Ad infinitum
Уже дома омежьи руки привычно готовят ужин, автоматически верно дозируя и отбирая необходимые продукты. А Чимин думает. Механически натирает сыр на крупной терке и вспоминает, раз за разом прокручивая недавние события. Готовит мясной соус и анализирует, становясь на сторону Юнги. Омега чувствует внутреннее шевеление едкого кома осознания, готового вот-вот вскрыться горькими, солеными дорожками, и отправляет стеклянный противень в духовку.
Мягкая струйка ароматного пара поднимается над пастушьим пирогом...
Любимым блюдом альфы...
Первые слезы раскаянья крупными росами повисают на омежьих ресницах. Небеса, он так виноват перед Юнги... Но... но ведь еще можно все исправить... Ведь так? Омега срывается, бежит прочь из комнаты, из квартиры и замирает на мгновение у чужой двери. Всего на миг, чтобы перевести дыхание, успокоить рвущееся наружу сердце... Он стучит. Раз. Другой. Третий. Тишина... Разбавленное оглушительным звоном падающих слез молчание... Спешно стерев рукавом соленые дорожки, Чимин сползает спиной по входной двери альфьей квартиры.
Он подождет его здесь. Он дождется возвращения Юнги.
Юнги не приходит...
Не в течение вечера, не возвращается альфа домой и ночью. Он впервые не появляется, чтобы проводить Чимина на работу... Омега устало разгибает затекшие ноги и медленным шагом бредет в свою квартиру. Он скорее действует на автопилоте, чем пытается вникнуть в выполнение привычных, рутинных дел. Душ. Скорые гигиенические процедуры. Горький вкус крепкого кофе. Спешные сборы. Спустя десять минут Чимин покидает пределы своей квартиры. Он нерешительно топчется на пороге, не осмеливаясь уйти окончательно, — ведь тлеет робким огоньком, не отпускает наполненное надеждой: «А вдруг?» Вдруг именно сейчас по лестнице раздастся глухой топот знакомых шагов и Юнги придет... Хотя бы чтобы провести их ставшими привычными за последние недели ритуалы.
Юнги не приходит...
— Явление панды народу!
С легкой подачи Тэхена, прибытие Чимина на работу и сегодня не остается незамеченным коллегами. Друг, правда, следом, зло поджав губы, поспешил отвести Чимина в сторонку, выпытывая, что же послужило причиной таких внешних изменений в омеге.
— Все в порядке. — Дрожащие губы стараются быстрее, словно забрало натянуть улыбку. — Просто не выспался...
— Да? — Тэхен не отводит испытующего взгляда, не веря ни на йоту. — Уверен, что все хорошо, и угрозы с подвешиванием альфьих хуев на сучья выполнять не нужно?
— Нет-нет, что ты! — Чимин спешит опустить взгляд, не выдерживая чужих участия и сострадания. — Все прекрасно.
— Ну смотри. — Ким, решая временно отступить, сжимает ладонями поникшие плечи друга. — И, Чимини, помни, если что — я... мы с Итаном рядом. Мы всегда на твоей стороне...
— Спасибо, Тэ, — тихо роняет омега, спасаясь позорным бегством на свое рабочее место.
Но Тэхен не отстает. Будто нарочито, часто появляется в поле зрения Чимина, стараясь как можно чаще втянуть его в разговоры.
Словно Чимину есть до них дело. Есть дело хоть до чего-нибудь.
Но до банального простые беседы: о состоянии пробок на дороге в направлении дома омеги, об обещанных начаться на ближайших выходных дождях или о внезапном кризисе нехватки канцелярии в бухгалтерском отделе — возымели свои плоды. И желающий забиться в дальний темный угол Чимин одержим теперь еще одним чувством — он хочет избавиться от мешающего его тихим страданиям друга. Хоть на время. Хотя бы на обеденный перерыв.
