будто ждал. Жаклин нехотя встала, проводила нас до двери, всё ещё улыбаясь, но в глазах у неё была та самая грустинка, что бывает у людей, которые не любят прощаний даже на одну ночь.

— Возвращайтесь аккуратно, — сказала она, обнимая меня на прощание. — И если что — вы знаете, где меня искать. Ну, если я не спрячусь, конечно.

Мы посмеялись. Том тоже обнял её на прощание, коротко, но по-доброму.

Ночной воздух ударил по лицу бодро, с ароматом влажной травы и костра где-то вдалеке. Мы с Томом шли рядом, не спеша, словно продолжая разговор, который уже состоялся без слов.

И в этой тишине, с лёгким уколом под кожей и тёплой памятью о вечере, я вдруг почувствовала: будет сложно. Будет страшно. Но всё идёт, как должно.

А пока — просто вечер. Просто город. Просто мы.