Естественно, у него ничего не выходит, и, перехваченный Тэхеном на пути к бегству, омега идет с ним в ближайшее кафе.
Время отдыха закончено и буксируемый трещащим без умолку Тэхеном Чимин откровенно хочет послать друга на "три веселых". И, наверное, он так бы и поступил, если бы не два «но»: боязнь обидеть омегу — ведь Чимин понимает истинную причину болтливости друга; и уверенность, что стоит ему открыть рот, как он неприменно расплачется, а уж тогда разговоров точно будет не избежать.
— Мистер Дэниел! — приветствует начальника охраны Тэхен, пока Чимин тонет в очередном витке внутренних терзаний. — День паровоза, вроде бы, не сегодня, а вы так дымите? В нашем сонном царстве что-то случилось?
Альфа кивает и глубоко затягивается, превращая половину сигареты в жалкий окурок:
— Вы не поверите. Но сейчас такое было... — И отправленный в короткий полет до ближайшей урны бычок не успевает закончить пируэт, как альфа вновь прикуривает. — Вашего Колоко... то есть мистера Бенджамина полиция под белые ручки увела.
— Да ладно... — присвистывает от удивления омега. — А из-за чего? Что-то случилось?
— Оказывается, он подкатывал шары... приставал к омеге-практиканту. Ну тот, который темненький такой. — Тэхен в ответ утвердительно кивает, а Чимин впервые за день заинтересованно поворачивается в сторону мужчины — неужто Колокольчик получил по заслугам? — Парень-то не из робкого десятка оказался: все заснял-записал и в участок направил. Вот полисмены и приходили детали уточнит... А другие омеги с вашего этажа, как услышали о причине их прихода, так к показаниям практиканта и подключились: мол, Бенджамин тоже к ним домогался и угрожал. Представляете? Наш Колокольчик — и домогатель! Вот от кого-кого, а от этого любителя Рождества не ожидал. С виду такой положительный альфа! — Тэхен сочувственно кивает чужому разочарованию в людях, а Чимин не сдерживает едкую усмешку, постепенно перерастающую в искреннюю улыбку. — И увели вашего шефа для разбирательств и вынесения приговора. А харассмент — это вам не шутки. Упекут его на несколько лет как миленького, да еще и в прессе обхаят.
Перекинувшись еще парой фраз, омеги прощаются с начальником охраны, оставляя его уничтожать запас никотина в одиночестве. И впервые за сегодня Чимин даже отвечает на замечания Тэхена чем-то длиннее стандартных междометий. Так продолжается недолго.
Базилик...
Жадно прядя, чуткий нос ловит то, чего здесь быть никак не должно. Омега обеспокоенно оглядывается, кружит вокруг своей оси в поисках одного единственного источника – альфы, но натыкается взглядом лишь на выброшенный в урну букет эустомЕще встречаются названия: лизиантус, техасский колокольчик, ирландская роза. Значение цветка эустома заключается в ее названии. Произошло название от греческого слова «Эу», что значит «прекрасный», и «Стоум» — «ротик», «уста». Полностью переводится как «прелестный рот». Значение разнообразно, помимо общих: преданности, верности, дружеских чувств, симпатии, спокойствия, гармонии — на символизм цветка еще влияет и цвет.Словно завороженный, Чимин приближается к безжалостно оставленным красно-розовым бутонам, бережно извлекая их оттуда. Прекрасные уста... Искренние чувства... Любимые цветы Чимина... Возможно, это знак, что сегодня ему наконец-то удастся объясниться с Юнги?
Восторгаясь красотой букета, омега совершенно не обращает внимания на лежащий на дне урны пригласительный билет.
Воодушевленный юноша спешит домой — у него слишком мало времени для подготовки к, наверное, главной встрече в его жизни. Чимин с особенным старанием наводит внешний лоск, прикрывая ажурный боди легким атласным халатиком.
Омега все время прислушивается к происходящему за пределами его квартиры, но хлопок соседской двери становится неожиданным выстрелом. Предвкушающе замерев на долгие мгновения, он подлетает к зеркалу: проверяет макияж и прическу. Поправляет легкую ткань атласной накидки, кокетливо оголяя плечико, готовясь выходить.
Ритмичные, звонкие шлепки голой кожи об кожу обесцвечивают мир, оставляя лишь мутную, расплывчатую картинку. Они резко выбивают почву из-под омежьих ног, валят на пол, давят камнем на грудь, забирая кислород и возможность дышать, белым фосфором выжигают все живое внутри...
Наверное, именно так ощущается предательство? Только был живым человеком: мог улыбаться, мечтать, говорить... Всего секунда — и этого больше нет... Нет возможностей. Нет желаний. Нет тебя. Так, просто пустая оболочка с безжизненными глазами и могильником вместо души...
Утро. Новый день. И черно-белый, безвкусный мир. Даже американо утратил свою привычную вязкую горечь. Душ. Гигиена. И быстрые сборы. Пять минут — и Чимин выходит из своей квартиры. До странного смешно: если все продолжится в том же духе, то на работу он вскорости будет собираться за мгновения.
По расширившимся глазам Тэхена при виде его, Чимин понимает, что превзошел даже вчерашнего себя. Как бы дедуля сегодня описал его внешность? «В гроб краше кладут»? «Зеркальце от красоты твоей с утра не треснуло»? Похуй. Хотя нет, было б все равно — толченое стекло по венам бы не растекалось...
— Чимин...
Тихий голос, мягкое прикосновение, и прорванная плотина со стороны Пака безудержно выливает в дружеское плечо все скопившееся за последние дни.
— Вы почему еще здесь? — отлепляет омег друг от друга кадровик. — Два часа до начала выставки, а вам еще добираться.
— Мистер Бигль, — сипит, словно при простуде, Чимин, — извините, но я не смогу пойти. Мне нездоровится.
— Чимини, мальчик мой, — участливо похлопывает младшего по плечу омега, — извини, но приказ уже подписан руководством. И теперь причиной неисполнения может быть только смерть. Ты хоть сегодня и выглядишь не очень, но все же под эту категорию не попадаешь. — Мистер Бигль достает из папки конверт, вручая его Тэхену. — Так, ребятки, здесь билеты и сумма на транспортные расходы. Жду хороших новостей и повеселитесь там.
🧁 🧁 🧁
Они приезжают вовремя, даже за несколько минут до официального начала, и плетутся в самый конец длинной вереницы желающих прикоснуться к прекрасному. Палящее солнце нещадно избавляет от лишней влаги в организме, понижая и так находящееся на нуле настроение до минуса.
Открытие задерживается, и, гневно обмахиваясь выданным им конвертом, Тэхен распекает чужую пунктуальность и организованность. В контексте их отсутствия. За лишние пять минут ожидания омега успевает пройтись даже по странному псевдониму фотографа и ломающему язык названию выставки. Ad infinitum... Вот же позер. Чимин же, напротив, молчит, безвозвратно сминая, с силой стискивает свой билет и смотрит в одну точку. Он боится, что если разожмет пальцы или отведет взгляд от неглубокой выемки в тротуаре, то окончательно потеряет связь с рассудком.
Двери Луизотти приветливо растворяются, начиная плавно запускать пришедших, медленно подбираются к друзьям. Обволакивающая прохлада в контрасте с улицей вынуждает юношей, зябко поежившись, тут же растечься в довольном стоне. На входе в выставочные залы парней встречает галерейный смотритель. Дав краткие напутствия по просмотру фотографий и вручив программку мероприятия, омега чопорно приглашает парочку пройти дальше. Сначала им предстоит самостоятельный осмотр-знакомство с работами, потом брифинг с MY и повторный осмотр. Омеги, согласно кивнув, движутся в указанном направлении.
Первая фотография встречает посетителей ярким солнечным пятном на серой стене. Лицо модели размыто, и все внимание невольно переключается на радужные блики, застрявшие в волосах юноши, словно распавшаяся на мелкие кристаллы бриллиантовая диадема, искрящаяся в лучах света.
На следующем фото — та же локация, та же модель, но фотограф акцентирует внимание на небольших, унизанных серебряными колечками пальчиках, сжимающих книгу...
Тэхен, бросив мимолетный взгляд на работу, устремляется дальше, а Чимин замирает. Он уверен, что точно такое же колечко есть и у него... Это подарок, сделанный родителями на его совершеннолетие.
Подарок, выполненный по индивидуальному заказу...
— Не может быть... — беззвучно шепчут пухлые губы, и омега теперь с жадностью рассматривает каждое изображение.
Ни на одной фотографии нет цельного, неразмытого изображения модели, но с уверенностью можно сказать, что на фотографиях представлен только один человек. На каждом снимке акцентируется внимание смотрящего на каком-то кусочке, единственном фрагменте чужого тела, который превалирует над остальными: волосы, губы, глаза, пальцы... Автор словно подталкивает зрителей, — только изучив каждый фрагмент, только рассмотрев каждую деталь, можно получить цельное изображение.
Познать, что для фотографа — ad infinitum.
Чимин мечется по залу, бросается от одного снимка к другому. Зрачок лихорадочным блеском заполняет радужку, а омега, облизывая пересыхающие от волнения губы, безмолвно шепчет после каждого рассмотренного изображения: «Не может быть...» Пока упрямая логика, усмехаясь, подтверждает: «Может».
На каждом снимке, на каждом кадре запечатлен не кто иной, как он — Пак Чимин. Это его руки, глаза и губы столь красочно и любовно изображены на фотографиях...
И омега не понимает: откуда, как и, главное, когда он успел познакомиться с MY. Ведь юноша даже не помнит, чтобы кто-то снимал его со стороны единожды, не говоря о целой подобной коллекции...
— Неужели это... — шепчут губы, замолкая; он даже додумать не решается, не то чтобы сказать вслух.
— С кем я могу поговорить о приобретении этой фотографии? — раздается высокомерный омежий голос у фотографии с яркой и искренней улыбкой.
— Работы не продаются, — тут же звучит холодный ответ.
Голос совершенно не ожидаемый. Он не тот. Он звучит иначе — колючими высокими нотками.
Голос чужой.
Нет-нет-нет, юноша хочет закрыть уши, крепко зажмурить глаза и отчаянно замотать головой — Чимин просто не мог так ошибиться с личностью фотографа.
— Ох, MY, — лебезит та же омега. — Я дам вам тройную цену.
— Я не он, не MY, — вежливо улыбается альфа. — Я его менеджер — Чон Хосок. Работы не продаются ни при каких обстоятельствах.
— Я бы хотел поговорить по этому вопросу с творцом, а не... — настаивает омега, окидывая мужчину пренебрежительным взглядом, — каким-то посредником.
— Поверьте, для вашего же спокойствия, не стоит. — Хосок не убирает с лица вежливой, но холодной улыбки. — Ответ не изменится, но вас, бонусом, еще могут не совсем культурно направить и в «пеше-эротическое» приключение.
Громкое фырканье и показное цоканье каблуков служит ответом альфе.
— Чимин? Вот так встреча! — Хосок сам подходит к омегам, окидывая парочку любопытным взглядом. — Если честно, не ожидал вас здесь увидеть. — Альфа протягивает руку мнущемуся за спиной Пака омеге, представляясь: — Чон Хосок — менеджер и друг фотографа MY.
— Ким Тэхен. — Омега протягивает ладонь, сжимая чужую в ответном рукопожатии. — И, как я понимаю после увиденного, друг омеги фотографа MY.
— Догадались все же? — весело хмыкает альфа.
— Это не так сложно, — продолжает отвечать за друга Ким. — Вряд ли в Лос-Анджелесе найдется еще один альфа, имеющий столь неограниченный доступ к натуре Пак Чимина. Только возникает один вопрос: для чего все это?
— Вы видели название? — спрашивает альфа, разворачиваясь к Чимину.
— Да, — еле слышно произносит он, кивая.
— А перевод? — мужчина прочищает горло, осматривая омег. — Перевод вы знаете? — Оба юноши отрицательно машут головами. — Ad infinitum — до бесконечности... — Чимин замирает и, кажется, не дышит, поглощая каждое услышанное слово. — Уж не знаю, каким местом Юнги думал, все же натуралисту перейти в портретный жанр — это довольно рискованный проект. Но с самой первой встречи он был буквально одержим вами, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Вы — его бесконечность, Чимин. Да он всю выставку эту организовал, лишь чтобы признаться вам!
— Как? — хрипит Чимин, смаргивая выступившие слезы. — Юнги никогда... никогда меня не фотографировал. Во всяком случае, я этого не замечал.
— Думаю, о своих методах он должен рассказать вам сам.
— Не расскажет. — Голос омеги постепенно сходит на нет, произнося неотвратимое: — Мы поссорились. А после вчерашней ночи — и вовсе расстались.
— Как, проторчав в офисе всю ночь, Юнги умудрился что-то натворить? — Брови Хосока недоуменно сползаются к переносице.
— Он был не в офисе, — шепчет омега. — Он развлекался в своей квартире... Не один... с омегой.
— Чимин, — неловко мнется Хосок, — мне неудобно признаваться... да и, возможно, вы не поверите, но вчера ночью в квартире Юнги был не он, а я... И как вы смогли понять, я был не один.
— Нет-нет, — качает головой омега. — Не оправдывайте его. Да я и сам, наверное, виноват в этом.
— Я не оправдываю. В моем доме сейчас ремонт, и я вынужденно живу с родителями. — Мужчина неловко чешет бровь. — Понимаете, не пристало альфе моего возраста и статуса приводить омег в свою бывшую детскую комнату. Вот Юнги в свое отсутствие и идет мне навстречу, сдавая гостевую спальню. А вы, кстати, откуда знаете о вчерашнем?
— Чимин знает обо всех его похождениях, — встревает Тэхен, горделиво складывая руки на груди. — В их доме крайне тонкие перегородки.
— Черт, — задумчиво тянет альфа, — то есть все разы... И вы думали, что это Юнги?.. Будь я проклят, только не говорите ему ничего! — Хосок бросает на омегу молящий взгляд. — Он меня точно убьет. Чимин, все те разы был не Юнги, а я. Ваш альфа вляпался в вас практически сразу после возвращения из долгосрочной командировки и иные варианты даже не рассматривал.
— Чимин, я думаю, он прав, — вдруг задумчиво тянет Тэхен, замечая, как друг неверующе качает головой. — Сам подумай: те, кто посвящают выставки одному, не будут ебать кого попало по ночам.
— Тогда... тогда. — бормочет Пак, кожей осязая, как огромная волна облегчения проходится по всему его существу. — Мне нужно скорее к нему, все объяснить...
— И, Чимин, вам стоит поторопиться. — Хосок, перехватив омежий локоток, направляет юношу в сторону выхода. — Здесь, в Лос-Анджелесе, работа над проектом завершена... А раз вчера примирение не удалось, то Юнги здесь и не держит ничего больше, и сегодня вечером он, скорее всего, улетит.
— Что?! — Чимин в ужасе останавливается, прикрывая ладошкой рот. — Какой аэропорт?
— С вертолетной площадки своего офиса. — Альфа что-то быстро чиркает в блокноте, вырывая из него лист. — Вот, это адрес. Вылет запланирован на восемь вечера. Надеюсь, вы успеете.
Чимин, выхватив бумажку, вихрем вылетает из галереи.
— Я прикрою тебя на работе, — кричит вслед Тэхен. Чимин, не оборачиваясь, показывает большой палец.
Хотя работа — это последнее, что сейчас тревожит омегу.
🧁 🧁 🧁
Охрана на ресепшене указанной в адресе высотки омегу не пропускает, раз от раза игнорируя или разбивая все его ухищрения. Получив очередной отказ, Чимин вылетает на улицу, раздосадованно ероша волосы. Черт, и как он мог забыть забрать телефон из ремонта? Хотя какая разница: есть у него гаджет или нет, во второй раз он подобного не допустит. В этот раз Чимин обязательно не опоздает — он найдет способ попасть на крышу до двадцати часов.
Стимулируя мозговые клеточки нервными прохаживаниями взад-вперед, омега крутит головой в поиске идей или возможных решений. Мойщики окон на двадцатом этаже выглядят очень перспективно... Эх, если бы он только занимался промышленным альпинизмом. Злость на собственную лень и ускользающую возможность придают ускорения, заставляют расширить кругозор и заглянуть за угол здания.
У черного входа курит одетый в форму уборщика омега...
Пара улыбок, несколько стодолларовых купюр — и Чимина пропускают внутрь, боязливо озираясь, проводят к пожарному проходу, аргументируя отсутствием камер наблюдения на этом участке здания.
Чимин с опаской смотрит на постепенно исчезающую вверху спираль лестничных пролетов и нервно сжимает кулаки. Что такое шестьдесят этажей на пути к счастью для влюбленного сердца? Всего лишь незначительное препятствие! С такими оптимистичными мыслями юноша начинает покорение первой высоты...
Оптимизм и жизнеутверждающая позиция теряются где-то между семнадцатым и двадцать третьим этажом. Но, упрямо переставляя уставшие ноги, Чимин, значительно замедлившись, продолжал продвигаться вперед. Небеса, какой же он идиот: посмеивался, не сочувствовал участникам «Самого большого неудачника»спортивное реалити-шоу, в котором участники с избыточным весом делятся на команды и стараются похудеть, выполняя рекомендации тренера. А затянуть себя, гораздо более миниатюрного, чем люди, страдающие лишним весом, на такую высоту ой как непросто.
Сорок седьмой этаж ознаменовался коротким привалом и полной потерей чувствительности ниже пояса. Омега, привалившись спиной к стене и жадно глотая воздух, клятвенно обещает начать посещать спортзал. Стерев пот и без того мокрым рукавом рубашки, Чимин смотрит на часы: без четверти восемь. У него осталось не так много времени. Буквально выметая изо всех закоулков своего организма остаточные силы, омега устремляется вверх. Благо фамильное упрямство еще осталось при нем...
Медленный отсчет последних ступеней. Невысокий порог. Все. Толкнув заветную дверь, омега вываливается на крышу, истошно дыша и продолжая висеть на ручке. Шум в ушах постепенно спадает, а дыхание частично приходит в норму, — Чимин уже может различать иные, кроме грохочущего где-то в горле сердца, звуки.
Лопасти вертолета нещадно рвут воздух, а значит, нет времени жалеть себя. Чимин выпрямляется, готовясь к последнему рывку.
Шаг.
Другой.
Третий.
Поворот за вентиляционную шахту.
И омега видит до боли знакомую спину, неспешно удаляющуюся от него... Чимин бросается следом, истошно крича:
— Юнги!
Неготовые к такой скорости ноги не делают и шага, с силой роняя своего хозяина на бетонное покрытие.
Чимин силится встать, но выдавшее свой максимум тело отказывается подчиниться. Больно... Но муки от ушибленных коленей не идут ни в какое сравнение с теми, что разрывной пулей изнутри растерзывают сердце на мелкие ошметки.
— Юнги! — только и может прокричать давящийся слезами омега.
А потом снова и снова повторять имя любимого человека.
Безрезультатно...